Функционально – прагматические аспекты фразеологических интенсификаторов в современном английском языке (disser)

Посмотреть архив целиком

2




Иркутский государственный лингвистический университет


На правах рукописи


Федорюк Анжелика Викторовна


ФУНКЦИОНАЛЬНО – ПРАГМАТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ИНТЕНСИФИКАТОРОВ В СОВРЕМЕННОМ АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Специальность 10.02.04 – германские языки

Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук


Научный руководитель -

доктор филологических

наук, профессор

А.М.Каплуненко







Иркутск - 2001

О Г Л А В Л Е Н И Е


В В Е Д Е Н И Е 5

ГЛАВА I. КАТЕГОРИАЛЬНЫЕ И СЕМИОТИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО ИНТЕНСИФИКАТОРА

1.1. Категория интенсивности во фразеологии 16

1.1.1. Актуализация фразеологической интенсивности. 16

1.1.2. Фразеологический интенсификатор (ФИ) как средство репрезентации категории интенсивности во фразеологии 22

1.2. Становление знаковых функций и характеристик ФИ 25

1.2.1. Постановка проблемы изучения знаковых функций и характеристик ФИ 25

1.2.2. Фразеологическая абстракция и процесс образования знаковой избыточности ФИ 28

1.2.3. Устойчивость как проявление относительной завершенности семиологических процессов, протекающих в ФИ 33

1.3. Фразеологическое значение ФИ в когнитивном аспекте 38

1.3.1. Недостатки традиционных определений фразеологического интенсифицирующего значения 38

1.3.2. Фразеологическое интенсифицирующее значение с точки зрения концептуальной организации знаний в языке 43

1.3.3. Фреймовый подход к значению ФИ 49

1.3.4. Метафора как способ формирования значения ФИ 53

ВЫВОДЫ ПО ПЕРВОЙ ГЛАВЕ. 63

ГЛАВА II. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРАГМАТИКО – КОММУНИКАТИВНЫХ ПАРАМЕТРОВ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО ИНТЕНСИФИКАТОРА 65

2.1. Анализ дискурса при исследовании прагматико-коммуникативных параметров ФИ в контекстно-дискурсивных условиях 65


2.1.1. К определению понятия “дискурс”: различные подходы к его трактовке 66

2.1.2. Дискурс versus Текст 70

2.1.3. Обоснование выбора модели анализа дискурса при исследовании

ФИ в контекстно – дискурсивных условиях 73

2.2. Теоретические подходы к изучению ФИ в контекстно-дискурсивных условиях 76

2.2.1. Теория речевых актов в системе дискурсивного анализа при исследовании ФИ 767

2.2.2. Интенциональные состояния и их вербализация: место и

назначение ФИ 79

2.2.3. Теория аргументации в исследовании ФИ 84

2.2.4. Когнитивная модель события как инструмент понимания ФИ в нарративном дискурсе 90

2.3. Когерентность дискурса и ФИ 94

2.3.1. Семантическая когерентность дискурса 96

2.3.2. Роль ФИ в формировании прагматической когерентности дискурса 98

В Ы В О Д Ы ПО В Т О Р О Й Г Л А В Е 104

ГЛАВА III. ДИСКУРСИВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО ИНТЕНСИФИКАТОРА 107

3.1. ФИ как знак иллокуции 107

3.1.1. Участие ФИ в формировании иллокутивной силы высказывания 107

3.1.2. ФИ и интенсивность иллокутивной силы высказывания 112

3.2. ФИ как маркер интенциональности 119

3.2.1. ФИ и вербализация интенционального состояния агенса 119

3.2.2. Интенциональный выбор: ситуация устного общения 124

3.3. ФИ в аспекте прагматической когерентности дискурса 127

3.3.1. ФИ как средство иллокутивной когерентности дискурса 127

3.3.2. ФИ и интенциональная когерентность дискурса 135

3.4. Функционирование ФИ в разных типах дискурса 141

3.4.1. ФИ в аргументативном дискурсе 142

3.4.2. ФИ в нарративном дискурсе 153

3.4.3. ФИ в дискурсе языковой личности 157

ВЫВОДЫ ПО ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ 168

З А К Л Ю Ч Е Н И Е 171

БИБЛИОГРАФИЯ 176

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ СЛОВАРЕЙ ……………………………… .190

СПИСОК ЦИТИРУЕМЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ 191

ПР И Л О Ж Е Н И Е 1 194

П Р И Л О Ж Е Н И Е 2 196

П Р И Л О Ж Е Н И Е 3 198


















В В Е Д Е Н И Е

Проблемы категории интенсивности и различных средств ее выражения в языке издавна привлекали к себе внимание многих исследователей (Балли 1961, Вolinger 1972, Убин 1974,Сепир 1985,Туранский 1990 и др.). На сегодняшний день в лингвистике отсутствует концептуальное единство в применении термина интенсивность. Отправным положением большинства работ по данной проблеме, опубликованных за последние десятилетия, является соотнесенность понятия интенсивности с понятием количества. Идея количественных градаций подчеркивается И.И. Сущинским, который определяет усиление – “потенцирование” (от немецкого potenzieren) вслед за И.И.Убиным (Убин 1974) как семантическую категорию, отражающую определенную часть объективно существующих количественных градаций (Сущинский 1977:3). Как “частное проявление категории количества” рассматривает интенсивность К.М.Суворина (Суворина 1976:3). Под интенсивностью,” - указывает Л.Я.Герасимова, - “понимается выражение усилительности, т.е. один из видов количественной характеристики признака, процесса …” (Герасимова 1970:17). “Категория интенсивности”, пишет Е.И. Шейгал, - “обозначая приближенную количественную оценку качества, является частным проявлением категории количества, а именно той ее стороны, которая характеризуется как недискретное (неопределенное) количество …”(Шейгал 1981:6). У И.И. Туранского находим: “ …категория интенсивности - это семантическая категория, в основе которой лежит понятие градации количества в широком смысле этого слова. Интенсивность есть количественная мера оценки качества, мера экспликативности, есть показатель содержания коммуникации” (Туранский 1990: 7). Во всех случаях речь идет о мере количества. Видимо, такая широкая трактовка категории интенсивности восходит к Ш.Балли, который под термином “интенсивность” понимал “все различия, сводящиеся к категориям количества, величины, ценности, силы и т.п.” и далее обобщал: “…количественная разница, или разница в интенсивности, является одной из тех общих категорий, в которые мы вводим любые объекты нашего восприятия или нашей мысли” (Балли 1961:202 - 203). Если у Ш.Балли только подразумевалась связь категорий количества и интенсивности, то Э.Сепир подчеркивает во взаимодействии этих категорий первичность интенсивности как выражающей приблизительное количество: “… градуирование как психологический процесс предшествует измерению и счету” ( Сепир 1985: 43). Под градуированием Э.Сепир понимал явления, которые современные лингвисты относят к области компаративности и интенсивности.

Разумеется, термин интенсивность может быть отнесен к характеристикам количества объективных признаков предметов окружающего мира. Можно говорить об интенсивности, например, таких характеристик реальных объектов, как рост, вес, цвет, размер.

Признавая безусловную правомерность универсального толкования термина “интенсивность”, И.И.Туранский, тем не менее, в рамках своего предмета - экспрессивной стилистики трактует интенсивность как меру количества экспрессивности: “Экспрессивность есть признак текста, его качественная характеристика. Экспрессивность всегда соотносится с нейтральной формой изложения, вне этого соотнесения экспрессия немыслима. Усиленная выразительность, с другой стороны, предполагает акт, процесс усиления, или интенсификации. Интенсификация как показатель степени усиления есть количественная характеристика качественной (экспрессивной) стороны речи, есть количественное отражение того, насколько экспрессивное возвышается над предметно – логическим содержанием высказывания” (Туранскийй 1990:15).

Интерпретацию интенсивности в контексте экспрессивности находим во многих работах (Сергеева 1967, Арнольд 1975, Галкина–Федорук 1958, Малинович 1989, Телия 1996). Большинство исследователей усматривают между этими понятиями если не синонимические, то инклюзивные отношения.

Так, под экспрессивностью Е.Н.Сергеева предлагает понимать способность передавать определенную степень интенсивности (Сергеева 1967). Сходную позицию по данному вопросу занимает В.И.Болотов, который трактует экспрессивность как способность языкового знака выражать интенсивность предметно – логической или стилистической интерпретации языкового знака (Болотов 1981). Е.М.Галкина-Федорук считает, что “экспрессия – это усиление выразительности, изобразительности, увеличение воздействующей силы сказанного” (Галкина-Федорук 1958:107). Сравним заключение В.Н.Телия “экспрессивность – это усиление восприятия за счет эмоциональной реакции, вызванной образностью” (Телия 1996: 112) и определение И.В.Арнольд: “Под экспрессивностью мы понимаем такое свойство текста или части текста, которое передает смысл с увеличенной интенсивностью” (Арнольд 1975:15).

Соотношение экспрессивности и интенсивности, как видим, определяется через понятие усиление. Трактовка интенсивности в качестве составляющей категории экспрессивности, по мнению И.И.Туранского, связана прежде всего с тем, что экспрессивность нашей речи в большинстве случаев сопровождается ее интенсификацией, экспрессивное как нечто стилистически выше нейтрального обязательно предполагает усиление (Туранский 1990). Кроме того, обе категории являются внутрилингвистическими категориями, в единстве они создают прагматический эффект выразительности и изобразительности речи, обе выполняют функцию не просто сообщения, но усиленного воздействия на адресата. Формальный аспект экспрессивности и формальный аспект интенсивности также совпадают. Обе категории связаны с субъективным выбором адресантом экспрессивных средств и средств интенсификации высказывания, обеим категориям, как правило, сопутствуют показатели эмоциональности и оценочности.

Изложенное позволяет понять, почему большинство исследователей, следуя устоявшимся мнению и авторитетам, усматривают между экспрессивностью и интенсивностью инклюзивные отношения. Иная точка зрения выражена у Е.И.Шейгал, которая констатирует, что “между интенсивностью и экспрессивностью существуют не инклюзивные, а причинно-следственные отношения: интенсивность является одним из многочисленных средств повышения воздействующей силы языковой единицы” (Шейгал 1990: 8).

