В силовом поле Тихого дона (М. Шолохов и послевоенная проза: сближения и несходства) (70553-1)

Посмотреть архив целиком

В силовом поле "Тихого дона" (М. Шолохов и послевоенная проза: сближения и несходства)

В. Саватеев

1

Художественное силовое поле «Тихого Дона» М. Шолохова многозначно и многофакторно. Прежде всего, это - поле романа, вобравшего в себя открытия русского романа XIX и XX века, романа социально-психологического, в котором судьбы главных героев неотрывны от судеб России, от тех проблем, «болей и обид», говоря словами поэта, которыми живет народ. И при всем этом - романа онтологического, философского, не бытового, а бытийного характера, - какими и были большинство лучших русских и мировых романов. Архитектура такого романа предусматривает как нижние, так и верхние, высшие, этажи - то есть это литература чувства и мысли в их неразрывности, высшем художественном синтезе, когда эмоциональное и мыслительное не противоречит и не подавляет, а органически дополняет и углубляет друг друга.

Далее, при всей своей традиционности и укорененности в русской и мировой художественной литературе, это роман глубоко новаторский - и не в облегченно-эпатирующей или элитарно-экспериментаторской разновидности, а в самом что ни на есть органическом и общепонятном виде, когда новаторство рождается на глубине, а не на поверхности, в самой сокровенной сути художника, его миропонимания, эстетики, поэтики, и может быть доступен самому широкому читателю, - разумеется, каждому соответственно своему уровню.

«Тихий Дон» - роман теперь уже исторический, но и современный, как никогда ранее. Это свойство всех великих произведений, которые написаны не с позиций узкой партийности, а с позиций исторической перспективы, общенародного идеала. Это роман в лучшем смысле этого слова объективный, за что автора нещадно критиковали, обвиняли в классовой неопределенности. Да, М. Шолохова трудно упрекнуть в прямолинейности, однозначности, но это не пресловутая амбивалентность, нейтральность или равнодушие автора, а взгляд с высоты понимания исторических процессов, во многом на уровне интуиции, художественной гениальности, предчувствия. И это, что не менее важно, нежелание льстить власти, угождать политической и прочей конъюнктуре, самодостаточность, мужество и достоинство русского писателя, что, в общем, тоже входит в понятие эстетики как составная часть.

И еще - «Тихий Дон» - роман, как раньше говорили, областнический, казачий, привязанный к определенному географическому региону - по материалу, по языку, по умонастроению, по многим деталям, по своей художественной образности и конкретности. Но, вне всякого сомнения, еще более это роман общерусский, общенациональный, общемировой -как общерусскими и общемировыми были романы «Обломов» И. Гончарова, «Мертвые души» Н. Гоголя, «Дворянское гнездо» И. Тургенева, «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» Ф. Достоевского, «Война и мир» Л. Толстого, а позже «Жизнь Клима Самгина» М. Горького, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Мы» Е. Замятина, «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, «Чевенгур» А. Платонова, «Вор» и «Русский лес» Л. Леонова, романы русских писателей в эмиграции Б. Зайцева, И. Бунина, И. Шмелева, В. Набокова. Роман М. Шолохова в этом ряду - равный среди первых, а во многом и первый среди равных...

Таковы только некоторые составляющие художественного силового поля романа «Тихий Дон». Под его благотворное влияние попадали многие писатели не только в тридцатые годы (это предмет особого исследования), но и активно работавшие в послевоенное время - об этом наш разговор. Среди этих писателей были и художественно, мировоззренчески близкие Шолохову, и те, кто сознательно или бессознательно отталкивались, остро полемизировали с ним, но тоже по-своему подвергались его «облучению». Интересно и поучительно и то, и другое - и сближения, и несходства. Обратим внимание лишь на некоторые из них.

2

Драматична сцена, которой завершается роман «Тихий Дон», - сцена возвращения его главного героя Григория Мелехова домой... Встреча отца и сына - волнующая до слез, встреча как оправдание того долгого и извилистого пути, который прошел Мелехов: «Все ласковые и нежные слова, которые по ночам шептал Григорий, вспоминая там, в дубраве, своих детей, - сейчас вылетели у него из памяти... Что ж, вот и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына... Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем огромным, сияющим под холодным солнцем миром» [1].

Подобный мотив звучит и в рассказе А. Платонова «Возвращение». Ко времени написания этого рассказа А. Платоновым была создана уже большая часть его ныне известных произведений. В их числе - рассказы и повести «Усомнившийся Макар», «Река Потудань», «Город Градов», «Впрок (Бедняцкая хроника)», до нашего времени пролежавшие в столе «Ювенильное море» и «Котлован», роман «Чевенгур» и другие. К тому времени уже в основном сложился неповторимый творческий метод писателя, в котором соединились традиции русского реализма, с его глубоким интересом к социальным, философским проблемам, и поиск новых форм, изобразительных средств, особый платоновский стиль, язык; все это вместе взятое обозначало по сути рождение нового типа художественного мышления, во многом созвучного - при всем различии и глубокой оригинальности - шолоховскому. Но бесспорно и другое: М. Шолохов также не мог пройти мимо художественного опыта А. Платонова. Об этом, на наш взгляд, свидетельствует хотя бы один из лучших рассказов послевоенной прозы - «Судьба человека»...

