Мучитель наш Чехов (74121-1)

Посмотреть архив целиком

Мучитель наш Чехов

Олеся Николаева

Кажется, А.П. Чехова, как и его героев, всегда принимали за кого-то другого. Что-то есть знаменательное в том, что его так полюбила и безоговорочно приняла именно как своего идейного "выразителя" и наставника и русская интеллигенция (в федотовском ее понимании – то есть, "беспочвенная" и "идейная"), и советская: Чехов оказывался идеологически, а главное – ментально близким, этаким "обличителем мещанской пошлости и буржуазного мира". Для советских интеллигентов – писателей, режиссеров, актеров и даже политических и общественных деятелей – стало обычным признаваться в любви к чеховскому герою: в нем видели воплощение человеческого достоинства, едва ли не идеал для подражания. "Скажите, – спрашивали интервьюеры, – а кто для вас является эталоном человека?" "Конечно, это прежде всего – чеховский интеллигент", – отвечали вопрошаемые (Юрий Левитанский, Булат Окуджава, Михаил Козаков, Борис Ельцин, Борис Немцов, бывший министр иностранных дел Андрей Козырев и др., и др., и др...).

Любопытно также, что на знаменитом процессе Синявского и Даниэля одним из главных пунктов обвинения против первого из них было то, что "он посмел поднять руку на нашего Чехова". Да! В одном из рассказов Андрея Синявского (кажется, он так и называется "Графоман") бездарный писатель, обиженный на судьбу, грозит портрету Чехова, восклицая: "Взять бы Чехова за его чахоточную бороденку!" Часть общественности, настроенной против обвиняемого, была шокирована и оскорблена: вот как он хочет обойтись с нашим Чеховым!

Однако вернемся к "идеальному" чеховскому интеллигенту. Кого же именно все-таки при этом имели в виду его поклонники? Ну не хрестоматийного же пошляка Ионыча, не Беликова же, этого "человека в футляре", не Чимшу-Гималайского же, любителя крыжовника, не Гурова же из "Дамы с собачкой", не Громова или Рагина из "Палаты №6", и, наверное, не безвольного тюфяка доктора Дымова из "Попрыгуньи"? Но может быть, это Коврин из "Черного монаха"? Может, "вечный студент" – "облезлый барин" Петя Трофимов из "Вишневого сада" или туберкулезник Саша из "Невесты", с их обличительным пафосом и возвышенными мечтами о будущем человечества? А может, Треплев или Тригорин? Или Никитин, учитель словесности?

Но нет: оказывается, имеется в виду не кто-то из них конкретно – при ближайшем рассмотрении каждый из них по отдельности как-то "не тянет" на эталон, и Чехов при соответствующем прочтении дает основание говорить о некоей духовной недоброкачественности каждого из них. А подразумевается, по видимому, некий чеховский интеллигент вообще - обобщенный, что ли, чеховский герой, собранный с художественного мира по нитке и при этом вырванный из собственного контекста: интеллигентный, вежливый, ироничный, "выдавливающий из себя раба", "свободный, как ветер".

Однако в чем же причины такой аберрации? Или вовсе никакого "qui pro quo" здесь и нет: Чехов, действительно, конгениален ментальности русского (советского) интеллигента, предоставляя пространство для всякого рода психологических "проекций" и личных "объективаций", и тогда каждый читатель при желании видит в нем что-то свое, глубоко индивидуальное?

Действительно, уже в самой амбивалентности его персонажей есть нечто, позволяющее отыскать здесь каждому сверчку свой шесток, объять собой любую пустоту, вписать в свой контекст любое "ничто", вместить любой интерпретаторский вариант. Возможно, именно в этом и весь секрет: Чехов и близок-то именно этой "неоднозначностью", отсутствием твердых и определенных контуров, двусмысленностью утверждений, двойной подкладкой образов, а также и некоей брезгливостью ко всем "окончательным" вопросам "русских мальчиков" со всем их пафосом. Его текст полон лазеек, в его крепость можно проникнуть и безо всякой осады - любым из открытых взору потайных ходов; короче говоря – он дает полную свободу "мнений". Но главное - интеллигентскому сознанию близок он своей гибкой и артистичной уклончивостью от ответов на вопрос "Како веруеши?", этим своим собственным, типично интеллигентским, "человеческим, слишком человеческим" "Символом веры", этой своей тотально секулярной религиозностью, вовсе и не подразумевающей связи с Личным Богом, ни к чему не обязывающей человека в отношении своего Творца, не признающей над собой Его Промысла, действующего в мире, и при этом предлагающей человечеству проект некоего неопределенного счастливого будущего, которое должны построить избранные - образованная часть общества, интеллигенция, те, кто будут "работать и работать", "учиться и учиться".

"Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать... Будьте свободны, как ветер... Я предчувствую счастье, я уже вижу его... И если мы не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят другие! Я свободный человек. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах... Дойду, или укажу другим путь, как дойти... Здравствуй, новая жизнь!" Это Петя Трофимов.

"Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной... Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести, триста... Через двести, триста, наконец, тысячу лет, – дело не в сроке, – настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее – и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков... А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести, триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой... О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь!.. И придет время, когда все изменится... народятся люди, которые будут лучше вас". Это уже Вершинин из "Трех сестер".

"Если бы вы поехали учиться! Только просвещенные и святые люди интересны, только они и нужны. Ведь чем больше будет таких людей, тем скорее настанет царствие божие на земле... И будут тогда здесь громадные, великолепнейшие дома, чудесные сады, фонтаны необыкновенные, замечательные люди... Главное - перевернуть жизнь, а все остальное неважно". А это – Саша из "Невесты".

Об этом грядущем счастье всего человечества – причем в сходных словах – пишет и сам Чехов в письме С.П. Дягилеву: "Теперешняя культура – это начало работы великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ ЛЕТ для того, чтобы человечество познало истину настоящего Бога - т.е. не угадывало бы, не искало бы в Достоевском, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре".

Вера в грядущее счастье всего человечества, "которого мы сами уже не увидим", дополняется у Чехова верой в "нечто": в столь же расплывчатое безличное "бессмертие души", о котором спорят герои "Палаты номер 6", и представляет собой полный катехизис русского (советского) интеллигента.

Итак, Бог есть, но это, безусловно, не библейский Бог, не Бог Авраама, Исаака, Иакова, а Бог философов, Бог какого-нибудь Гегеля или Канта, это - "мировой разум", "мировой дух", "абсолютная идея" с непременным "нравственным императивом"... Словом, это – нечто: "что-то есть там, что-то есть". И человечество обречено выкарабкиваться само – трудом и страданием: работать и работать, чтобы через триста, четыреста или даже тысячу, а то и десятки тысяч лет построить своими руками мировую гармонию, которую сами строители уже и не увидят. Они могут лишь тешить себя мыслью о высоте своей задачи и отгонять метафизическую тьму небытия, прекраснодушествуя на тему о некоем бесформенном и, по сути, бессмысленном бессмертии.

При этом у Чехова это "кредо" каждый раз "снимается" тем, что его изрекают неудачники и, по сути, приживальщики: "облезлый барин" и недоучка Петя Трофимов; туберкулезник Саша, показавшийся, в конце концов, "провинциальным и серым" даже замороченной им и увезенной из-под венца ("учиться") Наде; Вершинин, терпящий жизненный крах... Все эти велеречиво изреченные мечтания вправлены в такой контекст, который позволяет читать их, при желании, и в ироническом ключе, создавая лабиринт обычной чеховской двусмысленности, и подозревать автора едва ли не в откровенном мистифицировании читателя.

"Вершинин. ...Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение... Так я говорю: какая это будет жизнь!.. Придет время, когда все изменится..., народятся люди, которые будут лучше вас...

Маша. Трам-там-там...

Вершинин. Трам-там...

Маша. Тра-ра-ра?

Вершинин. Тра-та-та."

Впрочем, эта сцена перекликается и с воспоминаниями о Чехове Д.С. Мережковского в статье "Асфодели и ромашки":

"Я был молод; мне все хотелось поскорее разрешить вопросы о смысле бытия, о Боге, о вечности. И я предлагал их Чехову как учителю жизни. А он сводил на анекдоты да на шутки.

Говорю ему, бывало, о "слезинке замученного ребенка", которой нельзя простить, а он вдруг обернется ко мне, посмотрит на меня своими ясными, не насмешливыми, но немного холодными, "докторскими" глазами и промолвит:

А, кстати, голубчик, что я вам хотел сказать: как будете в Москве, ступайте-ка к Тестову, закажите селянку - превосходно готовят, – да не забудьте, что к ней большая водка нужна".

А пропо вспоминается эпизод из "Дамы с собачкой":

"И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями... Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:


Случайные файлы

Файл
88920.doc
65263.rtf
129008.rtf
22883.rtf
13946.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.