От Педагогической поэмы к педагогической идиллии (76116-1)

Посмотреть архив целиком

От "Педагогической поэмы" к "педагогической идиллии"

Е. М. Болдырева

"Роман воспитания" по праву занимает одно из центральных мест в жанровой системе литературы социалистического реализма, демонстрируя советскому читателю, как важно воспитание нового типа личности в условиях строительства новой жизни. Своего рода пратекстом, породившим целую галактику себе подобных, стала "Педагогическая поэма" А. С. Макаренко, воспринимаемая как знаковый текст, "чистый" образец воспитательного романа. Все последующие произведения - всего лишь вариации на макаренковскую тему. И в этом смысле особый интерес представляет трилогия Ф. А. Вигдоровой "Дорога в жизнь", "Это мой дом", "Черниговка", написанная от лица ученика Макаренко, героя "Педагогической поэмы" Семена Карабанова, решившего по примеру своего учителя "воспитывать хлопцев". Не случайно романы Вигдоровой составляют "цепной текст" с "Педагогической поэмой" - одной из последних фраз макаренковской повести открывается "Дорога в жизнь" ("Хай ему с тем хлеборобством! Не можу без пацанов буты. Сколько еще хороших хлопцев дурака валяет на свете, ого! Раз вы, Антон Семенович, в этом деле потрудились, так и мне можно" [1] - "Хай ему с тем хлеборобством! Не могу без пацанов жить. Сколько еще хороших хлопцев дурака валяют на свете! Раз вы, Антон Семенович, в этом деле потрудились, так и мне можно" [2]). "Педагогическая поэма" начинает выполнять функцию текста-попутчика, текста-наставника по отношению к трилогии Вигдоровой, во всяком случае "Дорога в жизнь" - явный палимпсест, сквозь который просвечивают макаренковские ситуации, персонажи и отдельные словесные формулы.[3] Однако путешествие по полям макаренковского черновика оказывается недолгим, и уже во втором романе "Это мой дом" текст-попутчик превращается в текст-оппонент - макаренковские коды постоянно дают сбои, когда Карабанов уходит из колонии "трудных" подростков в Березовой Поляне и становится заведующим обычного детского дома для "нормальных детей" в Черешенках.

Хотя романы Вигдоровой написаны уже в послевоенное десятилетие, они являются очень точным коррелятом эпохи тридцатых годов (времени, когда происходит действие романов), а точнее "точки перелома", смены парадигмы с постреволюционной на соцреалистическую: "Дорога в жизнь" - это 1933 год, "Это мой дом" - 1937. Именно тогда происходит "сбрасывание кожи" советской культурой, она, к этому времени окончательно утвердившись в своем качестве, перестает быть активно борющейся, нигилистически ниспровергающей и входит в пространство социалистического сентиментализма 30-х годов.

