Гоголь и Город: опыт духовного путеводителя (76916-1)

Посмотреть архив целиком

Гоголь и Город: опыт духовного путеводителя

Сокурова О. Б.

«Петербургские повести» Н.В.Гоголя - необыкновенная книга: в ней содержится литературный портрет одного из самых таинственных городов мира, созданный гениальным пером одного из самых загадочных и проницательных писателей.

Этот образ создавался постепенно, с середины 1830-х до начала 1840-х годов, и складывался он как бы из отдельных фрагментов: три повести, в которых молодой писатель впервые и с разных сторон заглянул в душу северной столицы – «Невский проспект», «Портрет» (в первой редакции), и «Записки сумасшедшего», - были вразброс напечатаны в 1835 году в гоголевском сборнике «Арабески»; «Нос» был опубликован А.С.Пушкиным в третьем томе его журнала «Современник» за 1836 год; затем, в 1842 году в том же журнале, но уже под редакцией Плетнева, публикуется вторая версия «Портрета»; наконец, в 1842 году выходит первое собрание сочинений писателя, где автор объединяет в третьем томе все свои повести, написанные на петербургскую тему, присоединив к ним знаменитую «Шинель», а также «провинциальную» повесть «Коляска» и отрывок «Рим». Очевидно, географические границы цикла автор нарушил совершенно сознательно: духовная проблематика «Петербургских повестей» имела отнюдь не только локальное значение, она расширяется до масштабов общероссийских и всемирных.

Прежде чем начать речь о петербургском цикле, скажем несколько слов о том, что ему предшествовало – как в 1829 г. произошла встреча двадцатилетнего романтически настроенного юноши из Малороссии с северной столицей. Недавний выпускник Нежинской гимназии был убежден, что ему предначертано свыше особое служение на пользу Отечества. Он ехал в Санкт-Петербург «для поднятия труда важного, благородного». В мечтах он представлял себе «веселую комнатку окнами на Неву». Его письма родным перед отъездом полны самых радужных надежд.

Однако Петербург встретил юного романтика неприветливо. Вместо «веселой комнатки» его ожидало довольно унылое помещение на четвертом этаже большого мрачного дома, вместо высокого призвания – присутствие в Департаменте уделов, вместо служения человечеству – скучная чиновничья служба. Но и такую службу отыскать было на первых порах непросто. Средства, взятые из дому, оказались на исходе. Тогда на последние деньги молодой человек издал свою романтическую поэму «Ганс Кюхельгартер», написанную еще в Нежине. Этот первый литературный опыт был беспомощным, подражательным, ученическим. «Московский телеграф» и «Северная пчела» напечатали о нем весьма нелестные отзывы. И самолюбивый автор вместе с верным слугой Якимом бросился по книжным лавкам изымать экземпляры поэмы, чтобы их сжечь. Затем он бежал заграницу, в Любек – приходить в себя после неудач, постигать Россию, находясь вдали от нее. Это была пока лишь прелюдия грядущих творческих мук, горящих рукописей и созерцания Руси из «прекрасного далека».

Вернувшись довольно скоро из Любека в Петербург, Гоголь погрузился в прозаические будни. Впрочем, опыт чиновничьей службы очень пригодился ему впоследствии: Гоголь, можно сказать, на мистическом уровне понял бюрократическую сущность имперской столицы. Он осознал, что в этом городе непостижимым образом сошлись «параграф» и «болото»: сложный набор бюрократических предписаний («параграф») сочетался с абсурдом, иррационализмом, хаосом, связанным с образом болотных топей, на которых был построен город и расчерчены его безукоризненно прямые «першпективы». Причем параграф и болото в этом городе не только противостояли друг другу – они друг в друга проникали. Гоголь открыл, что нет ничего более безумного, абсурдного, до смешного нелепого, чем отлаженная машина бюрократии, чем противоречащие друг другу «буквы закона». Это гениальное открытие сохраняет свою силу по сей день. Согласитесь, дорогой читатель: каждый из нас может, как в болоте, увязнуть, утонуть в огромном количестве справок, крючков и параграфов.

И вот, чтобы одолеть тоску в холодном чиновничьем городе, Гоголь стал оглядываться на родную Малороссию, вспоминать ее песни, сказки, поверья. По собственным воспоминаниям, он «придумал себе все самое смешное, что только мог выдумать» («Авторская исповедь»). Так появились «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831) – яркие, сочные, живые и простодушно веселые. Вместе с автором смеялся весь Петербург, начиная с наборщиков, которые, завидя молодого автора, «давай каждый фыркать и прыскать себе в руку», о чем с удовольствием сообщал Гоголь в письме к Пушкину. Первый поэт России, который после выхода в свет «Вечеров…» стал старшим другом и покровителем Гоголя, вместе со всеми от души радовался «этому живому описанию племени поющего и пляшущего». Пушкин, со свойственным ему гармонически светлым взглядом на вещи, увидел в удачном дебюте молодого автора, прежде всего бодрое, свежее, жизнерадостное начало.

