Изучение проблемы диалога культур в контексте интерпретации восточной традиции в русской поэзии ХХ века (75538-1)

Посмотреть архив целиком

Изучение проблемы диалога культур в контексте интерпретации восточной традиции в русской поэзии ХХ века

Е. В. Кожеванова

В учебном процессе и средних школ и вузов при изучении различных дисциплин гуманитарного цикла (литература, МХК, история культуры, философия культуры и т.д.) имплицитно присутствует проблема диалога культур. Задача данной статьи - показать механизм использования соответствующей идеи при изучении конкретного учебного материала.

Данный аспект преподавания предполагает наличие культурологической концепции, основанной на интегративных представлениях о культурной преемственности, социальных детерминантах и личностных константах, что и позволяет раскрыть заявленную проблему диалогизации разных культурных эпох и непосредственно с ней связанную проблему диахронизма художественных традиций. В связи с этим мы обращаемся к процессу художественного освоения средневекового мусульманского Востока представителями русской поэзии начала XX века - В.Брюсовым и С.Есениным. Полярность личностных проявлений русских поэтов позволяет осветить различные подходы к восточной поэтической традиции.

Поскольку в данной работе проблема диалога культур рассматривается на примере поэтического творчества, то первоначально внимание следует сосредоточить на понятиях мотива и образа-символа, являющихся основой интерпретации художественного произведения, а также на их соотношении.

Необходимо четко разграничивать два названных понятия. Мотивы - выражение философских, нравственных, социальных позиций и пристрастий. Они не только обобщены, но достаточно схематичны. Образы-символы предметны, конкретны, трансформируются в зависимости от мотивов [см. табл.1].

На примере культурологической работы Г. Гачева [4] можно проследить интересное взаимодействие образов-символов («человек-дерево» и «человек-животное») и различных мотивов, с ними связанных [см. табл.2]. Русский ученый выделяет два типа эроса: характерный для северных, славянских народов древесный эрос и животный, характерный для кочевника, южного человека. Общие универсальные мотивы будут трансформироваться в частные, различные для каждого из образов-символов, что обусловлено разными культурными, психическими и мировоззренческими особенностями того или иного народа.

В представлении А.Н. Веселовско-го, мотив - это «простейшая повествовательная единица, образно ответившая на разные запросы первобытного ума или бытового наблюдения» [3]. Пример простейшего мотива - не разлагаемые далее элементы низшей мифологии и сказки. Художник в различные эпохи обращается к мотивам и образам далекого прошлого с тем, чтобы наложить на эти застывшие формы свой новый «чекан». Нередко знание этих древних схем помогает полнее, богаче понять новое, современное содержание. В этом случае старинный мотив требует интерпретации, развития и постижения первоначального смысла.

Так, З. Фрейд [5] при исследовании мотива выбора ларца в пьесе В.Шекспира «Король Лир» возвращается к древнейшему мифу. Тем самым регрессивная обработка мотива позволяет ученому глубоко осветить первоначальный смысл. Обращаясь к опыту данного психоаналитического анализа, можно прийти к следующему выводу. Мотивы, являясь неизменными знаками, наполняются новым смыслом в зависимости от воплощающих их образов-символов. Последние, в свою очередь, детерминированы особенностями эпохи, национальной культуры и творческой индивидуальностью автора конкретных произведений.

Установленный принцип соотношения между мотивом и образом-символом позволяет перейти непосредственно к исследованию проблемы межкультурного диалога, который в нашем случае представляет собой взаимодействие русской поэзии ХХ века с художественной традицией мусульманского средневекового Востока.

Понятие диалога культур является проблемным, не имеющим четкой дефиниции, вследствие чего мы будем опираться на контекст, в котором это понятие определяет В. Библер [1]: «это диалог возможностей тех или иных культур, «застигнутых» как бы в момент их еще не-бытия, до-бытия, их впервые-полагания».

«Диалог» В. Брюсова с восточной средневековой лирикой развивался по двум направлениям: 1) в связи с моделями и творчеством О.Хайама и 2) в традициях суфийской поэзии.

Рубаи Хайама привлекли русского символиста своей научной, в частности философской основой, рационалистической сутью. Брюсов пишет стилизованные четверостишия, как бы отдавая дань персидскому мастеру этой формы:

Не мудрецов ли прахом земля везде полна?

Так пусть меня поглотит земная глубина,

И прах певца, что славил вино, смешавшись с глиной,

Предстанет вам кувшином для пьяного вина.