Исходя из того, что экспрессивность есть признак, свойство текста, а интенсивность-признак признака, его характеристика, И.И.Туранский приходит к выводу о том, что между этими понятиями существуют не инклюзивные, не причинно-следственные, а ингерентные отношения и пишет: “Как в природе всякий предмет характеризуется размерами, как нет качества вне количества, так и в речевой деятельности экспрессивность– это качественная сторона речи, а интенсивность – количественная характеристика качества (т.е. экспрессивности). О наличии экспрессивности невозможно говорить без обращения к ее количественным характеристикам, т.е. интенсивности. В своей совокупности и сам факт экспрессивности и ее количественные характеристики (т.е. интенсивность) создают определенный прагматический эффект (Туранский 1990: 20).

Применительно к когнитивной лингвистике, в русле которой проводится настоящее исследование, интенсивностью целесообразно именовать количественную характеристику, меру иллокутивной силы высказывания, степень выраженности интенциональности автора высказывания.

Для выражения интенсивности язык прибегает к разнообразным средствам, представляющим такие уровнеобразующие дисциплины, как: фонетика, морфология, лексикология и синтаксис. Особое место в исследованиях, посвященных средствам выражения категории интенсивности, отводится изучению лексических средств интенсификации, так как именно этот уровень языка охватывает большее количество единиц. Свидетельством тому является “Словарь усилительных словосочетаний русского и английского языков”, самый многочисленный пласт лексических единиц в нем составили наречия, глаголы и прилагательные (Убин 1987).

На материале английского языка существует обширная монография Дуайта Болинджера “ Градуируемые слова” (Bolinger 1972), построенная по принципу выделения различных групп опорных слов – существительных, прилагательных и глаголов, и рассмотрения особенностей интенсификаторов, сочетающихся с их различными подгруппами, при помощи трансформационной/ генеративной методики. Имеется ряд других изысканий, посвященных семантике слова и семантике имени прилагательного в частности, функционированию прилагательных в качестве интенсификаторов (Шейгал 1981, Беручашвили 1986, Козлова 1987).Отдельные работы посвящены различным частям речи: существительным, наречиям, частицам, модальным словам в роли интенсификаторов (Герасимова 1970, Андреева 1975). Описываются интонационные средства, морфологические формы и синтаксические способы усиления, анализируются средства интенсификации высказывания в современном английском языке (Суворина 1976, Туранский 1990). Наконец, ряд исследований посвящен фразеологическому способу усиления. Однако следует заметить, что во фразеологии изучение категории интенсивности ограничивается лишь рассмотрением структурно – семантических преобразований ФЕ, усиливающих их значение (Гераскина 1978, Свинцицкий 1985, Артемова 1991), синтаксической идиоматики (Kirchner 1955, Туранский 1990), компаративных ФЕ со значением усиления (Сущинский 1977, Туранский 1990, Артемова 1991) и выделением особого пласта – фразеологических интенсификаторов (Кунин 1986). Однако следует отметить, что данный класс фразеологических единиц не получил должного научного освещения в структуралисткий и постструктуралисткий периоды развития фразеологии. Являясь в первую очередь знаками выражения, фразеологические интенсификаторы (ФИ) подвергаются экспрессивному переосмыслению, и в большинстве случаев их компоненты полностью утрачивают буквальные значения. В результате фразеологизмы приобретают целостное интенсифицирующее значение, например: like a shot, like lightning, like one o’clock – очень быстро, мгновенно, моментально, as anything, as blazes, as hell, as all get out адски, дьявольски, чертовски, as they come, as they make them чрезвычайно, исключительно. Именно семантическая спаянность ФИ затрудняла их исследование в период преобладания структурно – семантических методов.

Актуальность настоящего исследования определяется не только тем, что на предыдущих этапах фразеологических штудий ФИ уделялось недостаточно внимания. Простые наблюдения убеждают, что контексты ФИ, как правило, представляют собой моменты откровенияучастников коммуникации, ее эмоциональный апогей.

Объектом настоящего исследования послужил корпус ФИ, включающий в себя 47 единиц, активно функционирующих в современном английском языке (полный список ФИ приводится в приложении 2).

Целью исследования является установление и изучение функционально- прагматических факторов, обусловливающих использование ФИ в дискурсе. По нашему мнению, исследование функционально - прагматической обусловленности использования ФИ позволили представить полную, с точки зрения антропологического подхода, картину функционирования ФИ в дискурсе.

В соответствии с поставленной целью в диссертации решаются такие задачи, как:

  1. описание семиотических характеристик ФИ;

2) изучение когнитивных аспектов значения ФИ;

  1. анализ прагматико – коммуникативных параметров ФИ в контекстно – дискурсивных условиях;

  2. исследование текстообразующих функций ФИ .

Материалом для исследования послужили художественные произведения современных английских и американских авторов, общим объемом около 16000 страниц, данные английских толковых и фразеологических словарей.

В основу исследования положен принцип антропоцентризма. Согласно данному принципу, главным фактором, регламентирующим развитие и функционирование идиоматики, а также характер ее единиц является человеческий фактор в языке. Человек, точнее, его речь становится точкой отсчета в анализе функционально - прагматических аспектов ФИ. ФИ как объект исследования изучается прежде всего по его роли для человека, по его назначению в вербальной деятельности человека. В числе основных общенаучных методологических принципов, реализуемых в работе, следует назвать принцип комплексного и системного подхода к изучению исследуемого явления.

Поставленные задачи, а также языковая специфика объекта исследования обусловили использование в работе следующих лингвистических методов исследования:

1) метода фразеологического анализа - для исследования устойчивости и установления показателя устойчивости ФИ, для отграничения ФИ от свободных сочетаний слов, индивидуально – авторских оборотов – цитат, для анализа фразеологической абстракции ФИ;

2) метода фразеологического описания – для анализа фразеологического значения ФИ. Данный метод связан с теорией концептуального моделирования актуального значения идиом, разработанной А.Н.Барановым и Д.О.Добровольским (Baranov, Dobrovolskij 1996), а также с процедурой анализа метафорических значений Дж.Серля (Searle 1979);

3) интерпретативного метода - для понимания и истолкования ФИ во всей полноте его связей и отношений. В основу интерпретативного метода положена концепция дискурсивного анализа, разработанная Т. ван Дейком (ван Дейк 1989, Dijk 1985). В рамках интерпретативного метода используются теория интенциональных состояний Дж. Серля (Searle 1983), положения теории аргументации Ф. ван Еемерена и Р. Гроотендорста (Eemeren, Grootendorst 1996), а также процедура исчисления речевых актов Дж. Серля, Д. Вандервекена (Серль, Вандервекен 1986). В свете вышеназванных теоретических и методологических положений, ФИ рассматривается как стратегическое средство, способствующее реализации дискурсивной стратегии усиленного воздействия на участников дискурса;

4) метода лингвистического эксперимента – для экспериментальной верификации выдвинутых в диссертационном исследовании гипотез, одна из которых заключается в связи категории интенсивности с интенциональностью, а суть второй состоит в том, что ФИ, будучи фразеологическим средством репрезентации категории интенсивности в языке, является средством усиленного выражения интенциональности участников дискурса;

5) метода тестирования – в рамках лингвистического эксперимента для письменного опроса информантов.

Научная новизна исследования заключается в том, что ФИ впервые подвергаются анализу, отличному как от традиционного этимологического или диахронического описания, так и от эвристических процедур, принятых в исследованиях фразеологической таксономии. Соединяя научное представление об ФИ как о знаке выражения с данными о его дискурсивной дистрибуции, мы получаем исследовательскую процедуру, способную дать ответы на многие вопросы о месте ФИ в языковой картине мира и о его дискурсивной нише.

Результаты исследования имеют теоретическое и практическое значение.

Теоретическая значимость исследования состоит в том, на основе анализа дискурсивных дистрибуций раскрывается знаковая специфика ФИ. В системно – языковом описании ФИ представлены обычно как знаки вторичной предикации, но в дискурсе они ведут себя как знаки иллокуции. Исследование способствует дальнейшему лингвистическому осмыслению дискурсивных средств усиленного воздействия на участников дискурса. Применение теории речевых актов, теории интенциональных состояний, теории дискурса и ряда положений теории аргументации и теории метафоры к исследованию ФИ позволяет построить комплексную модель ФИ как средства выражения и речевого воздействия.

Практическая ценность работы определяется возможностью использования ее положений в курсах по фразеологии, в спецкурсах по теории интерпретации, по анализу дискурса, при руководстве курсовыми и дипломными работами. Материал, представленный в диссертации, результаты его анализа могут быть использованы в практике преподавания английского языка, в частности, в обучении приемам речевого воздействия.

Апробация исследования проходила в ходе семинаров Идиоматика в речевых стратегиях (ИГЛУ, декабрь 1997), Систематика языка и речевой деятельности (ИГЛУ, февраль 1999). Основные положения диссертации были изложены в докладах на III международной научно – практической конференции Лингвистические парадигмы и лингводидактика (ИГЭА, июнь 1998), а также на межвузовской конференции молодых ученых Лингвистические исследования и методика преподавания иностранных языков – 1999(ИГЛУ, январь 1999). По теме исследования имеются четыре публикации, включая тезисы докладов и две статьи.

На защиту выносятся следующие основные положения:

1. ФИ по его семиотическим параметрам является знаком иллокуции, знаком, который служит для указания на интенции коммуникантов.

2. В дискурсе ФИ представляет собой средство оптимизации речевой стратегии, способное наращивать совокупную иллокутивную силу высказывания.


3. ФИ – важный текстообразующий элемент, обеспечивающий прагматическую когерентность дискурса.

4. ФИ - отличительная характеристика эмоциональной языковой личности, обычно упорствующей в достижении иллокутивной цели и следовании избранной речевой стратегии.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, библиографии, списков используемых словарей и цитируемых произведений, трех приложений. Общий объем диссертации составил 198 машинописных страниц.

