Приказной язык московского государства (42042)

Посмотреть архив целиком

Министерство образования Республики Беларусь

Белорусский государственный педагогический университет им. М.Танка










Приказной язык московского государства.





Выполнила студентка 4 курса

факультета русской филологии

гр.44

Петрова Рената Леонидовна


преподаватель:

Трутько Виктория Вячеславовна





Минск, 2008г.





В Московской Руси сложилось типичное для средневековья, для эпохи до формирования нации «двуязычие», господство в письменности церковного, «куль­тового», далекого от живой речи языка. На Руси не было еще в то время условий для создания литератур­ного языка, который обслуживал бы нужды литературы, науки и имел бы народно-разговорную основу: эти функции выполнял церковно-книжный, культовый язык. Русская нация в этот период еще не сложилась.

Другая особенность развития русского литературного языка в это время связана со своеобразием русского исторического процесса, а именно с тем фактом, что еще в недрах фео­дализма, до образования нации и «национальных связей в собственном смысле слова» в России сформировалось сильное централизованное государство. И хотя процесс образования централизованного государства завершился только во второй половине XVI в., при Иване Грозном, «первые кирпичи величественного здания русского цент­рализованного государства заложили еще отец и дед Ивана Грозного, великие князья московские и «государи всея Руси» Василий III и Иван III, а своими истоками объединение Руси уходит еще к более далеким време­нам, ко временам Дмитрия Донского и даже Ивана Даниловича Калиты, когда начала возвышаться Москва, впоследствии объединившая все русские земли».

Самый факт возникновения на северо-востоке Руси в этот период сильного централизованного государства способствовал развитию еще до образования великорус­ской нации наряду с книжно-литературным языком и другой разновидности русского письменного языка — делового («приказного», от названия канцелярий — при­казов) государственного языка Москвы, общепонятного и тесно связанного с живой народной речью. Здесь, не­сомненно, сказалась и традиция делового языка киев­ского периода, с которой, очевидно, связаны и некоторые архаические, элементы в деловых документах Москвы. Однако в целом деловой язык Московского государства не может выводиться из этой традиции: он развивался на основе живого московского говора XIV—XVII вв. Важно отметить еще одну черту делового языка Мо­сквы— его общегосударственный характер и значитель­ную степень обработанности и нормализованности. Этот язык противопоставлен не только книжному церковно­славянскому, но в значительной мере и языку местных деловых письменностей, отражавших диалектную раз­дробленность языка феодальной Руси. Наличие мощного централизованного государства, даже при отсутствии еще подлинных национальных связей, обусловило победу московской нормы делового языка над местны­ми, областными тенденциями в письменности: это сказалось в постепенном вытеснении в деловой письмен­ности других городов диалектных черт, что свидетель­ствует о том, что примерно к XVI в. московский приказ­ный язык «становится единым общегосударственным языком Московского царства» .

Деловой язык Московской Руси основан на живой речи, на живом московском говоре. Московские грамоты и другие памятники деловой письменности фиксируют появление в языке складывающейся в тот период вели­корусской народности новых слов, не известных языку более ранних эпох. Так, исследователи приводят слова крестьянин (ср. более раннее смерд, сохранившееся в рассматриваемый период в новгородских грамотах), пашня, платье, кружево, камка, ожерелье, атлас, бархат, мельник, лавка, деревня, изба, алтын, деньга (но не раннее куна), стрелок, блюдце, бадья, бугай, пуговицы и др.; среди этих слов есть и тюркизмы, проникшие в живую речь русских людей (например, алтын, деньга).

Отчетливо обнаруживается близость делового языка к народно-разговорной речи в грамматике. Анализ па­мятников этого рода рисует выразительную картину развития грамматической системы русского языка. Так, в приказном языке воплощена новая, складывающаяся в этот период в народном языке система склонения су­ществительных, что отражено в фактах унификации разных старых типов склонения, в выдвижении рода как основы для новой группировки существительных, в отсутствии категории двойственного числа, отсутствии особой звательной формы, в росте форм родительного и местного падежей на («много прохладу», «на бере­гу») и др.

Широкое употребление в приказном языке старых форм дательного, творительного и мест­ного падежей множественного числа на ом, ы, Ѣх (ех) наряду с новыми на ам, ами, ах, не противоречит этому положению, если при­знать, что эти старые формы существовали в то время еще и в живом языке; если же считать это предположе­ние ошибочным, то старые падежные формы на ом, ы, Ѣх придется отнести за счет влияния книжного языка и старых традиций на приказный язык.