В "Дороге в жизнь" даже в самом заголовке ощутим динамический, активно преобразующий вектор. Исправление, переделка, борьба с аномальными явлениями, перевоспитывание "дефективных подростков" - вот пафос романа. Сюжет "Педагогической поэмы" разворачивается на новом материале, воспроизводя ту же инвариантную схему: изначальная дисгармония - заброшенный детский дом, воровство, карты, издевательства, борьба нового заведующего со старым, отжившим и постепенное утверждение нового типа жизни. Трудные подростки", как и в "Педагогической поэме", воспринимаются в качестве объекта для психологических экспериментов. Ученик перенимает готовые формулы у своего учителя: в свое время Макаренко поручал Карабанову привезти из города деньги, проверяя того на честность, - теперь Карабанов в таких же испытательно-воспитательных целях вручает дежурным свои часы и с недоумением выслушивает сообщение, что после ночного дежурства все в порядке - часы целы. Но уже в первом романе Вигдоровой макаренковские рецепты начинают "давать сбои". Палочка-выручалочка "Антон Семенович в таких случаях обычно поступал так" не срабатывает, например, в случае с кражей хлеба Паниным: макаренковский Приходько рыдал, стыдясь есть врученную ему курицу перед всей колонией, - Панин спокойно жует буханку, не испытывая угрызений совести. Ритуальные педагогические диалоги Макаренко тоже подвергаются деконструкции: на типичный макаренковский вопрос "Чем вы ручаетесь?" Карабанов вдруг получает неожиданный ответ: "Головой!" В романе же "Это мой дом" динамический вектор замыкается в круг и образует статичное, стабильное пространство. Его не нужно исправлять или переделывать - его надо принять как должное, вписаться в него, не бороться с аномалиями, а научиться жить и работать с нормальными детьми. И потому героические импульсы Карабанова здесь реализуются в ничто: это не борьба с разъяренным быком в Березовой Поляне, сразу возносящая заведующего на недосягаемую высоту, а ровная, спокойная жизнь практически без экстремальных ситуаций: "Мне было скучно..., потому что жизнь изо дня в день текла ровно..." (ЭМД, 253), "Мне казалось, что в Березовой все было иначе - ярче, значительней - и ребята и события. Там мне было трудно. А здесь? Тишь да гладь..." (ЭМД, 230), "Не подохнуть бы с тоски - такие все послушные" (ЭМД, 378). Для того, чтобы найти общий язык с воспитанниками в Березовой Поляне, Карабанов пользуется экстремальными (а порой и экстремистскими) рецептами. Помня, что учитель завоевал бешеную популярность, сразу стал "своим" только после того, как в отчаянном гневе ударил Задорнова ("А здорово!... Нет, а вот как вы меня съездили!", ПП, 16), Семен Афанасьевич усмиряет вырвавшегося из сарая быка ("Ка-ак вы его здорово!", ДВЖ, 16), не пускает в спальню вернувшегося из самовольной отлучки Глебова, заставляя ночевать у себя в кабинете, в гневе разбивает топором только что сделанный воспитанником столик, на котором тот вырезает свои инициалы, демонстрируя, как плохо портить чужую работу, и т.д. Но чем дальше, тем меньше воспитанники начинают нуждаться в героическим ореоле своего воспитателя, "супермен" становится для них даже страшным (после удара топором Слава Сизов испугался, что воспитатель сейчас с такой же легкостью опустит топор на него, "замер с открытым ртом и расширенными глазами", признавшись потом: "...какой стал Семен Афанасьевич! Ну зверь!", ЭМД, 318). Им теперь нужна не "шоковая терапия", а элементарное сочувствие, сентиментальная жалость, кажущаяся Карабанову стыдной и бессмысленной. Застав у жены рыдающего от несчастной любви Николая Катаева, он возмущается, считая, что надо не утешать, а "привести в чувство, встряхнув его" (ЭМД, 365). Страдающему же ребенку нужнее оказывается женское, материнское утешение. Жена Карабанова Галя, успокаивая недавно потерявшего мать малыша, ничего "воспитательного" ему не говорит, а просто укачивает на руках, гладит по плечу, ласково приговаривая: "Ну сейчас, ну сейчас... вот так... вот так..." (ЭМД, 274). И эти бессмысленные с точки зрения "педагогической логики" Макаренко и Карабанова действия погружают ребенка в намного более комфортную и "теплую" для него атмосферу, подобно тому, как героический пафос двадцатых годов сменяет сентиментальная теплота тридцатых, а трудовая колония становится семьей и домом. И в романе "Это мой дом", воспроизводящем модель Большой Семьи - основу советского мифа, - уже налицо та тотальная проницаемость пространства и прозрачность, которая дает людям ощущение семейного единства[4]. Пространство, разделяющее людей, можно преодолеть теплыми словами, ласковым голосом - так