Во введении обосновывается выбор темы, объекта исследования и актуальность работы, определяются цель, задачи и методы исследования, характеризуются научная новизна работы, ее теоретическая значимость и практическая ценность.

В главе I “Категориальные и семиотические характеристики фразелогического интенсификатора” освещаются собственно фразеологические проблемы, касающиеся ФИ, к которым относятся следующие: проблема категории интенсивности в современной фразеологии, проблема изучения знаковых функций и характеристик ФИ, когнитивные аспекты фразеологического интенсифицирующего значения ФИ.

В главе II “Теоретические основания исследования прагматико – коммуникативных параметров фразеологического нтенсификатора излагаются важнейшие теоретические постулаты, положенные в основу исследования прагматико –коммуникативных аспектов ФИ. В главе освещаются вопросы анализа дискурса как контекста функционирования ФИ, в связи с чем рассматриваются основные положения теории речевых актов, теории интенциональных состояний и теории аргументации.

Глава III “Дискурсивные характеристики фразеологического интенсификатора” представляет собой прикладную часть исследования и посвящена анализу прагматико – коммуникативных особенностей ФИ в различных типах дискурса (аргументативном, нарративном и дискурсе языковой личности). В главе анализируются текстообразующие функции ФИ, исследуется роль ФИ в формировании и развертывании иллокутивной семантики дискурса.

Каждая глава состоит из разделов, параграфов и сопровождается выводами.

В заключении подводятся итоги проведенного исследования и намечаются его перспективы.

Библиография содержит 154 наименования монографий, публикаций в периодических изданиях, статей из сборников научных трудов, авторефератов, диссертаций.

В приложениях представлены список фразеологических интенсификаторов, содержание теста, используемого в рамках лингвистического эксперимента, сведения об информантах.

ГЛАВА I. КАТЕГОРИАЛЬНЫЕ И СЕМИОТИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО ИНТЕНСИФИКАТОРА

1.1. Категория интенсивности во фразеологии

1.1.1. Актуализация фразеологической интенсивности


Интенсивность как ономасиологическая категория указывает на степень качества, меру количества, другими словами, называет объективную количественную определенность того или иного признака (Туранский 1990). В настоящем исследовании, которое проводится с позиций исследователя дискурса, под категорией интенсивности понимается семантическая категория, выражающая меру совокупной иллокутивной силы дискурса, степень выраженности интенциональности его участников.

До недавнего времени проблема интенсивности во фразеологии оставалась наименее изученной в лингвистике. Анализ имеющейся лингвистической литературы показал, что вопросы, касающиеся интенсивности в области фразеологии, поднимались в ряде исследований на материале различных языков. На материале немецкого языка фразеологическому способу усиления уделено внимание в диссертационном исследовании И.И.Сущинского (Сущинский 1977). В своей работе, посвященной изучению системы средств выражения высокой степени признака, он посвящает целую главу фразеологическому способу усиления. Наблюдения, проведенные ученым, показывают, что значение высокой степени признака фразеологизмы реализуют либо путем сравнения, либо гиперболизацией признака или действия с указанием на следствие, к которому приводит необычная интенсивность в проявлении этого действия или признака. “ФЕ - потенциаторы, наделенные способностью информировать о высокой степени признака» (Сущинский 1977:141), представлены в его работе различными структурными типами:

1. Компаративными, анализ семантики которых показал, что первый компонент употребляется обычно в своем буквальном значении, называя определенный признак. Второй компонент используется в метафорическом значении, превращаясь из элемента сравнения в своеобразный указатель высокой степени, например: schimpfen wie ein Rohrspatz = sehr schimpfen.

2. Предложно-субстантивные ФЕ, например: auf tiefsten Herzen bedauern.

3. Парные сочетания слов. К этому типу относятся ФЕ, включающие в свой состав существительные, наречия, прилагательные, реже глаголы, связанные между собой союзом und и характеризующиеся либо семантической, либо тематической близостью, (gesund und munter, toben und schreien) например: j-n auf Herz und Nieren prufen.

4. В роли усилителей признака используются ФЕ типа: zu + субстантивированный инфинитив, например: zum Sterben langweilig.

5. Для выражения высокой степени признака привлекаются ФЕ типа: prap.+ N +V, например: vor Neid bersten = sehr neidisch sein и ФЕ типа: sich Akk + Adv + V sich grau argern = sich sehr argern.

И.И.Сущинский пришел к выводу о том, что значительное место среди фразеологизмов со значением высокой степени признака занимают предложно - субстантивные и компаративные единицы. Ученый также установил, что: “Компоненты некоторых устойчивых словосочетаний могут со временем вырваться из тесного фразеологического окружения и начать функционировать в роли потенциаторов в сочетании с целым рядом других единиц разнообразной семантики” (Cущинский 1977:163).

Впервые вопрос об интенсивности во фразеологии английского языка был затронут в работе Логана П.Смита “Английские идиомы”, которая была впервые напечатана в трудах “ Society for Pure English” в 1922 году, а затем включена автором в его книгу “ Слова и идиомы. Исследования в области английского языка”(“Words and Idioms. Studies in the English Language”, первое издание в 1925 году). В ней мы находим первое упоминание о ФЕ со значением усиления. Не ставя перед собой задачу рассмотрения специфики этих единиц, Логан П. Смит лишь констатирует факт наличия в языке небольшой группы ФЕ – компаративных оборотов со значением интенсивности и перечисляет их. Английский ученый приводит список из 23 компаративных ФЕ, в качестве примера приведем некоторые из них: as dull as ditch water, as good as gold, as large as life, as mad as March hare, as pleased as Punch, as cool as cucumber, as cross as two sticks и др. (Смит 1959).

Свидетельством внимания к изучению проблемы интенсивности во фразеологии английского языка за последние десятилетия служат исследования, статьи, отдельные замечания, в которых рассматриваются структурно - семантические преобразования ФЕ, усиливающие их значение, компаративные ФЕ со значением усиления, синтаксическая идиоматика, а также сами фразеологические интенсификаторы.

Н.П. Гераскина, И.Я. Свинцицкий и А.Ф. Артемова в диссертационных

исследованиях рассматривают структурно-семантические преобразования ФЕ, направленные на усиление их значения (Гераскина 1978, Свинцицкий 1985, Артемова 1991). К таким преобразованиям относятся: вклинивание, замена компонентов и добавление.Структурные изменения влекут за собой изменение семантики, поскольку вклинивающийся элемент становится одним из непосредственно составляющих семантическую структуру ФЕ и усиливает значение фразеологизма (Гераскина 1978). Например: в ФЕ a big bee in one’s bonnet усилению значения ФЕ a bee in one’s bonnet (“причуда”, “пунктик”) служит вклинивание прилагательного big. Значение зооморфизма “mad as a hornet” усиливается путем вклинивания в ФЕ числительного six - mad as six hornets (Свинцицкий 1985). К этой же группе структурно - семантических приемов относится прием “добавление”. Так добавление элемента bureaucratic в ФЕ red tape ( “волокита”, “формализм”) способствует усилению значения фразеологизма (Гераскина 1978). Н.П.Гераскина отмечает важную особенность данных структурно – семантических преобразований: “Благодаря таким структурно-семантическим приемам значительно повышается выразительность, а следовательно, и воздействующая сила парламентских выступлений” (Гераскина 1978:105).

Подобная мысль содержится в работе А.Ф.Артемовой (Артемова 1991). Изучая значение ФЕ и их прагматический потенциал, она указывает на тот факт, что интенсивность ФЕ как средства воздействия на слушателя связывается не с любой количественной квалификацией явления, а только с такой, которая демонстрирует отклонение от нормы. Автор поясняет это утверждение на следующем примере: Women jump to conclusion that men do not. Выражение to jump to conclusion характеризует, как считает А.Ф.Артемова, одну из черт, присущих женщинам, которые в отличие от мужчин, не всегда приходят к правильным заключениям и не всегда задумываются над совершаемым действием, часто поддаваясь каким- либо импульсам. /Ср. to come to conclusion/ ФЕ to jump to conclusion можно интерпретировать в аспекте степени меры как to come to conclusion very quickly (Артемова 1991:75). Однако фразеологизм, по мнению А.Ф.Артемовой, актуализирует не столько действие “приходить к заключению”, сколько его высокую степень, и не столько реальное действие – “приходить к заключению очень быстро”, сколько представление о таком действии. Иными словами, - и это согласуется с доминантой нашего исследования - из мира наблюдения и указания смысл перемещается в мир воображения и переживания.

И.Я.Свинцицкий, исследуя фразеологические средства субъективной оценки личности, выделяет группу ФЕ с соматическими компонентами: eye, ear, elbow, eyebrow и др., которые представлены моделью up+Nsom. и содержат в словарных дефинициях семы: “completеly”, “very much”, “deeply”. Они используются для усиления положительной и отрицательной коннотации, например: “All of big capitalist powers were up in their necks in debt to the United States” (Свинцицкий 1985).

Синтаксическая идиоматика рассматривалась в работах Г.Кирхнера и И.И.Туранского. У Г.Кирхнера в работе “Gradadverbien” находим следующий список выражений, имеющих конструкцию “good and + Adj. / Part.”: good and angry, good and stuck, good and glad, good and hard, good and tired, good and mad at …; good and sick, good and right, good and dark, good and ready. Перечисленные выражения усиливают глагольное действие или состояние (Kirchner 1955:92-93).

И.И.Туранский выделяет еще две синтаксические конструкции: конструкцию “… and then some”, завершающую предложение и следующую за предикативом либо предикативной группой, и конструкцию “ but +Adj.”, употребляемую обособленно и функционирующую в качестве глагольного адъюнкта. Например:

He is a genius and then some (Bolinger).

Frank Sinatra is alive and living – but good (Nilsen and Nilsen).

Данные конструкции, по мнению И.И.Туранского, типичны, прежде всего, для разговорной речи. Их основное предназначение состоит, как считает ученый, в интенсификации глагольного действия, усилении содержания предиката состояния. “Семантическое содержание анализируемых структур равнозначно содержанию элатива” (Туранский 1990:113). Наряду с изучением синтаксических средств интенсификации И.И.Туранский затрагивает вопрос о компаративных ФЕ (КФЕ), выполняющих функцию усиления и предлагает классифицировать их по трем принципам :

I. По семантическому содержанию он делит их на четыре группы:

1. Структуры, в которых основанием для сравнения служат физические свойства неодушевленных предметов: as light as gossamer.

