Дискурс прозы Валентина Распутина: попытка бегства от реальности (79607)

Посмотреть архив целиком

- Ты уж не пиши там, чего не велят [...]

В.Распутин, "Вниз и вверх по течению"


С классификацией творчества Распутина отечественное литературоведение испытывает существенные трудности. В традиционных литературоведческих кругах у Распутина сложилась репутация мастера "деревенской прозы", "глубокого реалиста" и т.д. С не меньшим успехом Распутина можно было бы представить мастером психоаналитического рассказа (один из литературоведов подводил к этому, усматривая в творчестве Распутина продолжение традиции психологической прозы Достоевского).

Оставляя в стороне известный апологетизм литературоведения, анализирующего литературу советского периода, а также признавая практическую неосуществимость попытки вывести точную формулу творчества Распутина, исходя из анализа в нем нарративной традиции, имитирующей реальность, попробуем рассмотреть рассказ "Рудольфио" в контексте эстетической тенденции, присущей советскому искусству периода создания текста, и эстетической тенденции, возникающей в самом творческом пространстве произведений Распутина.



"Руольфио" датирован Распутиным 1965-м годом. Эта датировка представляется важной, так как именно на 1965-й год приходится пик периода, получившего название "оттепели". Более точным, хотя и не бесспорным, нам кажется определение этого периода как "второй волны" советского неоренессанса. (Поясним - именно ренессансной эстетике присуще резкое перемоделирование структуры мироощущения, резкий перенос акцента с макрокосма на микрокосм, вытеснение универсального космического начала с последующим замещением его персонифицированным континуумом. Именно этот процесс наблюдался в период "первой волны" советского неоренессанса, приходящийся на 20-30-е гг, и в период "второй волны" конца 50-х - 60-х гг.)

Перед творцами "первой волны" стояла нелегкая задача. Им необходимо было создать советскую агиографию, демонстрирующую возможности члена советского общества безграничными в перспективе. Иными словами, им предстояло сотворить миф о Человеке как центре мироздания. Поэтому в литературе того периода за основу была взята структурная модель повествования, сложившаяся в классической русской литературе конца 19-го века - в этой безличной (эпической) модели автор обладал "всеведущим" знанием, бесприпятственно проникал в любые слои пространства всех своих персонажей.

Процесс мифологизации реальности неизбежно привел к тотальной типологизации. "Литература вторгается в психику масс, чтобы найти в ней разбросанные части нового человека и в виде типа вернуть его массам", - говорил А.Толстой на 1-м съезде советских писателей об этом литературном процессе, напоминающем сотворение Франкенштейна.

Так постепенно возникла художественная структура мнимой соборности, лишенная космических корней и космической универсальности, застывшая в вакууме экстраполяции. Внутреннее пространство было вытесненео внешним.

"Вторая волна" - естественная реакция на косность, мертвенность сложившейся схемы. Взгляд авторов переместился из внешнего во внутреннее пространство. Важным стал человек как индивидуальность (а не как тип). И, естественно, классическая модель повествования была вытеснена моделями с подчеркнутым личностным, авторским, началом.

Обратим внимание, как построено повествование в "Рудольфио". Распутин ведет рассказ от третьего лица, однако его знания не простираются за сферу информации, которой располагает Рудольф. Таким образом, автор как бы пересказывает читателю то, что узнал от Рудольфа. Эта нарративная модель позволяет автору сохранять дистанцию между собой и персонажем (некоторые главки к тому же открываются авторскими метафорами) и вовлекать читателя в сюжетный ход не непосредственно, а опосредованно - через призму авторского видения. Возникает эффект вовлекающей дистанции - читателя заинтересовывает Ио, поскольку он знает о ней не более Рудольфа, читатель вовлечен в действие индивидуализированных персонажей, но остается в рамках художественного текста. Таким образом Распутин провоцирует в читателе необходимость во внутренней проекции в пространство персонажей.

Такая повествовательная модель вполне соответствовала тенденции внутреннего ракурса "второй волны". Если в 40-50-е гг сложилась система наррации, декларируемая как и м и т а ц и я реальности, а по сути являющаяся базовой моделью условности для тиражирования советских неоренессансных мифологем, то в конце 50-х стали возникать нарративные модели, а н а л и з и р у ю щ и е реальность и обнаруживающие собственную дистанцированность по отношению к реальности. Резко обозначилась тенденция к демифологизации, к созданию нарративных моделей с сюжетом, альтернативным фабуле (часто мифического содержания), к многослойным текстовым конструкциям.