Но было в первом гоголевском цикле и начало демоническое, вторгающееся в жизнь людей. Гоголь бросил вызов силам зла, начал борьбу с ними. Эта борьба – с переменным успехом – продолжалась всю его жизнь. Демонология «Вечеров» имеет несомненную связь с немецкой романтической традицией и – в еще большей мере – с традицией украинской народной сказки, где «дьявол с Богом борется», а персонажи включаются в эту борьбу на той или иной стороне.

Прошло несколько лет. После творческого взлета, упоения первым успехом последовал глубочайший кризис 1833 года: кипы сожженных черновиков, упадок, полное творческое бесплодие, отчаяние… И вслед за тем – новый, небывалый по мощи творческий подъем 1834-35 годов, когда Гоголь создает и задумывает почти все, что ему предназначено было осуществить в его жизни. Тогда-то и появляются одна за другой повести, которые впоследствии объединились в петербургский цикл. Борьба со злом в этом цикле продолжалась, но на ином уровне и уже не на фольклорной почве, а на почве современной действительности, в рамках петербургского периода русской истории. Борьба была особенно трудной и напряженной – прежде всего потому, что в современных условиях зло оказалось не ярким, сконцентрированным в каких-либо впечатляющих демонических образах (за исключением разве что ужасного ростовщика в «Портрете»), а словно бы растворенным в петербургском тумане, погруженным в топи питерских болот и в «болотное» обывательское существование большинства жителей северной столицы. Обыватели давно приспособились к установленному еще при Петре регламенту, распорядку столичного житья-бытья, подчинились успокоительной лжи общепринятых мнений, утвердились в самодовольной уверенности, что тот образ жизни, который они ведут, и есть истинный порядок бытия. Зло спряталось в привычку, укоренилось в ней. Творческая задача огромной сложности, которую Гоголю нужно было решить, состояла в том, чтобы обнаружить это невидимое миру зло через видимый ему смех. Зло пошлого, бесцельного, привычного существования надо было вытащить на свет, показать во всей гибельной опасности. Для этого писатель и создает свой парадоксальный художественный мир.

В пространстве гоголевского Петербурга все вроде бы узнаваемо – и все необычайно. Погружаясь уже в наши дни в особую атмосферу Невского проспекта, этой выставочной витрины северной столицы, мы соглашаемся с точными наблюдениями писателя, которые и сегодня не утеряли своей проницательной меткости. Помимо парадного Невского, всем нам хорошо знакома описанная Гоголем «изнаночная» сторона города: грязные дома, темные подворотни, незабываемые «черные лестницы», залитые помоями и пропитанные «спиритуозным запахом, который ест глаза». Некоторые из нас заглядывали на петербургские мансарды, заваленные гипсовыми руками, рамками и другим художественным хламом… Гоголь во всех, даже мельчайших деталях, верен «натуре», точен в ее художественном изображении.

Но в том же самом пространстве северной столицы происходят совершенно невероятные происшествия: изображенный на портрете зловещий старик в азиатской рясе лунной ночью выходит из рамы, шаркающими шагами подходит к одному из обитателей петербургских мансард, садится в ногах и костлявыми пальцами перебирает червонцы; маленький безобидный чиновник, умерший от горя в связи с утратой шинели и от страха перед гневом начальника, становится «неуловимым мстителем» и наводит ужас на граждан, сдирая по ночам шинели со всех плеч «без разбору чина и звания». Но и это далеко не все: две собачонки, любимицы хозяек, состоят в изысканной светской переписке, а по Невскому в мундире статского советника, в шляпе с плюмажем и со шпагой на боку разъезжает… нос майора Ковалева. И ведь вот какое чудо: вскочив в дилижанс, этот важный господин мог насовсем уехать в Ригу, оставив «с носом» (а точнее, вовсе без оного) своего хозяина, если бы бдительный квартальный, дежуривший у Исаакиевского моста, не взял под подозрение беглеца. В конце концов, как это точно установлено, нос, сбежавший 25 марта, водворился, как ни в чем не бывало, между двух щек майора Ковалева «апреля 7 числа». Это, как уверяет автор, абсолютно достоверная дата – не то что какое-нибудь невероятное «мартобря 86 числа» или «апреля 43 числа года 2000», значащиеся в дневнике сумасшедшего чиновника Поприщина, который спокойно перепрыгнул из первой трети 19 века прямиком в наше с вами время!

У современного читателя может возникнуть закономерный вопрос: а зачем ему, привыкшему к нынешним чудесам прогресса, исчезновению не то что отдельных частей тела или органов, но и целых граждан, а также астрономических сумм и несметных национальных богатств – зачем ему всматриваться в разные происшествия 30-х годов позапрошлого века, придуманные господином Гоголем в его петербургских повестях? Но всматриваться все-таки стоит, и как можно внимательнее.


Случайные файлы

Файл
AIGUL.DOC
4737-1.rtf
177976.rtf
156616.doc
75779-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.