Праздник крови и огня. К 88-й годовщине октябрьской революции (70816-1)

Посмотреть архив целиком

Праздник крови и огня. К 88-й годовщине октябрьской революции

Владимир Невярович, Воронеж

Явление красной демонической стихии, вспыхнувшей революционным пламенем пожаров в начале ХХ века на исконно Белой Святой Руси, нашло яркое и хронологически точное отражение в творчестве русского поэта-патриота правого крыла Сергея Сергеевича БЕХТЕЕВА

Явление красной демонической стихии, вспыхнувшей революционным пламенем пожаров в начале ХХ века на исконно Белой Святой Руси, нашло яркое и хронологически точное отражение в творчестве русского поэта-патриота правого крыла Сергея Сергеевича Бехтеева (1879-1954). Этой же темы касались в свое время и другие русские поэты, к примеру, Марина Цветаева, Максимилиан Волошин, Александр Блок, в какой-то степени, Сергей Есенин. Однако наиболее вдохновенно и впечатляюще, как никто иной, битву красного(греховного, демонического начала) с белым (Святой Русью) сумел передать в своих пламенных стихах, полных боли, скорби и слез, именно Сергей Сергеевич Бехтеев, выпускник Царкосельского пушкинского лицея, «царский гусляр», непосредственный участник Первой (Великой) мiровой и гражданских войн.

Бехтеева по праву можно отнести к числу тех немногих, кто остался в крамольное время страшного кромешного «кровавого тумана» с массовой бесоодержимостью и умопомрачением, «в дни общей слабости людской», всецело и непоколебимо предан присяге на верность Царю и Отечеству. Видимо, во многом благодаря этому, Господь не только не лишил поэта ясности разума во дни затмения, но и даровал особую ситуационную остроту взгляда на происходящее, порой возносящуюся до пророческих прозрений и откровений. Как бы там ни было, но отрицать пророческие мотивы в поэзии Бехтеева, с позиций сегодняшнего дня, просто бессмысленно. Достаточно хотя бы однажды внимательно прочесть его книги стихов, чтобы навсегда убедиться в прозорливой мистической точности и дальновидности бехтеевской поэзии.

Взгляд любого художника, мыслителя, поэта на происходящее, а тем более, грядущее, конечно же, не может претендовать во всей полноте своей на истину в последней инстанции. С этих позиций, безусловно, могут быть оспорены, подвержены сомнению и даже в чем–то опровергнуты некоторые взгляды и утверждения поэта. Вместе с тем, сам дух произведений этого автора настолько искренне и целостно устремлен к правде Божией, столь лучезарно одухотворен глубокой сердечной любовью ко Святой Руси, своему народу и святорусским идеалам, что передает читателю безусловное чувство полного доверия и воспринимается почти всегда как несомненное откровение, а не только поэтическое свидетельство очевидца. Читая Бехтеева, словно просматриваешь в цвете неискаженных ярких красок документальные кадры страшной и трагической кинохроники событий минувших лет, когда «мятежные, преступные года», «свирепою, кровавою пятой поколебав все царства и народы безудержной, безумною мечтой» сокрушили до основания Белую Святую Русь.

Уже в марте 1917 года, после февральского государственного переворота и насильственного отречения Государя Императора Николая II от престола, Бехтеев откликается на происходящее пронзительно острыми и поистине предвосхищающими время (что подтвердила сама жизнь) стихами. Так, на третий день «бескровной» русской революции он создает разящее и клеймящее всеобщую «измену и трусость и обман» (слова из дневника последнего нашего русского Царя от 2 марта 1917 года) особо знаковое произведение «Николай II», где есть, в частности, такие потрясающие строки:

Свобода лживая не даст покоя вам.

Зальете вы страну кровавыми ручьями,

И пламя побежит по вашим городам.

Не будет мира вам в блудилище разврата,

Не будет клеветам и зависти конца;

Восстанет буйный брат на страждущего брата

И меч поднимет сын на старого отца…

Орел, 1917

И хотя свершившийся февральский переворот 1917 года современники окрестили «господским» (а большевики «буржуазным»), Бехтеев прозревает в том уже проявление совсем иной стихии, видя очертания восходящего «Великого Хама», наглого, грубого, многорукого и многоногого, но при том безбожного, а потому «чуждого нам». Этот мистический Хам приходит в Россию в момент народной слабости и душевного помрачения, прекрасно осознавая свои исполинские силы, питаемые всеобщим озлоблением и развязанными врагами страстями, под лживыми лозунгами всеобщего равенства и свобод. Хам открыто бахвалится пред умаленными и измученными тяготами войны своими соперниками, всем народом русским:

В красной пляске круговой

Храмы я, смеясь, разрушу:

Вырву сердце, вырву душу

У живущих головой

Орел, Март 1917

Примерно в это же время поэт пишет стихотворение «Конь красный», где красная стихия предстает пред ним уже в образе дикого выпущенного на волю исполинского коня, который вихрем несется по просторам страны, в неистовстве топча все светлое:

Топча серебряный ковыль,

Преграды грудью расшибая,

Он скачет, яростно вздымая

Клубами вьющуюся пыль

Напор красной стихии велик и неудержим: «он рвется в даль, неукротимый», «не удержать уздой железной его неистовый полет»

(В контексте приведенного выше поэтического символа «красного коня» вспоминается небезызвестная картина Петрова – Водкина «Купание красного коня»,1912, а также есенинский «красногривый жеребенок» в «Сорокоусте»,1920. Как несхожи они в своих художественных замыслах и творческом воплощении с центральной бехтеевской духовной идеей, отражающей извечную битву стихий добра и зла, греха и святости, света и тьмы!).

