Развитие новой устной поэзии (74187-1)

Посмотреть архив целиком

Развитие новой устной поэзии

Б. Розенфельд

1. XVIII век как переходный период в истории устной поэзии.

Устная поэзия с конца XVIII до середины XIX в. — XVIII в. представляет собою один из наиболее сложных и в то же время наименее изученных в истории устной поэзии периодов. Появляющиеся за последние годы публикации и работы по фольклору XVIII в. постепенно раскрывают его многообразный состав, в котором, с одной стороны, продолжаются еще старые линии, а с другой — наблюдаются качественно новые явления. Эти последние определяются целым рядом моментов; возникновением больших мануфактур (на основе еще крепостного труда), ростом крестьянского движения, вылившегося в пугачевское восстание, развитием в городе «третьего сословия», в частности — мещанства и т. д. Отсюда — переходный характер устнопоэтического процесса в XVIII в. Новые явления носят, правда, еще зачаточный характер, те тенденции, которые здесь зародились, получили вполне отчетливое развитие с конца XVIII и в XIX вв. Но все же на фоне старинной крестьянской поэзии эти зачаточные явления — лирика фабрично-заводских рабочих, крестьянская сатира, мещанский романс и пр. — выделяются отчетливо и своеобразно. Вместе с тем, указанный переходный характер фольклора XVIII в. сказывается и в своеобразном соотношении устной поэзии и литературы в этот период. Если связь между устной поэзией и литературой весьма тесна с самого начала возникновения письменности, то со второй половины XVIII в. граница между ними становится, говоря по существу, совершенно условной. Явления, по своему характеру явно родственные устной поэзии — крестьянской, мещанской, — проникают в литературу (крестьянские сатирические сказки о деревнях Камкине и Киселихе, противокрепостнический, крестьянский «Плач холопов», солдатские стихи и пр.), и обратно — устная поэзия испытывает интенсивное влияние литературы, энергично пополняет свой репертуар произведениями письменности, которые сами опять-таки представляют стилизацию устного (крестьянского) творчества (песни Мерзлякова, Нелединского-Мелецкого, Дельвига и др.). Более тесная связь устной и письменной поэзии сказывается в лубочной литературе. В поэзии дворянства, достигшего высшей точки своего исторического и культурного развития, устное творчество отошло на задний план. Но в творчестве крестьянства оно продолжало играть огромную роль. Наконец различный удельный вес имела устная поэзия в творчестве разных городских групп, — несомненно большим он был в творчестве мещанства.

Содержание устнопоэтического процесса данного периода, как и процесса литературного, определялось в конечном счете зарождением и развитием капиталистических отношений в недрах феодального общества. В крестьянской поэзии начинается процесс ломки старых традиций, разложение старой поэтики и формирование новой, хотя наследие старой поэзии продолжает сохраняться, в значительной своей части даже не получая коренной переработки (предпосылкой этому служит сначала наличие феодальных отношений, а затем — упорное сохранение пережитков феодализма вплоть до Великой социалистической революции). Однако поскольку процесс создания старого традиционного стиля уже закончился, его сохраняющаяся продукция становится уже по существу лишь составной частью крестьянского репертуара данного и последующих периодов, подвергаясь все же даже и без переработки по существу изменениям в отдельных деталях. Однако наряду с этим мы наблюдаем и коренную переработку наследия прошлого, определявшуюся социально-историческими условиями данного времени. И наконец создаются совершенно новые произведения, стиль которых характеризуется ростом реалистических тенденции и отталкиванием от традиционных принципов творчества.

Зарождение промышленного капитализма и загнивание феодально-крепостнического строя обостряли классовую борьбу крестьянства против помещиков. Отсюда усиление антикрепостнических тенденции в крестьянской поэзии, проявляющееся прежде всего в развитии сатирической струи в ней. Сатира данной эпохи освобождается от тех традиционных ситуаций, фабул и схем, которые были характерны ранее. Полнее всего эта тенденция выражается в бытовой сказке, обличающей паразитическую сущность эксплоататорских классов. Накопленная веками классовая ненависть крестьянина к помещику, к попу делала его сатиру напряженной, острой и меткой, но вместе с тем узость кругозора крестьянина определяла бытовой характер образного отражения действительности. Ведущий жанр в крестьянском стиле данного времени, бытовая сатирическая сказка, охватывал взаимоотношения крестьянина с барином-помещиком, с попом, с купцом, а также и все углубляющееся противоречие между бедняком и богачом. Процесс расслоения крестьянства впрочем получает отражение не только в мотиве «богатого и бедного братьев» (который несомненно традиционен, но в данный период приобретает особую остроту), но и в характере разработки тем «мужик и барин», «мужик и поп» и т. д. Если для экономически маломощной части крестьянства характерен мотив мести барину (или попу) в той или иной форме — за его жестокость, самодурство, издевательство («Сердитая барыня», «Разбойник Тришка-сибиряк», «Барин и собака» и мн. др.), то для сказок кулацкого происхождения типичен мотив наживы мужика за счет глупости и непрактичности барина («Мужик и барин», «Старичок Осип и три попа» и др.). Это не значит впрочем, что крестьянину-бедняку чужды собственнические мотивы.