2. Компаративные структуры, в основе которых – сравнение с природными явлениями: as free as the wind

3. Структуры, включающие названия представителей фауны, когда основанием для сравнения служат наиболее типичные черты, повадки, образ жизни, доминирующие физические качества: as slow as a tortoise, as obstinate/ stubborn as a mule.

4. Аллюзии, связанные с библейскими, мифологическими сюжетами и с историческими личностями: as rich as Croesus.

II. В зависимости от использования или отсутствия аллитерации класс компаративных ФЕ подразделяется на:

1. КФЕ, в структуре которых используется прием аллитерации: as blind as a bat, as pleased as Punch, as thick as thieves;

2. КФЕ без аллитерации: as happy as a lark, as black as sin, as like as two peas.

III. На основе соответствия или несоответствия русского и английского вариантов КФЕ могут быть разбиты на три подгруппы:

1) демонстрирующие полное соответствие в сравниваемых языках (работать как сумасшедший – to work like crazy);

2) характеризующиеся частичным соответствием ( мягкий как воск- as soft as butter; ср.:as yielding as wax);

3) с отсутствием какого – либо соответствия между рассматриваемыми вариантами (as dull as ditch-water – скука зеленая) (Туранский 1990: 93).

Очень важное замечание по поводу компаративных ФЕ делает А.Ф.Артемова: “сравнительные фразеологические единицы, образность в которых не выражена так имплицитно как в метафорических, выполняют больше усилительную функцию. Иными словами, усилительная функция в них доминирует над также присутствующей эмоционально - оценочной”(Артемова 1991:79).

Являясь частью системы языка, фразеология содержит в своем составе особый пласт единиц – интенсификаторы, который формируется в тесном взаимодействии трех фундаментальных для языка функций: номинативной, коммуникативной и прагматической. Это ФЕ с ярко выраженной прагматической предназначенностью, которые апеллируют скорее к эмоциональной сфере психики человека и через нее к осознанию происходящего путем интенционального переживания. Следовательно, особое место в изучении проблемы интенсивности во фразеологии, пожалуй, отводится исследованию ФИ. Некоторые фразеологи, однако, высказывают точку зрения о том, что все виды фразеологических единств в той или иной степени являются интенсификаторами, так как по сравнению с лексическими единицами выражение понятия фразеологическими средствами языка “усиливает” высказываемое, повышает его экспрессивность (Чернышева 1970, Телия 1996). На наш взгляд, данная точка зрения достойна внимания и дальнейшего развития. Вместе с тем, мы полностью разделяем мнение И.И.Туранского, который заключает: “Усилительные фразеологизмы, как свидетельствует сам термин, являются весьма распространенным средством интенсификации высказывания и наряду с другими средствами занимают свое определенное место в общей системе форм, способов и репрезентации категории интенсивности” (Туранский 1990: 145).

1.1.2.Фразеологический интенсификатор как средство репрезентации категории интенсивности во фразеологии

Несмотря на то, что ФИ стали неотъемлемой частью разных функциональных стилей современного английского языка, онтология ФИ, вошедших в язык, до сих пор остается мало изученной во фразеологии. Анализ

имеющейся литературы по фразеологии показал, что в целом в работах фразеологов ФИ служат лишь иллюстративным материалом при рассмотрении какого- либо фразеологического вопроса.

Так, при рассмотрении междометных ФЕ и особенностей их контекстного употребления Н.В.Полищук выделяет специальный класс междометных ФЕ – эмотивные интенсификаторы (Полищук 1988). Являясь единицами непосредственно эмотивной номинации и выражая эмоции в обобщенной форме, междометные ФЕ характеризуются различной эмотивной ценностью-степенью выражения оценки. “Эмотивные интенсификаторы призваны усиливать положительные или отрицательные эмоции. Данные фразеологизмы актуализируют два компонента эмоций, а именно оценку и антиномию “возбуждение/ разрядка” (Полищук 1988: 5). В этот класс входят ФЕ типа: “I’ll eat my boots (или head)!”, “I’ll eat my hat if …!” (“даю голову на отсечение”, “как пить дать”), которые основаны на одном приеме: гипербола, доведенная до абсурда, алогизма. Группа эмотивных интенсификаторов включает и восклицания, усиливающие предшествующее утверждение: “By jimmy!”, “By the living jingo!” –“ей богу!”, “боже мой!”, “видит бог!”, “черт возьми!”; “Who/where/how … on earth, the hell, the devil, in God’s name?” – “кто, где, как … черт побери?” Автор считает, что эмотивные интенсификаторы, являясь непосредственным выразителем эмоций, внешним выразительным движением, составной частью самого эмоционального переживания, вовлекает в свое окружение опосредованные выразители эмоций в виде различных контекстов, которые, в свою очередь, являются “узлами” эмоционального выражения (Полищук 1988). Значительное место в нашей работе занимает анализ в терминах иллокутивной семантики позволяющий заменить метафору узел аналитическими представлениями о семиотических процессах, сопровождающих употребление ФИ.

Наиболее полно состав ФИ в английском языке впервые определил А.В.Кунин, включивший в капитальный, по выражению Д.Н.Шмелева, Англо – русский фразеологический словарь 47 единиц, список которых приводится в приложении 2. Обширный иллюстративный материал свидетельствует о том, что подавляющее большинство ФИ активно функционирует в современном английском языке, в разных его стилях и жанрах. В трудах А.В.Кунина (Кунин 1970, 1996) ФИ рассматриваются с точки зрения их происхождения, способов образования, особенностей их употребления в современном английском языке, анализируются их структурно – семантические и грамматические характеристики. В своей классификации идиом ученый относит ФИ к номинативным адвербиальным ФЕ. В структурном отношении интенсификаторы, согласно А.В.Кунину, делятся на три группы: одновершинные, двухвершинные со структурой переменного

словосочетания, а также двухвершинные и трехвершинные интенсификаторы со структурой придаточного предложения. Они всегда содержат союз as или like.

Большинство ФИ этого типа – одновершинные обороты (т.е. обороты, состоящие из одной знаменательной, одной служебной и двух или трех служебных лексем). Интенсификаторы обладают синтаксической связностью, так как прикреплены к определенным частям речи, и могут рассматриваться как своеобразные полукомпаративные обороты. А.В.Кунин делит их на два типа: интенсификаторы прилагательных и наречий и интенсификаторы глаголов (Кунин 1996: 290). К первому типу он относит такие ФИ, как: as anything, as blazes, as hell, as the devil, as old boots, as all get-out адски, дьявольски, чертовски.

Второй тип, согласно А.В.Кунину, представляет собой наиболее многочисленную группу ФИ и включает следующие единицы: like one o’clockточно, пунктуально; like billy-o, like blazes сильно, чрезвычайно, ужасно; like fun энергично, стремительно, очень быстро; like hell, like mad, like the devil как черт, чертовски, дьявольски; like a bat out of hell во весь опор, во всю мочь; like nobody’s businessбез конца, чертовски ловко; like old boots - изо всех сил и др.

В современном английском языке имеется несколько интенсификаторов с более сложной структурой, в основе которых лежат полностью переосмысленные сочетания слов со структурой придаточного предложения: as they come, as you pleaseчрезвычайно, исключительно; as they make them, as the day is longчрезвычайно, исключительно, ужасно, чертовски. Полное экспрессивное переосмысление преодолевает частично предикативную структуру этих оборотов и их значение является целостным, интенсифицирующим (Кунин 1996).

Итак, можно с уверенностью утверждать, что область категории интенсивности во фразеологии была сведена к структурно – семантической

специфике ФЕ, ориентированной на усиление значения, компаративным ФЕ со значением усиления и непосредственно самим ФИ, категориальные свойства которых фразеологи пытались проанализировать в рамках структуралисткой парадигмы. Именно знаковая функция ФИ оказалась менее всего исследованной в этой парадигме. Вместе с тем, А.М.Каплуненко, проводивший исследование идиоматики в историко – функциональном аспекте, пришел к выводу о том, что из всех разрядов идиоматики данные ФЕ наиболее близки к классическому семиотическому концепту знака (Каплуненко 1992). Следовательно, изучение знаковых функций и свойств ФИ является одной из актуальных проблем во фразеологии.

1.2. Становление знаковых функций и характеристик ФИ

1.2.1. Постановка проблемы изучения знаковых функций и характеристик ФИ

Постулат Ф. де Соссюра о том, что язык есть система знаков, обязывает определить, в чем состоит знаковая природа ФИ, чем она “обеспечена” и какова его специфика, позволяющая утверждать, что ФИ – знаки особого рода, отличные как от словесных знаков, так и от знаковой функции сочетания слов.

Главная причина отсутствия достаточного количества исследований, посвященных изучению знаковых функций и характеристик ФИ, заключается, на наш взгляд, в том, что поиск признаков фразеологичности велся не “изнутри” их собственной содержательной стороны, предопределяющей как отношение знака к миру (его семантику в понимании Ч.Морриса), так и отношение знака к говорящему или говорящего к знаку (его прагматику), а также отношение фразеологизма и его окружения – синтактику знака (Ч.Моррис 1983). Переход на новую когнитивную парадигму предусматривает подключение когнитивной науки через лингвистическую семантику к семиотике.