же, например, в романе И. Эренбурга "Не переводя дыхания" зимовщики на далекой станции слушают по радио голоса своих родных из Москвы, произносящих слова абсолютно неинформативные, но проницающие морозное пространство своей теплотой. Важным "фактором объединения" становятся в романе Вигдоровой слезы, само качество которых изменяется в силу сентименталистской природы нового "романа воспитания". В "Дороге в жизнь" это либо слезы раскаяния (Петька Кизимов клянется, что не будет больше играть в карты), либо слезы бессилия и оскорбленного самолюбия (Андрей Репин уязвлен тем, что Карабанов поставил его ниже вора Панина). В романе "Это мой дом" в полной мере проявляется пафос сентиментальности: это слезы несчастной любви (Николай Катаев) и боли от утраты близкого (Федя Крещук), слезы радости (выздоровление Мити Королева) и сентиментального умиления (чтение Карабановым писем людей, защитивших его во время служебного разбирательства). "Социалистический сентиментализм" порождает и весьма парадоксальную антиномию "я - мы": цельный единый организм, человеческая общность, "содружество сердец" сочетается с важностью каждого отдельного элемента этого организма. Семен Афанасьевич сокрушается, что воспитанников слишком мало, чтобы построить их силами завод - Галя считает, что "плохо, когда много ребят..., разве сможешь тогда о каждом подумать?" (ЭМД, 381). "Семейность" постепенно подчиняет себе и сознание самого Карабанова, лексика с семантикой дома и семьи проникает в его речь все чаще: увольняя грубую повариху, он замечает: "И в семье случается недосол, пересол - это дело поправимое. Увольняю не за кашу - за грубость" (ЭМД, 239), Митя Королев для него "становился не только сыном - другом" (ЭМД, 411), а самым страшным, "ненавистным и непростимым" упреком оказываются слова представителя обкома партии Веретенниковой: "Потому что вы не отец" (ЭМД, 408). Перерождение системы обнаруживается даже в изменении одного из главных героев - воспитанника Дмитрия Королева, резкого, самолюбивого, чрезмерно гордого и подавляющего других в Березовой Поляне: "Он не стал менее горяч, но горячность стала другой - не искра, вспышка и копоть, а ровное, надежное пламя. Он был по-прежнему насмешлив, но насмешка стала мягче..." Когда его выбирают председателем совета, он, глубоко вздохнув, говорит "спасибо", ощущая себя уже не центром мира, а частью единой большой семьи. Изменяется в "сентиментальной версии" романа воспитания и топологическая структура мира. В "Дороге в жизнь" представлен изолированный мир, подлежащий переделке и исправлению, поэтому максимум усилий направлен на борьбу с "внутренними врагами" (воровство, хулиганство, азартные игры, вранье), на преодоление дисгармонии. Единственный внешний враг - педологи, проверяющие умственное развитие детей, но он не воспринимается как серьезный и легко вычеркивается из "борьбы за существование" ("больше я их в свой дом не пущу. Антон Семенович не пускал - и я не буду" - ДВЖ, 154). В романе "Это мой дом" мир уже устоялся и гармонизировался, в силу этого получил значимую внешнюю оппозицию, и вектор ниспровергающих интенций теперь направлен вовне - сначала против конкретных врагов (инспекторов Кляпа и Шаповала, председателя колхоза Решетило), а затем - против "врагов вообще", противников Макаренко, Карабанова, воспитательной системы в целом и, в конечном итоге, детей. С одной стороны, происходит постепенное размывание облика оппонента (в финале лики врагов практически деперсонализированы и представлены в виде "бумажной" реальности клеветнических писем), с другой - умелая подмена понятий (противник конкретного педагога автоматически трансформируется в противника воспитания и во врага "детских душ") порождает феномен "опасности вообще". И эта "внешняя угроза" заставляет еще острее ощутить гармонию идиллического "детского мира", ровно текущее "бессобытийное бытие" становится более ценным, чем катастрофическое пространство интенсивной борьбы. В "Дороге в жизнь" наиболее важными оказывались для Карабанова явные, видимые изменения воспитанников, которые обязательно должны проявиться в поведении, во внешнем действии. Теперь главным оказывается не эксплицитное проявление духовного роста ребенка, а глубинное внутреннее движение: "Вот если бы пришлось рассказать, что было с ним в последние года два, я бы не мог. Не было никаких событий. Но, именно глядя на Митю, я видел, что в жизни юноши важен каждый день, каждый час. Как бы это сказать: он рос вглубь" (ЭМД, 411).


Случайные файлы

Файл
14853-1.rtf
30689.rtf
17330.rtf
5040-1.rtf
43064.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.