По своему жанровому характеру сатирические сказки данного периода — типичные новеллы. В противоположность сюжетному строению чудесной сказки в основе сюжета бытовой сатирической сказки-новеллы лежит единое, последовательно развивающееся событие. Сюжет сказки-новеллы остро динамичен, ее композиция закончена, лишена схематической расчлененности на составные звенья, характерной для фантастических сказок. Отсутствуют в сказках этого стиля (в их наиболее типических образцах) общие места и мотивы, легко переносимые из одного сюжета в другой («Пир на весь мир» и пр.). Каждый сюжет носит гораздо более индивидуальный характер. Установка на передачу определенною якобы фактического события приводит к отсутствию трафаретных зачинов, концовок, повествовательных формул. Концовка приобретает специфически новеллистический характер, будучи связана с конкретным содержанием именно данного рассказа (такова концовка напр. в сказке «Барин и мужик», рассказывающей о том, как мужик продал барину овцу, уверив его, что она умеет ловить волков; барин спрашивает кучера, нашедшего разорванную волками овцу: «Не видал ли чего?» — «„Ах, сударь, хороша овца! Вся изодралась, а волкам не поддалась!“ Мужик три сотенки получил, сидит теперь, барину сказочки рассказывает, а три сотенки в кармане лежат». Ср. с этим такие традиционные концовки чудесных сказок, как «Сказке конец — мне меду корец» и т. п.). Наконец в языке такой сказки нет готовых формул, одинаково применяющихся в текстах различных сюжетов и носящих орнаментальный характер. Язык бытовой сказки близок к обычной практической речи, и каждый отдельный прием здесь связан с содержанием данной сказки, его достоинство — в меткой характеристике ситуации, индивидуальной для данного сюжета («Хороша овца! Вся изодралась, а волкам не поддалась»). Бытовой сатирической сказке присуща большая действенность: она ярка, хлестка, бьет не в бровь, а в глаз. Их художественный принцип — принцип плаката-карикатуры, отбрасывающего детали, но подчеркивающего основное, путем нарушения внешних пропорций раскрывающего истинную сущность явления («Барин и собака», «Мужик и барин», «Тришка-сибиряк», «Добрый поп», «Поп и работник» и др.). В этом — основание того факта, что к такой сказке обращались крупнейшие художники, — достаточно указать на Пушкина, особенно на Салтыкова-Щедрина. В известной мере использовал приемы крестьянской сатирической сказки Д. Бедный.

Положительное социальное значение сатирической сказки в ходе классовой борьбы было ограничено проявлением в ней крестьянского индивидуализма, благодаря которому конфликт социального порядка она обычно разрешает в плане индивидуальном. Любая из этих сказок оканчивается или наживой за счет барина (или попа) данного мужика или отместкой именно данному барину, попу и т. д. («Вороватый мужик», «Как поп работника морил» и пр.). Эта отрицательная сторона понятно сильнее и раньше давала себя чувствовать в кулацких сказках («Барин и мужик» и т. п.), чем в сказках эксплоатируемых масс крестьянства (таких напр., как «Разбойник Тришка-сибиряк»).

Фантастическая сказка в рассматриваемый период продолжала не только сохраняться, но и трансформировалась, вовлекая новые мотивы из лубочной литературы, приближаясь к последней по общему своему характеру (ср. напр.: М. К. Азадовский, Сказки из разных мест Сибири, № 15, 16 и т. п.). Но ведущую роль играла конечно не эта деформирующаяся фантастическая сказка, а сказка сатирическая.

В системе жанров крестьянской поэзии данного периода наиболее близкими к сатирической сказке по характеру и функции являются антипомещичьи и антипоповские пословицы и поговорки. Здесь то же обличение паразитической сущности помещика и попа, выражение насмешки и гнева по отношению к ним, что и в сказке («Душа божья, тело царское, а спина барская», «Хвали рожь в стогу, а барина в гробу», и пр.). Не менее ярко, чем в сказках, отражается в пословицах процесс разложения феодально-крепостнического хозяйства, выдвижение кулачества и т. д. («Не шей дубленой шубы — оброку прибавят» и т. п.). К этой же линии крестьянского фольклора примыкают и «народные драмы» этого времени — «Лодка», «Барин», «Голый барин», — в значительной мере повторяющие мотивы и ситуации сатирической сказки (см. «Драма народная»).


Случайные файлы

Файл
7345-1.rtf
72605-1.rtf
118391.rtf
66487.rtf
70493.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.