К декабрю 1917 года, спустя месяц после воцарения власти большевиков, поэт ощущает шествие красной идеи в России как победное движение смерти, которую он видит в образе кроваво-красной старухи: «И образ ужасной кровавой старухи повсюду мерещится мне. Кровавая тень с сатанинской улыбкой … и т.д.»

Огненно- кровожадные воплощения красной стихии безжалостно уничтожают Белую Русь:

Пылает кровавое зарево неба,

Пылают усадьбы подряд,

Пылают адоньи свезенного хлеба-

И красные галки летят.

«Набат погромов» слышит чуткое ухо поэта всюду вокруг и

«в пьяном неистовстве режутся братья

и льется крестьянская кровь!»

(«Земля и воля», декабрь 1917)

Между тем, погромы происходят не стихийно, к ним призывает «страшный звонарь», скликающий «чернь на кровавое вече». И под этот опустошающий все погромный набат

«Рушатся кровли церквей и палат,

падают в парке березы;

Эхом звериным далеко звучат

Вопли хулы и угрозы».

(«Звонарь», ноябрь 1917)

Погромы завершаются шабашем, «пиром победителей». Осатаневшие люди празднуют «праздники свободы», с песнями пляшут у ярких костров «диких людей хороводы».

Так, «пьяный народ под зловещий набат, совесть навеки хоронит»,- заключает поэт стихотворение.

Теперь Россия видится Бехтееву уже не тяжко больной, как ранее, но умирающей, когда «нет спасенья, смертелен недуг», «изможденное тело» отчизны «в крови», «от страданий угасла краса», и «скоро, скоро умолкнет она»

(«Умирающая», Елец, декабрь 1917)

Огонь же красных костров захватывает все новые пространства, и вот перед взором поэта уже и вся Русь предстает объятой ярким багровым пламенем.

Русь горит! Пылают зданья,

Гибнут храмы и дворцы,

Книги, мебель, изваяния,

Утварь, живопись, ларцы.

Но пожар этот зажегся не самостийно, у него есть свой вдохновитель и режиссер, он же отец зла и мести, «злобный гений» мира сего.

Злобный гений торжествует

Праздник крови и огня,

Он смеясь, на пламя дует,

Волны красные гоня.

А волны все идут и идут, одна сменяя другую и, кажется, нет им конца и края. И горит уже вся Святая Русь, «безвозвратно гибнут перлы красоты», былого могущества и славы.

А в огне тех жутких погромов и разрушений являет себя в новом красном одеянии уже иная Россия, «безбожная и хульная».

Но жив еще «пресветлый Государь» — символ Святой Руси. С царем поэт связывает свои сокровенные надежды на спасение России. В стихотворении «Боже, Царя сохрани!» Бехтеев символически обращается к традиционной «молитве русского народа», причем, молится словами поэтической молитвы не только Богу за Царя, но и Царю за весь русский народ, как бы предвидя его (народа русского) грядущее невосполнимое сиротство:

Белый, великий наш Царь,

Сирый народ не оставь;

Снова Россией, как встарь,

С славою правь!

(Кисловодск,1917)

Символика белого цвета как цвета сияния, святости и чистоты наиболее ярко отражается у Бехтеева в этот период в удивительно проникновенном и музыкальном стихотворении «Святая Ночь», написанном 24 декабря 1917 года в орловской гостинице «Белград».

Ныне достоверно известно, что за это и предыдущее стихотворение («Боже, Царя сохрани!») автор получил личную благодарность от плененного Царя-страстотерпца Николая II . Причем, по свидетельству графини А.В.Гендриковой, при чтении этих стихотворений Государь невольно прослезился…

Стихотворение «Святая Ночь» предстает резким контрастом со многими другими творениями поэта данного периода, ибо вместо кроваво–красных цветов и мотивов оно несет нам иные тона и оттенки, отражает и утверждает сияние истинной святости и красоты. Поэт рисует иной праздник — не кровавой свободы и воли, а праздник Христова смирения и любви. Пред нами как бы воочию предстает святая рождественская ночь, далекий заснеженный Тобольск, где «в зимнем седом серебре молча деревья стоят, дивен их снежный убор: искр переливчатый рой, радует трепетный взор...», «искрятся звезды, горя, к окнам изгнанников льнут…» Тихая волшебная песня рождественской ночи словно зажигает яркий венец над ложем святых страдальцев и сам «Кроткий Младенец Христос» охраняет царский покой. Так явственно ощущает поэт близость Царя Небесного и земного — помазанника Божия. «Блещут в Тобольске огни», но это уже огни не смерти и пожарищ, а немеркнущей славы и торжества Христовой веры!


Случайные файлы

Файл
2895-1.rtf
10979-1.rtf
15685-1.rtf
3357-1.rtf
15023-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.