Когнитивная парадигма по-новому интерпретирует особенность знаковой функции идиом, постулат о которой стал, как пишет В.Н.Телия, “своего рода расхожей монетой, принимаемой в силу своей самоочевидности практически бездоказательно” (Телия 1996:131). Единственная серьезная попытка доказать, что фразеологизмы обладают специфическими знаковыми особенностями, принадлежит В.Л.Архангельскому. Он стремился обнаружить универсальные, свойственные всем типам фразеологизмов, специфические признаки. Это привело его к утверждению о том, что “применительно к языковой системе, можно указать следующие константные свойства фраземного знака (термин фразема соотносится с установившимися в лингвистике терминами для обозначения других единиц языка: фонема”, “морфема”, “лексема”, “сема”; под термином фраземаВ.Л.Архангельский понимал ФЕ со структурой словосочетания): материальность оболочки знака (фонетически – слуховая или графическая, зрительная); раздельность его интегрантов; единство целого и его частей, комбинаторные приращения смысла; отрешение от денотата и возможность перемены денотативной отнесенности, в известной мере произвольный характер отнесения к действительности по желанию говорящего; … постоянство сочетания строго определенных элементов для выражения инвариантного значения, слитность значения, соответствующая слитности формы; морфолого – синтаксическое построение сочетания или предложения; единицы фразеологии и ее правила принадлежат системе языка; наличие псевдоозначающих элементов в структуре знака и основанная на этом принципиальная возможность эллипсиса, когда сигнальный фрагмент выполняет заместительную функцию целого; возможность утраты внутренней формы, суггестивность фраземного знака и др.” (Архангельский 1964: 83). И далее: “Фраземные знаки представляют собой самостоятельные духовные ценности. Подобно рычагам, они содействуют образности и убыстрению мышления” (Архангельский 1964:112). Ученый детально описал специфические признаки фраземного знака”, функции, которые выполняет материальная оболочка этого знака, уподобляются рычагам, содействующим образности и убыстрению мышления. Целесообразно добавить, что к этим рычагамнеобходимо отнести способность выражать различного рода отношение субъекта речи к обозначаемому, т.е. выполнять прагматическую функцию.

Казалось бы, распространенность в научной литературе словосочетаний типа “фразеологический знак” или высказываний типа “фразеологизм – это знак особого свойства” свидетельствует о солидном фундаменте под проблемой фразеологического семиозиса. На самом деле здесь много неясностей и “белых пятен, одним из которых, на наш взгляд, является знаковая специфика ФИ. Если ФИ обладают именно им присущей знаковой спецификой, то она должна быть обнаружена не в их структурно-семантической организации, а в том, какие особенности характерны для соотнесения тела знака (означающее) со значением знака, а последним по определению В.Н.Телия, являются обозначаемые им фрагменты действительности (Телия 1996). Иными словами – специфика ФИ как знака должна соответствовать специфике того, что им обозначается, т.е. таким элементам действительности, которые охватываются только ФИ. Мы имеем в виду все то, что замещает ФИ как знак, в отличие от других знаков. Таким образом, природа знаковой функции ФИ и их знаковая специфика кроется в типе самой номинации.

Развитие системных знаковых свойств и функций ФИ происходит еще на стадии потенциальной фразеологичности и заключается в создании необходимого уровня знаковой избыточности. Избыточность – абсолютно необходимое свойство языкового знака (Бибихин 1977). При общесемиотическом подходе к избыточности в идиоматике важно с самого начала отвлечься от смысла лишний, ненужный, которым данное слово наделяется в обыденной речи, и постараться прочно связать его с понятием повторяющийся”, “воспроизводимый (Каплуненко 1992:172). Большая роль в этом процессе отводится фразеологической абстракции. Не испытав действия фразеологической абстракции, ФИ не сможет обрести необходимой избыточности.

1.2.2. Фразеологическая абстракция и процесс образования знаковой избыточности ФИ

В.Л.Архангельский также был первым лингвистом, определившим сущность фразеологической абстракции: “Если устойчивые сочетания и различного рода фразеологические сцепления действительно существуют как особые языковые единицы, отличные от слов, свободно организуемых словосочетаний и предложений, то им должны быть присущи черты особой языковой абстракции, отличной от той, которая наблюдается в словах(Архангельский 1964:61). В системе вариационного метода изучения фразеологии, автором которого был ученый, фразеологической абстракции отводилась роль механизма отвлечения смысла ФЕ от буквальных значений компонентов. В дальнейших разработках теории фразеологической абстракции акцент был сделан на семантическую сторону ФЕ. А.М.Мелерович связывает данное понятие с понятием мотивированности, отмечая,что “фразеологическая абстракция неразрывно связана с мотивировкой фразеологического значения” (цит. по Кунин 1996:158). По мнению автора этой цитаты, в условиях именно такой зависимости двух явлений между фразеологической абстракцией и мотивировкой существует обратно пропорциональная связь: “Наличие определенного типа мотивировки фразеологического значения свидетельствует об отсутствии или неполноте соответствующего типа фразеологической абстракции, и наоборот – чем полнее фразеологическая абстракция, тем слабее мотивировка соответствующего типа” (указ.соч.:158). Такого же мнения придерживается и А.В.Кунин, он пишет: … чем сложнее семантическая структура фразеологизма, тем выше уровень фразеологической абстракции и тем выше степень немотивированности(Кунин 1996:164). Далее ученый выделяет четыре уровня фразеологической абстракции: наивысший, высокий, средний и низкий, а в пределах первых двух уровней различаются полная и неполная степени абстракции. Согласно классификации фразеолога, в ФИ наблюдаются наивысший и высокий уровни абстракции. Наивысший уровень фразеологической абстракции отмечен у большинства ФИ, например таких, как: as the day is long, as they come, as they make them, fine and …, good and …, nice and …, rare and … , as anything, like anything, as old boots, like blazes, as hell, like nobody’s business и других. Уже на стадии порождения, как считает А.В.Кунин, значение этих ФИ полностью абстрагировано от буквальных значений составляющих ФИ компонентов. Об этом свидетельствуют контексты первоупотребления данных ФИ, при анализе которых, мы использовали данные словаря OED. Некоторые из них приводятся ниже и датированы 1741, 1780 и 1845 годами.

1. I fear your girld will grow as proud as anything (OED, vol.I, p.379).

2. He that will be cheated to the last,

Delusions strong as Hell shall bind him fast (OED, vol.V, p. 203).

3. She sets her face against gals working in mills like blazes (OED, vol.I, p.907).

Как показывает эмпирический материал, уже в ранних контекстах ФИ имеют значение ужасно, адски, дьявольски, изо всех сил”. Следуя логике А.Вежбицкой, которая считает, что “ужасно” – это как бы “очень в квадрате (Вежбицкая 1990), ФИ часто взаимозаменимы с гиперболами. Таким образом, контексты порождения ФИ с наивысшим уровнем фразеологической абстракции представляют собой гиперболические выражения, в которых данные ФИ достигли определенного уровня знаковой избыточности и получили относительно контекстно – свободный статус. “Такие единицы заведомо формируются с преимущественным развитием их классических знаковых функций, они в гораздо меньшей степени предопределены конфигуративными параметрами” (Каплуненко 1992:161).

Однако фразеологическая абстракция связана не только с отвлечением значения ФИ от буквальных значений его компонентов, а также и с отвлечением конфигурации воспроизведения ФИ от авторской конфигурации. Проведенные исследования показали, что степень фразеологической абстракции ФИ повышается по мере отвлечения конфигурации их воспроизведения от контекстов их первоупотребления. Чем выше степень фразеологической абстракции от исходного контекста, тем значительнее, разнообразнее возможности ФЕ за счет реализации их внутренних семиологических ресурсов(Каплуненко 1992:167).

Рассмотрим ФИ as the day is long ужасно, чертовски, чрезвычайно, на редкость и ФИ like wildfire – стремительно, мгновенно. Первоначально ФИ as the day is long употреблялся только в составе шекспиризма as merry as the day is long, а ФИ like wildfire впервые был употреблен У.Шекспиром в сочетании с предикатом to burn. Например:

1. Beatrice: … he shows me where the bachelors sit and there live we as merry as the day is long (W.Shakespeare “Much Ado about Nothing”, цит. по АРФС).

2. “ … whose words like wildfire burnt the shining glory of rich-built Illion” (W.Shakespeаre “The Rape of Lucrece”, p.185).

Постепенно данные ФИ абстрагируются от контекстов их первого употребления, т.е. от сочетаемости с предикатами merry и to burn, распад единичной сочетаемости привел к возможности ФИ воспроизводиться в сочетаниях с самыми разнообразными предикатами. Например:

1. They are quiet, peaceable, tractable, free from drunkenness, and they are industrious as the day is long (M.Twain, цит. по АРФС).

2. “A real honest-to-god Albino?” Shaw asked.

As real as the day is long” (E.Caldwell, цит. по АРФС).

3. Next day word went about the country like wildfire that Mr. Renny had

beaten Jessica Brown within an inch of her life (R.L.Stevenson, цит. по АРФС).

4. The report … spread like wildfire through the town (OED, vol.XII, p.125)

В корпусе ФИ выделяется группа ФИ, для которых характерен высокий уровень фразеологической абстракции. К таким ФИ относятся следующие фразеологизмы: like the devil, as the devil, like a shot, like lightning, like mad, like crazy, like a house afire, like one o’clock и др. Если на наивысшем уровне абстракции отсутствует двуплановость фразеологического значения вследствие разрыва связи между значением ФИ и значением его прототипа, то при высокой степени абстракции такая связь всегда наблюдается. Значение прототипа как бы просвечивает через значение ФИ.

Каким образом фразеологическая абстракция формирует знаковую избыточность данных ФИ? Еще на стадии потенциальной фразеологичности рассматриваемые ФИ в силу естественных причин не обладают устойчивостью и полностью зависят от семиотических связей в контексте. Здесь важным представляется замечание А.В.Кунина о том, что фразеологизмами могут стать только потенциальные ФЕ, ибо каким бы путем не возникали ФЕ, они обязательно должны пройти стадию потенциальной фразеологичности. Это закон фразеологии (Кунин 1970:91). Потенциальную ФИ можно определить как единицу языка, обладающую на этапе порождения характерными для ФЕ признаками, такими, как стилистическая окраска и метафоричность. Таким образом, указанные выше ФИ с необходимостью проходят стадию потенциальной фразеологичности, на которой они входят в состав высказываний, представляющих собой метафорические сравнения или метафорические уподобления. Приведем пример, который демонстрирует контекст порождения ФИ like one o’clock.

1. “Mr.Guppy and Mr.Jobling repair to the rag and bottle shop, where they find Krook still sleeping like one o’clock; that is to say, breathing stertorously with his chin upon his breast, and guite insensible to any external sounds, or even to gentle shaking (Ch. Dickens “Bleak House”, p. 238).