В приказном языке отчетливо выражена новая система про­шедшего времени глагола — без аориста и имперфекта, с универсальной формой прошедшего времени, развив­шейся из старого перфекта. Известно, что перестройка системы прошедшего времени тесно связана с утверждением видовых значений глагольных основ, с оформле­нием четкого противопоставления совершенного и несовершенного вида, наметившегося еще в глубокой древности, но получившего развитие только после утраты аориста и имперфекта и окончательно установившегося, очевидно, к XVII в. Естественно, что в приказной речи этот процесс мог найти несравненно более четкое выра­жение, чем в книжно-литературном языке, где развитию этих видовых отношений препятствовала искусственно сохранившаяся система старых времен. В связи с этим находится и широкое развитие в деловой речи XVI— XVII вв. глаголов многократного вида на -ыва, -ива. Приказный язык отразил также процесс образования деепричастия из нечленных причастий, причем господ­ствует русская форма на -чи, -че, а не книжная на -ще. Точно так же и во всех почти остальных категориях, где церковнославян­ская, или старая, форма противопоставлена русской, или новой, как книжная — живой, деловая письменность отчетливо демонстрирует господство живых форм.

В синтаксисе приказного языка отмечают такие свойственные и ранее для киевского периода черты живого языка, как господство старых народно-разговор­ных так называемых паратактических форм связи, где различные смысловые отношения между предложениями выражены простым присоединением их друг к другу с помощью союзов и, а, иногда с указательными место­имениями и повторением определяемого слова, частые повторения предлогов (например, «у игумена у Саввы», «из их села из Федоровского», «в мою отчину в Яро­славль», «за мерин за гнедой» и т. д.), именительный прямого объекта при инфинитиве (типа «отсечь рука», «дать полтина» и под.) и ряд других явлений.

В то же время, однако, приказный язык — это не про­стое «зеркальное» отражение бытовой речи, это язык, подвергшийся определенной литера­турной обработке и нормализации. Этот факт нашел выражение уже в орфографии памятников деловой письменности. Известно, что бытовое произношение вообще заметно отразилось в орфографии письменных памят­ников этого периода; к такого рода «фонетическим» на­писаниям можно отнести, например, многочисленные случаи отражения ассимиляции и диссимиляции соглас­ных типа слатко, зделать, здесь (вместо этимологически правильного с перед д), хто, написание во и ва вме­сто го в родительном падеже прилагательных и место­имений и др.; при этом надо заметить, что такого рода отклонения от старых, «этимологических» написаний встречаются не только в деловой письменности, но, хотя реже, и в произведениях книжной литературы, отражая некоторую орфографическую пестроту письменного язы­ка того времени вообще. Однако для большинства кате­горий такое нарушение традиционных орфографических норм вовсе не является сознательно и последовательно проведенной линией, как это имеет место в области форм; в отдельных случаях наблюдается определенное ограничение в отражении особенностей произношения; например, замена с через з перед звонкими соглас­ными вполне обычна в приставках и предлоге с, но озвончение согласных в корнях на письме отражается сравнительно редко и непоследовательно, переход груп­пы кт в хт часто в слове хто (кто), причем далеко не во всех деловых памятниках, но редко в других слу­чаях и т. д. Ряд особенностей живой московской речи в орфографии приказной письменности отражается сла­бо и случайно. К этого рода явлениям можно отнести и такую яркую черту, как аканье, занесенное в Москву выходцами с юга и закрепившееся в XVI—XVII вв. в московском говоре. Разумеется, написания, свидетель­ствующие об аканье, встречаются нередко в различных памятниках делового письма (по этим написаниям мы и узнаем о наличии такого произношения в Москве этого времени), но они являются лишь следствием невольного отклонения от традиционной «окающей» орфографии, ошибками писца. Это особенно ясно применительно к печатным произведениям деловой письменности; так, в Уложении 1649 г. аканье и яканье отразились в мини­мальной степени. Возможно, что закреплению аканья в орфографии препятствовала традиция окающего цер­ковного чтения. Как бы то ни было, орфография приказ­ных документов, как рукописных, так и в особенности печатных, не разрушает традиционную, сформировав­шуюся в церковно-книжной литературе орфографию, хотя и отличается кое в чем от нее. Можно указать и другие элементы «московского просторечия» XV— XVII вв., не закрепившиеся в приказной речи, хотя в целом она основана на этом просторечии. «Раз­говорная речь московского люда с середины XVII века,— замечает П. Я.Черных,— характеризовалась целым ря­дом особенностей, отличавших ее не только от книжного церковнославянского языка, но даже от языка москов­ских приказов..., сложившегося на базе этого москов­ского просторечия».


Случайные файлы

Файл
8027-1.rtf
4302-1.rtf
12657.rtf
59568.rtf
118666.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.