Мотив возвращения для А. Платонова был не новым; в разных вариантах и контекстах, с разными смыслами он появлялся в творчестве писателя не раз, - в частности, в его рассказе «Река Потудань» (1937). Молодой красноармеец Никита Фирсов возвращается домой после Гражданской войны. Автор выразительно рисует картины с трудом возрождающейся жизни, возвращение к героям надежды и веры в лучшее будущее. Для Никиты эта надежда связана с его глубоким, искренним чувством к девушке Любе. Их чувство подвергается испытаниям, и кажется, любви не место в той трудной, беспросветной нужде, которую переживают герои. Но они преодолевают всё и чувствуют себя счастливыми. Внешне это сентиментальная история со счастливым концом. Но столь непритязательный сюжет писатель умеет наполнить глубоким нравственным и философским содержанием, найти опять-таки внешне простые и в то же время незабываемые слова и краски, - от всего этого рассказ превращается в исповедь сердца, страдающего и любящего вопреки всему и вся...

Как «жить теперь новой гражданской жизнью?» - таким же вопросом задаются герои рассказа «Возвращение»; в чем-то они схожи с героями «Реки Потудань», но во многом и различны. Переход от военного лихолетья к мирной жизни оказывается еще более сложным и трудным. Вначале капитан Иванов, вернувшись домой, «почувствовал тихую радость в сердце и спокойное довольство». Но вскоре писатель отмечает, что Иванов «слишком отвык от домашней жизни и не мог сразу понять даже самых близких, родных людей» [2]. Он не может простить свою жену, подозревая ее в измене, хотя она по-прежнему любит его. Однако ему кажется, что она обманывает его; он вымещает на ней свои боли и обиды, всю ту злость и горечь, которую оставила в его душе война. Капитан Иванов и ему подобные, даже победив, покалечены жестокой войной, ее неизгладимый след остался навсегда в их усталой душе. Драматизм возвращения с долгой, кровавой войны усугубляется тем, что герой не может понять и принять своего сына Петрушу, который стал не по возрасту серьезным, рассудительным, - «как дед». В этом он тоже упрекает жену и решает уйти от нее, от семьи.

Рассказ написан жестко, художественно чрезвычайно экономно и выразительно. Автор, кажется, не оставляет места для «расслабляющей» психологии. Главные герои - Иванов и его жена - словно живут в других мирах, по разным законам, их дороги должны неизбежно разойтись. Но в конце рассказа в душе Иванова все же происходит душевный, нравственный сдвиг, некий щелчок - «стрелки» путей переводятся, и «поезда»-герои все же идут на сближение. Этот сдвиг, как и у Шолохова, кристаллизуется и совершается под влиянием детей. «Иванов закрыл глаза, не желая видеть и чувствовать боли упавших, обессилевших детей, и сам почувствовал, как жарко у него стало в груди, будто сердце, заключенное и томившееся в нем, билось долго и напрасно всю жизнь, и лишь теперь оно пробилось на свободу, заполнив все существо теплом и содроганием» [3]. Иванов едва не ушел из дома, но он все же возвращается - он «кинул вещевой мешок из вагона на землю, а потом спустился на нижнюю ступень вагона и сошел с поезда на ту песчаную дорожку, по которой бежали ему вслед дети» [4].

Встреча отцов и детей - это передача эстафеты, попытка связать концы и начала, прошлое и будущее...

Вспомним и заключительную шолоховскую фразу - «огромный, сияющий под холодным солнцем мир» - она тоже удивительно напоминает платоновскую стилистику... Все это, думается, позволяет говорить о близости художественной оптики, мировосприятия у каждого из этих двух писателей - при всей внешней непохожести их творческого почерка.

3

Еще ближе к «Тихому Дону» трилогия К. Федина о революции и Гражданской войне - «Первые радости», «Необыкновенное лето», «Костер».

К. Федин признавал, что вначале замысел его романа «Первые радости» был достаточно узким: писатель намеревался показать становление актрисы, изобразить мир театра, представителей искусства, характерным было первоначальное название произведения - «Шествие актеров». Однако затем замысел романа расширился, на первый план вышли другие герои, роман приобрел более широкое звучание: в него вместились не только личные судьбы героев, но и приметы сложной общественной обстановки в России начала столетия, после революции 1905 года, новый подъем революционной борьбы...






Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.