Как видно из данного примера, ФИ является единицей с очень высоким уровнем информативности, т.е. единицей, требующей для ее понимания компенсации средствами контекста. Поэтому значение ФИ like one o'clock дублируется частью контекста справа от ФИ. На этом этапе механизм фразеологической абстракции начинает активно работать, он обеспечивает перевод сочетаний слов, обладающих потенциально целостным смыслом, из одной знаковой системы (контекст) в другую (язык), т.е. обеспечивает отвлечение конфигурации воспроизведения от авторской конфигурации.

В контекстах воспроизведения этого ФИ, которые приводятся ниже, ФИ like one o'clock (очень быстро, моментально) уже не воспринимается как новое, т.е.обладающее повышенной информативностью содержания, дублирование в этих контекстах не требуется. Знаковая избыточность ФИ достаточна для того, чтобы воспроизводится за счет реализации своих внутренних семиологических ресурсов. Например:

1. “Anything about the meeting, sir? Your speech must read like one o’clock” (J.Galsworthy “The White Monkey”, P.261).

2. Вut a devout admirer had entertained the preacher at luncheon that day in the hotel in which I was staying. … The preacher tucked in to the arroz like one o’clock. ( W.S.Maugham “Don Fernando”, p. 68).

Как показали рассмотренные выше примеры, действием фразеологической абстракции в области семантики ФИ является семантическая интеграция контекста ФИ. Самый распространенный способ интеграции- семантическое дублирование. По мнению А.М.Каплуненко, семантическая интеграция контекста ФЕ – подготовительная стадия семантической интеграции идиомы (Каплуненко 1992). В процессе повторных преобразований компонентов фразеологической конфигурации, фразеологическая абстракция работает в направлении увеличения избыточности значения ФИ, постепенно трансформируя его в языковой знак с предсказуемым значением. Это и есть проявление семантической интеграции ФИ, т.е. стадии развития, для которой характерно всеобщее знание значения ФИ как знака языковой системы.

Таким образом, рассмотрев данные примеры и проанализировав ряд других, мы пришли к выводу о том, что фразеологическая абстракция - это процесс формирования знаковой избыточности ФИ, так как она переводит контекстуальную избыточность ФИ в их собственно фразеологическую избыточность, благодаря которой формируются прагматические, семантические и синтаксические параметры ФИ, определяющие их знаковые системно – языковые характеристики. Следовательно, фразеологическая абстракция одновременно и результат, так как, по достижению определенного уровня фразеологической избыточности, ФИ становится единицей языка. Избыточностью, предсказуемостью основных параметров языкового знака обусловлена его воспроизводимость.

Воспроизводимость – регулярная повторяемость в речи языковых единиц разной степени сложности, т.е. разнородных, разнокачественных образований. Воспроизведение ФИ в речи – это форма проявления их устойчивости в языке, ведь устойчивость и обусловленная ею воспроизводимость охватывают все аспекты структуры ФИ. По определению А.В.Кунина “фразеологизмы воспроизводятся в готовом виде потому, что являются устойчивыми образованиями” (Кунин 1996:9). Категории устойчивости и воспроизводимости соотносятся в функциональном плане как потенция и реализация. Устойчивость, хранение в памяти носителей языка стабильного единства формы и содержания предполагает его воспроизводимость. Следовательно, имеются основания рассматривать устойчивость ФИ на уровне воспроизводимости как проявление относительной завершенности семиологических процессов, протекающих в ФИ, начиная с его первоупотребления.

1.2.3. Устойчивость как проявление относительной завершенности семиологических процессов, протекающих в ФИ

Понятие устойчивости ФЕ является основой фразеологической теории А.В.Кунина, который рассматривал ее как комплексное явление, включающее пять микроуровней и дающих в сумме общий показатель устойчивости ФЕ: устойчивость употребления; устойчивость на структурно – семантическом уровне; устойчивость полностью или частично переосмысленного значения; устойчивость лексического состава; синтаксическая устойчивость. Таким образом, фразеологическая устойчивость - это объем инвариантности, свойственный различным аспектам ФЕ, обусловливающий их воспроизводимость в готовом виде и тождество при всех узуальных и окказиональных изменениях” (Кунин 1996: 46).

А.Н.Баранов и Д.О.Добровольский под устойчивостью понимают фиксированность в узусе некоторого словосочетания, его узуализацию (Баранов, Добровольский 1996). В устойчивости они выделяют структурный аспект и аспект узуальный. Первый характеризует выражение с точки зрения внутреннего устройства языкового выражения (ограничения на трансформируемость, дефектность парадигмы и пр.). Узуальный аспект относится к восприятию выражения языковым социумом – к ощущению частой повторяемости выражения в речи разных носителей языка. По мнению А.Н.Баранова и Д.О.Добровольского, устойчивость можно представить в виде таких отдельных параметров, как: ограничения на образование вариантов; регулярность vs. дефектность парадигмы и наличие vs. отсутствие синтаксической проницаемости. Рассмотрим применение каждого из этих параметров при анализе устойчивости ФИ и попытаемся вывести общий показатель устойчивости, который в свою очередь, влияет на формирование знаковой избыточности – необходимого свойства языкового знака.

У абсолютного большинства ФИ отмечены ограничения на образование вариантов или устойчивость лексического состава. Варианты выявлены лишь у некоторых ФИ, например: like a clock- like one o’clock или like clockworkохотно, точно, пунктуально, очень быстро; I’ll eat my hat или I’ll eat my boots -голову даю на отсечение, как пить дать … ; like a house on fire или like a house afire очень быстро. Например:

1. The Harlan girl was talking like a house afire, and I think she was telling me the truth (E.Gardner, цит. по АРФС).

2. And I’ll bet you’ll learn Italian like a house on fire (W.S.Maugham, “The Bread – Winner”, p.164).

3. “Toads are valuable animals”, answers Jane. “They eat the snails like one o’clock” (M.Brandon, цит. по АРФС).

4. He wpould have tortured my poor toes … and made them move like clockwork in musical obedience OED, vol. II, p.511).

5. That date was written with a fountain pen or I’ll eat my boots (A. Christie “The Murder at the Vicarage”, цит. по АРФС).

6. If it wasn’t your brother who stole it, I’ll eat my hat (DEI).

ФИ ограничены не только в образовании вариантов, а также и в своей парадигме (морфологическая устойчивость по А.В.Кунину). Любой ФИ ограничен в морфологическом отношении по сравнению с его компонентами, взятыми как отдельные изменяемые слова. Так, для именных компонентов ФИ типичны запреты на регулярное образование числа. Семиотические условия исходной ситуации, зафиксированные во внутренней форме, а следовательно, и в значении этих ФИ, не допускают множественную интерпретацию. Отсутствие множественного числа (I’ll eat my hats, like hells, like lightnings или like shots) является следствием семантической устойчивости данных ФИ.

Свободные словососчетания допускают проведение различных синтаксических трансформаций, видоизменяющих их синтаксическую форму или окружение. К числу таких трансформаций относятся, например, введение определения к существительному, введение отрицания в глагольное словососчетание, образование придаточного определительного, относящегося к одному из компонентов словососчетания, образование пассива. ФИ оказываются непрозрачными для этих трансформаций. Для ФИ характерна высокая степень синтаксической устойчивости, которая проявляется в стабильном порядке компонентов ФИ. Однако при анализе примеров были выявлены случаи дистантного расположения компонентов ФИ. В подобных примерах такие случаи ограничены лишь окказиональными вклиниваниями, которые, в свою очередь, являются основным показателем раздельнооформленности ФИ.

К основным окказиональным показателям раздельнооформленности ФЕ относятся три типа структурно - семантических преобразований: вклинивание, замена и разрыв. В ходе анализа примеров c ФИ нам удалось выявить несколько случаев вклинивания. По мнению А.В.Кунина, вклинивание является важнейшим показателем раздельнооформленности ФЕ, так как подтверждает способность некоторых из их компонентов вступать в синтаксические отношения с различными переменными элементами (Кунин 1996). Рассмотрим примеры:

1. “Evelyn and Dandy were going round in perfect harmony, the pony’s little legs going like oiled clockwork” (Ch. Dickens, цит. по АРФС).

2. “At it they went like five hundred houses on fire” (OED, vol.IV, p.241).

3. “It was as late as all hell” (J.Wain “Strike the Father Dead”, p.70 ).

Вклинивание таких компонентов, как оiled в ФИ like clockwork; five hundred houses в ФИ like a house on fire, all в ФИ as hell показывает, что компоненты ФИ являются словами, что они не утратили своих лексических значений, которые актуализируются в речи путем сочетания с переменными элементами” (Кунин 1996: 73). Устойчивость, хранение в памяти носителей языка стабильного единства формы и содержания предполагает его воспроизводимость. Если выражение по каким – то причинам уже стало единицей словаря, оно имеет тенденцию вести себя как единое целое, не допускающее поэлементной обработки. А.Н.Баранов и Д.О.Добровольский считают более экономным хранить эти выражения как единые сущности, как единицы лексикона, не порождая их каждый раз заново в процессе коммуникации (Баранов, Добровольский 1996). В этом утверждении достаточно ясно просматривается то общее, что объединяет его с известным определением нерегулярности во фразеологии, предложенным А.Д.Райхштейном: “Нерегулярность понимается как отсутствие правила, по которому мог бы порождаться и преобразовываться ряд языковых единиц однотипного содержания и однотипной структуры (Райхштейн 1981:78). Нерегулярностью, прежде всего, характеризуется модель по которой образованы ФИ. Модель, по которой образованы такие ФИ, как: like the devil, like hell, like a shot, like old boots, as anything и др., представляет собой модель неполного компаративного оборота с союзами like и as. Эта модель хотя и регулярна, но в отличие от порождающей модели свободных сочетаний слов, действует на некотором узуально – ограниченном материале и не может служить правилом для свободного образования новых ФИ.

