Мошенничество как имущественное нарушение (29193)

Посмотреть архив целиком













Реферат


МОШЕННИЧЕСТВО КАК ИМУЩЕСТВЕННОЕ НАРУШЕНИЕ


Уголовное правосудие государства направлено против виновного действия человека, посягающего на охраняемые уголовным законом отношения. Юридическая виновность лица и есть предмет уголовного правосудия, а те отношения, на которые она посягает, образуют предмет преступления. Эти условия взаимно проникают одно в другое; для применения карательной деятельности необходима виновность лица, но она не имеет юридического значения (а разве только моральное), если не направляется против отношений, стоящих и могущих стоять под охраною юридического закона.

Предмет нарушения есть таким образом существенный элемент преступления; от большей или меньшей важности его для государства зависит и определение меры вреда, наносимого преступлением, т. е. преступность действия. Отсюда следует: а) что обусловливать наказуемость деяния исключительно способом его выполнения значит нарушать гармонию уголовного правосудия « другими сферами права, имеющими все одну общую задачу— охранение правоотношений; б) что предметом преступления могут быть только такие отношения, охранение которых важно для государства, как организма юридического. Все лежащее вне этой сферы, всякое вторжение в нравственность и религию, поскольку оно не затрагивает задачи государства служить упорядочению внешнему, должно быть выделено из карательной области. Забывая это начало, прежде считали возможным наказывать всякий лживый поступок, хотя бы совершающий его не посягал ни на какие правоотношения. Наконец, так как правоотношения по своей относительной важности могут быть чрезвычайно различны, а точное определение ее необходимо для разрешения вопроса, как должен относиться закон к тому или другому действию, то в) необходимо избегать, чтоб указываемый законом предмет преступления обнимал различные по своей важности правоотношения и стараться для каждого отдельного преступления отвести особое правоотношение. Только при этом условии можно определить, какой вред приносит преступление государственному правосостоянию. — Это необходимо и для того, чтоб общество имело возможность стать в наиболее правильное отношение к наказанному за известное преступление; назвав то или другое лицо вором по судебному приговору, государство дает возможность заключить отсюда, какая сторона его деятельности заслужила порицание и в чем его следует опасаться; если же преступление будет обнимать массу разнообразных нарушений, то судебное название его не даст обществу никаких полезных указаний относительно определенной личности и даже может послужить во вред обвиненному— так как за ним по неточности названия могут предполагать большее преступление, чем на самом деле совершенное, — или обществу при противоположном предположении.

Вот причины, почему нарушения обманом чужих имущественных прав составили самостоятельную группу преступлений, поставленную рядом с кражей, насильственным взятием имущества и преступным удержанием его, между тем как прежде во многих странах распространяли предмет его и на другие нарушения. При чем (независимо от права на истину) обыкновенно опирались на те соображения, что вместе с имущественными государство должно охранять и другие правоотношения; замечание—вполне верное, но из него вовсе не следует, будто из обмана должно создать преступление, обнимающее все возможные нарушения; государственная обязанность, напротив, будет выполнена гораздо целесообразнее, если законодатель разобьет обман на несколько отдельных преступлений с особым предметом для каждого из них и таким образом установит мошенничество как нарушение имущества посредством обмана.

В вопросе о мошенничестве русское право исстари держалось этих начал. Предметом его оно признавало только чужое имущество. Но в XVIII ст., вследствие развития системы правительственной опеки и под влиянием германской доктрины, в которой играло важную роль формальное преступление falsum, в нашем праве параллельно с мошенничеством начинают появляться лживые поступки, наказуемость которых определялась характером способа действия независимо от большей или меньшей важности нарушаемых отношений. Говоря языком немецких криминалистов, предметом преступления здесь стало право па истину, а не те конкретные отношения, которые важны для государства как организма юридического. Лживые поступки были исключительно преступлением лиц привилегированных состоянии. Но закон, как бы сознавая неуместность «лживых поступков» в кодексе, даже не определил за них наказания, а в 1845 г. и совершенно отказался от этой беспредметной рубрики.

Право на истину как предмет наказуемого обмана.