В этом свете весьма показательно, что в структурной схеме "Рудольфио" выявляется древнегреческий миф о любви Ио и Зевса. Напомним, что Зевс, будучи женатым на Гере, страстно влюбился в царскую дочь полубожественного происхождения Ио. Опасаясь, что гнев Геры, прознавшей об этой связи, погубит Ио, Зевс превратил свою возлюбленную в белоснежную корову. Однако Гера потребовала телку себе в дар и приставила к ней неусыпного тысячеглазого стража Аргоса. Зевс подослал к Аргосу Гермеса, который хитростью заставил стража закрыть глаза и отрубил ему голову. Ио была освобождена, однако Гера наслала на нее овода, постоянно мучившего Ио, превращенную в корову. В таких муках Ио странствовала по свету и добрела до Нила, где приняла свой прежний вид и родила сына Эпафа (в переводе с греческого "прикосновение Зевса").

На структуру мифа об Ио в "Рудольфио" указывают несколько элементов: Распутин называет свою героиню Ио (при ее появлении возникает семиотический элемент, отсылающий к античной героине, - сыплется снег, такой, как будто в небе трясут "снежных птиц" (белоснежный цвет телки)), он дает в жены Рудольфу Клаву, которая так же, как и Гера, согласно "Теогонии" Гесиода, является ревнивой хранительницей брачных уз, он наделяет Рудольфа некоторыми чертами Зевса Олимпийского: приверженность городской жизни, защита обиженных, покровительство молящим (согласно "Илиаде" Гомера). Кроме того, кульминационная сцена "прикосновения" Рудольфа и Ио происходит у реки, туда же герой приходит в финале.

Однако посмотрим, как Распутин моделирует эту структуру мифа в своем рассказе.

Едва познакомившись, Ио задает своеобразный ироничный тон, как нельзя кстати подходящий для пародийного снижения эмоционально-волевого тона мифа (смех, помимо характеризующей функции, играет существенную роль для акцентированности на неадекватности двух пространств, закрепленных за Рудольфом и Ио). Представляясь, Ио шутит: "[...] исполняющий обязанности. Ио". (Далее следует ремарка, характеризующая "зевсовскую" природу Рудольфа: "Не в силах остановиться, он хохотал, раскачиваясь то вперед, то назад, как колокол".) Итак, Ио - только "исполняющая обязанности" героини мифа. Следуя этой линии снижения, Распутин буквально переворачивает миф с ног на голову. Не "Зевс"-Рудольф влюбляется в Ио, а наоборот. Не "Зевс"-Рудольф преображает Ио, а она метаморфизирует его из "слона в зверинце" Рудольфа в шутливо-нежное "Рудик", затем - в трепетное "Рудольфио", а в финале возвращает его в "самого обыкновенного Рудольфа". Не Клава-"Гера" мучит Ио - она терзаема собственной любовью, придуманной ею самой. И - важный момент - у реки (после "прикосновения" Рудольфа) не Ио возвращается в изначальное состояние, а Рудольф, получивший пощечину.

Для чего же Распутину понадобилась такая семантическая инверсия мифа? Прежде, чем дать ответ, обратимся к еще одной интертекстуальной отсылке Распутина - к "Маленькому принцу" Антуана де Сент-Экзюпери.



Помимо прямой цитаты (Ио читает "Маленького принца") "Рудольфио" буквально пронизан аллюзиями на "Маленького принца". Поскольку в наши задачи не входит подробный анализ этого аллюзивного ряда, остановимся лишь на нескольких важных его элементах. А именно на тех, которые собственно, и создают интертекстуальную среду, в которую помещены персонажи рассказа Распутина.

Уже в начале рассказа Ио отделяет себя от мира взрослых, подчеркивает свою выключенность из этого пространства, в котором действуют странные, нелепые для нее законы: Рудольф зачем-то женат на Клаве, сестра почему-то устраивает скандал, когда узнает, что Ио взяла отгул в школе, мать обеспокоенна дружбой Ио с Рудольфом... И вообще, - "некоторые считают, что если я хочу знать, как зовут человека, то обязательно проявляю к нему нездоровый интерес", - иронизирует Ио. Она поясняет Рудольфу, почему тот не замечал ее раньше: "Вы, взрослые, обращаете внимание только на взрослых, вы все ужасные эгоисты". Маленький принц именно так и считал: взрослые - это странные люди, думающие только о себе. К этому миру и принадлежит Рудольф. Но почему тогда Ио выделяет его для себя?

Вернемся к череде метаморфоз. "Я думала, что так только слона в зверинце могут звать", - замечает Ио, узнав имя Рудольфа. Вспомним, что именно слона, проглоченного удавом (иными словами, заключенного в чрево удава), рисовал, будучи шестилетним, герой "Маленького принца", ведущий повествование. Далее, Рудольф постоянно отправляется в какие-то командировки в разные части страны, а герой "Маленького принца" был летчиком, то есть так же путешествовал по свету. Кроме того, вспомним, что несостоявшемуся маленькому "художнику" в рассказе Экзюпери взрослые порекомендовали заняться чем-нибудь более полезным, например, арифметикой. А Ио зачем-то выпрашивает себе у Рудольфа разрешение позвонить в случае сложности с решением арифметической задачки.


Случайные файлы

Файл
26975.rtf
47746.rtf
102265.rtf
22472-1.rtf
29220-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.