Однако значимость рассмотренных выше вклиниваний для нашего исследования не ограничивается проблемами раздельнооформленности и устойчивости. Примечательна семантика вклиниваний. Все три примера демонстрируют явное усиление главной семантической характеристики ФИ – их интенсивности. В первом примере безупречность гармонии передается сравнением не просто с часовым механизмом, а со смазанным, т.е. обладающим еще более высокой степенью свойства. Во втором примере наращение интенсивности достигается введением количественной оценки: горит не один дом, а целых пятьсот. Наконец, в третьем примере интенсивность возрастает в результате введения кванотра всеобщности all: не просто ад, а весь, целиком. Это – классические способы увеличения интенсивности. Очевидно, статутные характеристики ФИ располагают именно к такого рода вклиниваниям, семантически согласующимся с прототипом. Таким образом, есть серъезные основания полагать, что функционально – прагматическая доминанта ФИ заключается в их назначении как средства иллокутивной семантики.

Подводя итог нашим размышлениям, изложенным в данном разделе, следует подчеркнуть: во-первых, ФИ в своем развитии достигают четвертой, заключительной ступени развития, на которой они имеют параметры, близкие к параметрам языкового знака, т.е. имеют достаточно самостоятельные структуру и значение (Каплуненко 1992). Во-вторых, ведущим, по нашему мнению, аспектом развития ФИ как фраземного знака является прагматический аспект, материальным выражением которого во фразеологической конфигурации является совокупная иллокутивная сила контекста ФИ. Анализу совокупной иллокутивной силы, сопутствующими и носителями которой являются ФИ, посвящена третья глава диссертации (см. гл. III, 3.1.1, 3.1.2.).

1.3. Фразеологическое значение ФИ в когнитивном аспекте

1.3.1. Недостатки традиционных определений фразеологического интенсифицирующего значения

Термин “фразеологическое значение” был предложен в 1964 г. двумя авторами независимо друг от друга (Архангельский 1964, Кунин 1964). По поводу значения знака В.Л.Архангельский пишет: “поскольку в философии, логике, семиотике и лингвистике наметился перспективный путь решения проблемы значения знака через определенные системы отношений, в которых знак находится, представляется возможным определить значение ФЕ в терминах лингвистических и экстралингвистических отношений, само значение ФЕ не должно выступать в качестве члена этих отношений” (Архангельский 1964: 216-217). Для описания лингвистических отношений ученый пользуется такими понятиями, как денотат или, другими словами, предметы внешнего мира и все предметы одного класса, денотатор – материальная оболочка ФЕ в ее отношении к денотату, десигнатор – материальная оболочка ФЕ в ее отношении к десигнату. Десигнатом В.Л. Архангельский называет мысль о предмете в форме понятия или суждения, то есть все то во внутреннем мире, что обладает содержанием и требует своего расчлененного высказывания (указ.соч.:217). Согласно концепции В.Л.Архангельского, лингвистические отношения могут сопровождаться экстралингвистическими отношениями, которые делятся на денотативные, то есть отношения постоянной комбинации словесных знаков к предметам внешнего мира, и десигнативные, то есть отношения постоянной комбинации словесных знаков к явлениям внутреннего мира (указ. соч.). Следовательно, происходящее вокруг трансформируется в знаковую информацию иного характера, нежели то, что происходит во “внутреннем мире” субъекта. И все это касается ФЕ как знаков особого рода. В своей работе В.Л.Архангельский выдвинул тезис о том, что фразеологическое значение обладает особым качеством, отличается от лексического значения и представляет особую лингвистическую категорию. Этот тезис был принят многими фразеологами и послужил толчком для углубленного и интенсивного изучения проблемы фразеологического значения.

Большинство фразеологов школы В.В.Виноградова исходят из соизмерения значения идиом и свободного сочетания слов. При таком подходе устанавливается разница между содержательной стороной двух сущностей, совпадающих по лексико – грамматическому (т.е. “поверхностному”) составу – между свободным сочетанием слов и переосмысленным. Эта разница рассматривается как значение. Иными словами, операции с планом содержания проводятся через сопоставление того смыслового содержания, которое падает на долю слов – компонентов идиом и значения слов –компонентов свободного сочетания слов, а определение специфики плана содержания идиом целиком и полностью зависит от манипулирования этими компонентами.

Одним из исследователей, воспринявшим идею о фразеологизации как переходе свободного сочетания в несвободное был В.П.Жуков (Жуков 1973). Им был предложен метод аппликации, во многом сходный с методом идентификации Ш.Балли, но не “пословным”, а скорее “посмысленным”. Аппликативная модель В.П.Жукова – это процедура наложения дефиниции идиомы на ее буквальное значение. На фоне такого сопоставления и определялось, утрачивают или не утрачивают компоненты фразеологизма категориальные свойства слова. Этот метод перекликается с компонентным анализом значения, разработанным для лексикологии и пришедшим во фразеологию из структурных методов анализа. Ограниченные возможности компонентного анализа определяются уже тем, что языковая система а priori рассматривается как автономное образование, заключенная в самой себе и самодостаточная, хотя, как подчеркивал Б.Рассел, язык предназначен относиться к фактам и облегчить связь с окружающей действительностью (Рассел 1957). По мнению В.Н.Телия, аппликативный метод характеризует упрощенное представление о самом аппарате исследования фразеологического значения, что является самым существенным недостатком фразеологии конца постклассического периода (Телия 1996). Как оказалось, компонентный анализ фразеологического значения не дает ответа на вопрос, центральный для отечественной фразеологии: в чем заключается специфика значения идиом. Сложная задача установления специфики фразеологического значения была решена на основе комплексного подхода А.В.Куниным. Он и его ученики исследовали и подробно описали объект в его таксономии, раскрыв специфику фразеологического значения.

Специфика фразеологического значения объясняется основным противоречием, свойственным фразеологизмам – противоречием между целостностью значения и раздельнооформленностью этих единиц, связанных с наличием у ФЕ различных видов асимметрии, что несвойственно словам, переплетением в значении ФЕ различных аспектов, сложностью их структуры. В основу определения фразеологического значения было положено понятие “инвариант информации”, который И.С.Нарский понимает как “то, что устойчиво сохраняется при преобразовании информации”(Нарскийй 1969:39). Фразеологическое значение в целом и идиоматическое в частности, по А.В.Кунину, представляет собой инвариант информации. Во втором случае этот инвариант выражен раздельнооформленными единицами языка с полностью или частично переосмысленными значениями. Кроме того, для фразеологического значения характерна двуплановость: в значении мотивированных ФЕ сосуществуют признаки как первого, так и второго денотатов. Немотивированные ФЕ характеризуются спаянностью значения, поскольку их компоненты абстрагированы от своих лексических и грамматических значений.

Важным аспектом анализа фразеологического значения, по мнению многих фразеологов, является вычленение сем, понимаемых “как микроэлементы значения, обозначающие реальные или воображаемые признаки денотатов” (Кунин 1996: 187). Согласно рассматриваемой теории, в ФЕ сосредоточен целый комплекс сем, которые, как считает В.Г.Гак, связаны между собой определенными отношениями: архисемы (общие семы родового значения), дифференциальные семы видового значения и потенциальные семы, отражающие побочные характеристики обозначаемого объекта (Гак 1972). И.А.Стерниным была разработана более детальная классификация сем, в которой с точки зрения выделения постоянного, неустранимого признака и необязательного признака, выделяются ядерная и периферийная семы (Стернин 1985).

Ввиду того, что интенсивность традиционно трактовали как компонент пропозициональной семантитки слова, то согласно классификации И.А.Стернина, ядерной семой в значении усилительных лексических единиц является сема интенсивности. Идея семы интенсивности прослеживается в работах Е.И.Шейгал и И.И.Туранского (Шейгал 1981, Туранский 1990). Для обозначения интенсивности как одной из составляющих значений интенсификаторов Е.И. Шейгал использует термин внутренний интенсив, а И.И.Туранский вводит понятие интенсема, под которым он понимает любую языковую манифестацию увеличения/ уменьшения степени экспрессивности. Обращаясь к этой же теме на материале ФИ русского языка, Т.В.Гриднева констатирует обязательное наличие ядерной семы интенсивности в структуре значения ФИ, что в свою очередь является смыслообъединяющим признаком членов функционально-семантического поля “Фразеологическая интенсивность признака” (Гриднева 1997: 3).

Классификация сем, предложенная В.Г.Гаком, является универсальной, поскольку она в большей степени связана с мнением человека, нежели с языком, кроме того, она детально представляет план содержания ФЕ. Однако сам подход имеет ряд недостатков. Во-первых, весьма субъективны и неопределенны принципы, по которым могут быть выделены те или иные семы в значении. По мнению Р.М.Фрумкиной, семы или атомы смысла, суть не наблюдаемые, а постулируемые сущности (Фрумкина 1992). Во-вторых, для того, чтобы семное представление значения не было простой процедурой исчисления смыслов, необходимо эксплицировать категорию значимости для семантических элементов в значении слова или ФЕ. Пока не представляется возможным сформулировать правила, по которым можно было бы выделить наиболее значимые семы. Эта процедура, как считают Д.О.Добровольский и Ю.Н.Караулов, может осуществляться лишь интуитивно. Кроме того, семное представление структуры значения выявляет только вертикальные связи, тогда как доминирующими в сознании носителя языка являются связи синтагматические (Добровольский, Караулов 1993). Это противоречие объясняется трактовкой смысла при атомистическом подходе как абстрактной сущности, формальное представление которой отвлечено и от автора высказывания, и от его адресата. Еще В.фон. Гумбольдт понимал язык как мир, лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека: “Языковые образования возникают в результате взаимодействия внешних впечатлений и внутреннего чувства в соответствии с общим предназначением языка, сочетающим субъективность с объективностью в творении идеального, но не полностью внутреннего и не полностью внешнего мира (Гумбольдт В. фон 1984: 123).

Описание значения ФИ в рамках атомистического подхода, при котором разложение на элементарные смыслы должно осуществляться до уровня сем или семантических примитивов, не отражает психологической реальности. Обращенность идиоматики на субъекта не дает возможность описывать значения этих языковых единиц с точки зрения научной картины мира, а семное представление структуры значения ориентировано именно на нее.