Основная мысль стихотворения искусно зашифрована в рифме: полна -глубина - глиной - вина, причем в традиционных восточных образах-сиволах: земля полна людским прахом, где плоть -это глина (сосуд), а кровь - вино. Брюсов тем самым реализует известный хайа-мовский мотив смерти. Излюбленный Хайамом образ-символ вина поэт синтезирует с распространенной на Востоке философской проблемой - вечного круговорота материи, - когда человеческий прах становится глиной, из которой лепят гончарные изделия. Брюсов демонстрирует это на примере праха самого персидского философа.

Традиционному для восточной поэзии смирению (или, по крайней мере, стремлению к нему) Брюсов противопоставляет свойственную европейскому менталитету уверенность в собственной значимости. Рожденный на рубеже веков, мотив самоутверждения поэта, возвышения своего «я» над остальными характерен для всего творчества Брюсова, в частности он реализуется и в этом стихотворении: если все мудрецы мертвы, «так пусть меня» (мудреца) «поглотит земная глубина».

Восточная художественная традиция, в которой не могло существовать конкретного, индивидуализированного облика человека в силу известного религиозного запрета, как нельзя больше подошла для воплощения брюсовской женщины. Более того, именно мусульманский мистицизм со своей любовной, эротической лирикой стал наиболее привлекательным для русского поэта, что послужило поводом к своеобразной стилизации («Катамия»).

Брюсова заинтересовала суфийская символика, с помощью которой восточные поэты-мистики пытались передать то, что, в сущности, непередаваемо, то, что находится вне логики, в сфере подсознательной. Традиционная для суфизма дихотомия образов-символов представлена у Брюсова в виде лика, взора возлюбленной и в виде того предмета, который закрывает лицо, - шатра (локон у суфиев). Катамия у русского символиста та же гурия, которая в суфийских представлениях является эманацией Бога, символом скрытой за покровами Истины, постигаемой иррациональным, мистическим путем. В представлениях суфиев процесс познания сродни опьянению, божественному экстазу. Образ-символ вина в стихотворении Брюсова создает особый эротизм, присущий и поэзии мусульманских мистиков; в конечном итоге вино становится не только средством достижения экстатического состояния, но и символом мистического озарения, божественного откровения - такой раствор «люди в мире еще не пили до сих пор».

Брюсов интерпретирует суфийскую традицию и создает художественное полотно, открывающее процесс постижения божественного.

Однако божество русского символиста совсем иного рода - творчество, с помощью которого поэт становится сверхчеловеком.

Таким образом, Брюсов идет по пути рационалистического, скрупулезного постижения ученым, поэтом-аналитиком мусульманской поэтической традиции. Вникая в философскую суть восточного мотива и образа-символа, русский поэт исследует собственное гипертрофированное «я», в котором отражаются все остальные «миры» (максимализм и самолюбование человека рубежа ХIХ-ХХ веков). Художественную традицию суфизма Брюсов в статье «Ключи тайн» интерпретирует в соответствии с собственными мистическими и эстетическими представлениями, согласно которым человек может достичь категории «божественного» только в «мгновения экстаза, сверхчувственной интуиции» и что «задача искусства и состоит в том, чтобы запечатлеть эти мгновения прозрения и вдохновения» [2].

Совершенно иной путь взаимодействия с восточной поэтической традицией избрал Есенин. Это тот случай, когда не просто используется готовая схема (образ), наполняемый новым содержанием, смыслом, а эмоционально уловлены дух, существо эстетического сознания восточного предка, учителя. Есенин создает цикл стихов под названием «Персидские мотивы», где откровенно и даже простодушно заимствует внешнюю, особенно эффектную сторону восточной поэзии. По сути, поэту для воплощения его собственного эмоционального мира, соответствующего русской ментальности, оказывается потребно только эстетическое совершенство восточного стиха.

Стихотворение «Золото холодное луны» приобретает восточную окраску, но сущность образной системы языка остается прежней, есенинской.

Поэт удивительным образом переплетает восточные образы-символы сада, розы, благозвучную экзотическую лексику («запах олеандра и левкоя») и исконно русские выражения (далеко-далече, жить - так жить, любить - так уж влюбляться), характерные для его собственной поэзии эпитеты и метафоры (золото холодное луны, листьев медь, голубая страна).

Ментальности русского поэта на интуитивном уровне оказывается близко философское творчество О.Хайама. Однако поэты предлагают разные лекарства от земной тоски. Для Хайама это всегда была добрая чарка вина и нежные ласки красавицы-гурии. Для русского поэта «чарка» − это знак падения, а человеческая любовь и радость бытия неотделимы от гармоничного мира природы, от экстатического состояния слитости, единения с ее красотой.


Случайные файлы

Файл
29848-1.rtf
99672.rtf
16193.rtf
23947-1.rtf
180531.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.