Еще глубокая древность занималась вопросом, обязан ли один человек говорить другому истину или не обязан. Антипатр, ученик стоика Диогена, является горячим защитником этой обязанности, полагая, что исполнение ее может быть даже вынуждаемо законом положительным. Природа создала всех людей для общества, говорит он, и потому каждое лице обязано делать для другого все полезное, а не только воздерживаться от нарушений. Выводы, делаемые им из этого положения, совершенно последовательны: не только обман как ложное заявление или сокрытие истины, но и умолчание о ней есть нарушение этой обязанности, позволяющее применять к виновному те или другие меры репрессии. Но уже в своем учителе Антипатр встретил горячего противника. Тот признавал лишь обязанность воздерживаться от нарушений чужого права, а не обязанность приносить пользу другим людям. Поэтому на умолчание об истине при заключении сделки он смотрел как на действие безразличное и совершенно правильное, отличая от него сокрытие истины.— Юристы Рима примыкали более к мнению Антипатра; Цицерон [1] основывает это направление на законах строгой морали и на гражданской испорченности тех лиц, которые могут считать позволенным и выгодным для себя не сообщение истины; Гай [2] ссылается на то, что при неполноте знаний сторон относительно сделки не может бить речи о действительно свободном соглашении. Но мнения эти, как они ни кажутся крайними, умеряются конкретным право - созерцанием тогдашних юристов; о праве на истину они говорят только в том случае, когда для другой стороны полезно знать истину, т. е. когда ее юридический интерес может пострадать вследствие нарушений нравственной обязанности быть честным, правдивым; да кроме того, этот вопрос во все время вертелся исключительно на отношениях, возникающих из купли—продажи имущества [3].

Обще германское право, которое считают иногда родоначальником признания обязанности говорить истину обязанностью юридическою, на самом деле всегда придерживалось конкретного понимания предмета рассматриваемого преступления. Достаточно вспомнить сказанное о Каролине и тот факт, что официально праву обще германскому не известно даже общее название Betrug. Ему до начала XIX ст. строго следовала и немецкая доктрина. Правда, с XVI ст. она расширила понятие falsum за пределы имущественных нарушений; но falsum, falsitas в ее глазах было не отдельное самостоятельное преступление, наказуемое лишь в виду обманчивого способа действия, а только заглавие, которым обозначалась масса однородных преступлений, сходных между собою по способу действия; оно понадобилось доктрине для систематизирования материала, но отнюдь не могло служить для восполнения его пробелов [4]. Таким образом хотя falsitas обнимало нарушение различных отношений, но не следует забывать, что оно представляло собою род, общую группу преступлений, а не отдельное преступление.

Философия Канта ставит этот вопрос на совершенно иную почву. Провозглашая моральную обязанность быть справедливым, не уклоняться от истины, она рассматривает ложь как преступление против самого себя, против своей личности; лжец поэтому не есть действительный, а только кажущийся, мнимый человек. Ложь не может быть дозволена ни при каких отношениях: ее не оправдывает даже необходимость. Если я, желая спасти лице, подвергшееся нападению разбойника, и видя, что оно убежало на огород, говорю преследующему его разбойнику, что оно побежало на улицу, то меня уголовное правосудие может привлечь к ответственности как участника в разбое, если разбойник по моему указанию побежал на улицу и здесь настиг свою жертву, которая в это время, без всякого о том с моей стороны знания, оставила огород. Наличность нарушения нрава не требуется, потому что тогда ложь из морального преступления переходит в преступление юридическое. Но, как видно из приведенного примера, она становится юридическим преступлением даже в том случае, когда правонарушение является случайным результатом лжи, непредвиденным деятелем. Ложь позорит человека даже в таком случае, когда она делается в шутку, без всякого злого умысла. Она распадается на ложь внутреннюю и внешнюю, выраженную; делается ли она на словах или иначе—безразлично; намеренное неисполнение данного обещания Кант не отличает от обмана. Те же строгие взгляды с точки зрения моральной оценки человека проводят Фихте, Гегель и богословы XIX ст. [5]— Против них восстал уже Руссо; основание безнравственности действия он видел в ущербе, во вреде, наносимом им другим лицам и обществу, а не в способе действия; поэтому за ложью он соглашается признавать значение проступка против морали только в таком случае, когда она состоит в умышленном обольщении для причинения вреда другому, и различает ложь безразличную от существенной [6]. Эта рознь основных принципов в области морали продолжается до наших дней; от моралистов она перешла и к немецким криминалистам. Одни из них (Вернер, Темме) вслед за Кантом признают безнравственною всякую ложь, всякий обман, при каких бы условиях они ни совершались; но для юридической оценки его указывают различные ограничения. Другие (Эшер, Миттермайер, Фридрейх, Фрейнд) даже с моральной стороны различают обман похвальный, безразличный и безнравственный, смотря по тем условиям и причинам, которые его вызвали.


Случайные файлы

Файл
24418-1.rtf
27987.rtf
19147-1.rtf
37289.rtf
185492.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.