Разумный компромисс между атомистической идеологией и наивным представлением о сводимости значения ФИ к слову предлагает когнитивная семантика, которая берется отвечать на вопрос о том, почему или каким образом возникает то или иное значение. Если компонентный анализ на начальных этапах его развития в структурализме имел дело с разграничением дифференциальных сем, то с переходом на новую парадигму значения он преобразовался из таксономического исчисления “сем” в ряд блоков, концептуальные структуры, несущие различные типы знаний, которые “обрабатываются” различными когнитивными процедурами. В связи с этим важным представляется вопрос об истоках, механизмах и способах формирования значения ФИ как определенным образом категоризованной информации. Таким образом, изучение значения ФИ как результата концептуальной организации знаний в языке является еще одной важной проблемой в изучении категориальных и знаковых характеристик ФИ. Следующий параграф посвящен проблеме концептуализации действительности средствами языка в целом и ФИ в частности.

1.3.2.Фразеологическое интенсифицирующее значение с точки зрения концептуальной организации знаний в языке

Как уже отмечалось выше, с обретением фразеологической устойчивости ФИ превращается в языковой знак. В структуральной парадигме языковые знаки трактуются как символы, устанавливающие произвольную (немотивированную) связь между означающим и означаемым на основе конвенции; однако, “означивающая” функция языковых знаков возникает не в силу прямого соотнесения их с внешним миром, а в силу соотнесения с человеческим опытом, образующим основу знания”. (Кравченко1999:6). Согласно А.В.Кравченко, составной частью значения единиц, образующих систему языка, является знание о мире (Кравченко 1999). Формирование знаний происходит в результате познавательной деятельности человека, когда в его сознании создается идеальный мир – коррелят объективного мира. Этот вторичный идеальный мир, существующий как абстрактный в виде понятий и их отношений, составляет так называемую картину мира” или концептуальную картину мира, в которой отражаются и познаются закономерности окружающего человека мира (Колшанский 1990).

Думается, что с современной точки зрения вопрос о значении ФИ как языкового знака должен быть сформулирован как вопрос о том, какое концептуальное или когнитивное образование подведено под крышу знака,

какой квант информации выделен телом данного знака из общего потока знаний о мире. Учитывая все это, проблема значения ФИ видится нам в аспекте его способности быть средством фиксации, хранения и передачи знания или другими словами, способности выступать в роли репрезентанта знания.

При рассмотрении проблемы знаний возникает широкий круг вопросов. К их числу относятся вопросы о сущности знаний, их специфике, о видах знаний и оснований для их классификации, о формах репрезентации знаний в памяти человека и их организации для их оптимального использования, об особенности хранения знаний, извлечения последних, опоры на них в речемыслительной деятельности.

Как показал анализ литературы, наиболее часто встречаемым является разделение знаний на языковые и неязыковые. Некоторые авторы не ограничиваются подразделением знаний на языковые и неязыковые, они делают попытку уточнить, что понимается под теми и другими. Так, В.И.Герасимов и В.В.Петров относят к языковым знаниям:

  • знания грамматики с фонетикой и фонологией;

  • знания композициональной и лексической семантики;

  • знания об употреблении языка;

  • знания принципов речевого общения.

К неязыковым знаниям они причисляют: знания о контексте ситуации, общефоновые знания ( знания о мире) (Герасимов, Петров 1988:7).

При этом исследователи справедливо подчеркивают, что ни один из видов знаний не является ведущим, приоритетным.

Отметим подход П.Б.Паршина, определяющего знания по трем параметрам:

- обусловленность знаний, в связи с чем знания подразделяются на ситуативные и внеситуативные;

- направленность знаний, согласно которой разграничиваются энциклопедические знания (знания о мире), которые могут быть как лингвистическими, так и нелингвистическими и коммуникативные знания (знания о принципах человеческого общения);

  • форма знаний, служащая основанием или принципом для репрезентации знаний (Паршин 1991).

Определение формы репрезентации знаний представляет для нас особый интерес. В лингвистике утвердилось мнение, что знание не является аморфным, оно организовано. Е.С.Кубрякова отмечает, что “в организации знаний надо, по всей видимости, разграничивать структуры, напрямую связанные с языком, оязыковленные или же представленные с помощью языка, и, напротив, структуры, прямо с языком не связанные. Конечно, сам вопрос о том, как соотносятся между собой структуры знания, объективированные и опосредованные языком и структуры, представленные в голове человека принципиально иными способами, еще далек от разрешения, но лингвистика позволяет поставить в первую очередь вопрос именно о тех формах репрезентации, которые так или иначе связаны с языком (Кубрякова 1992:27). Для когнитивиста важно понять, как считает В.З.Демьянков, какой должна быть ментальная репрезентация знания и как это знание когнитивно обрабатывается (Демьянков 1994). В настоящее время в работах по лингвистике наблюдается несколько подходов к представлению фоновых знаний о мире, каждый из которых, согласуется с социокультурным опытом человека - носителя знания. Формы представления знания включают: “фреймы” (Минский 1979, Филмор 1988), схемы” (Чейф 1983), сценарии (Baranov, Dobrovolskij 1996, Schank, Abelson 1977; Шенк 1989), прототипы” (Rosch 1975,Wierzbicka 1994) “ сцены” (Филмор 1983), модели ситуаций” ( ван Дейк 1989). Общим для всех них является то, что именуемые этими терминами структуры знаний представляют собой пакеты информации, хранимые в памяти или создаваемые в ней по мере надобности из содержащихся в памяти компонентов, которые и обеспечивают адекватную когнитивную обработку стандартных ситуаций (Герасимов, Петров 1988).

Мы не ставим своей целью провести подробный анализ существующих трактовок или уточнить объем понятий, соотносимых с каждым из вышеперечисленных терминов, мы остановимся только на понятияхфрейм – сценарийи прототип, так как роль этих структур сознания, отражающих энциклопедическия знания говорящего и слушающего, в формировании значения ФИ гораздо важнее. Можно сказать, что в этом отношении подход на основе семантики фреймов и прототипической семантики к значению ФИ существенно более энциклопедичен, чем подход традиционный. Именно они образуют ту концептуальную базу, благодаря которой становится возможной коммуникация и взаимопонимание между людьми и именно в этих структурах представлено знание, носителями которого являются ФИ. Лингвистика и важна для когнитивной науки как представляющая для обдумывания данные о значении своих форм. Здесь и смыкается исследование сопряжения знания и значения(Кубрякова, 1994: 45). В качестве примера такого подхода к исследованию сопряжения знания и значения можно привести теорию концептуального моделирования актуального значения идиом, которую мы использовали при анализе значения некоторых ФИ. В основе теории лежит фреймовое описание значения ФЕ. С точки зрения сторонников этой теории А.Н. Баранова, Д.О. Добровольского, в качестве источника формирования идиоматического значения выступают не значения слов-компонентов, а связанные с ними фреймы- сценарии (Baranov, Dobrovolskij 1996).

После того, как когнитивисты стали склоняться к мысли, что знания упакованы в форме фреймов, лингвистике предстояло сделать свой шаг – высказать гипотезу о том, что именно денотат и есть та сущность, которая “соотносит” “смысл” ( в его фрегевском понимании) и референт, когда они “означены” в языковых формах (Телия 1996). Хотя, по мнению В.Н.Телия, такой шаг еще не сделан, но в знаковом отношении, т.е. отношении “означающее - означаемое” лингвистами выделена такая сущность, которая не является ни понятием в традиционном понимании – гносеологическим образом, ни смыслом – образом конкретной ситуации – как для говорящего, так и слушающего. Такая сущность – типовое представление об обозначаемом (его прототип). “Прототип соответствует некоторой универсальной или культурно - национальной форме знания, он корреспондирует с понятием и формирует смысл и условия референции” (Телия 1996:95). Но сам типовой образ, как полагает В.Н.Телия, это только “тема” для лексического значения, это то, что ассоциировано со знанием о свойствах объекта из мира “Действительное” в тех или иных диспозициях, “упакованных” как категориальные фреймы. Это знание и есть облигаторное “ядро” содержания концепта “значение”. Для суждений, так или иначе связанных с предикацией признака, необходимы сведения, насыщающие типовой образ за счет знания о его предрасположенности входить в те или иные связи и отношения в том или ином положении дел в мире Действительное. Эти знания вычерпываются из типового образа и из его концептуальной экстенсии (Телия 1996:99).

По У.Чейфу, прототип - ментальное образование, наше представление о типичном (Чейф 1983). Такого же мнения придерживается А.Вежбицкая, которая считает, что описывая семантику слов типа “чашка”, необходимо описывать не сами объекты, а наши представления о типичной чашке (Вежбицкая 1983). Р.Лангакер ссылается на то, что наши представления, которые до некоторой степени похожи благодаря общности процессов конструирования отраженного мира, все же индивидуальны. Он убежден, что для семантики имеет значение только наше представление о реальном мире, а не сама реальность (Langacker 1987). Концептуальная информация, заключенная в значениях слов, является результатом анализа имеющихся знаний о называемых объектах. Прототипы, таким образом, должны отражать концептуально существенные свойства нашего представления об объекте.

Результаты проведенного исследования свидетельствуют о том, что среди ФИ выделяется группа идиом, потенциальным элементом семантической структуры которых, в соответствии с теорией прототипической семантики, является значение прототипа. Ориентация на прототип идиомы означает, что в значении ФИ будут выделяться не сема интенсивности, а лежащий в его основе прототип. К таким ФИ можно отнести следующие идиомы: like mad, like crazy, like a shot, like lightning, like a dose of salts, like one o’clock, like the devil и as the devil. Значение этих ФИ образуется в результате метафорического переосмысления значения прототипа (см. 1.3.4.).

На деривационную связь значения ФЕ со значением прототипа указывал еще А.В.Кунин. Ученый подчеркивает, что эта связь составляет основу внутренней формы ФЕ: Внутренняя форма фразеологизма – это значение его прототипа, с которым фразеоматическое значение связано деривационными отношениями (Кунин 1996:173). Под понятие внутренней формы В.Н.Телия подводит тот объем сигнификативного содержания переосмысливаемого слова, которое причастно к гносеологическому образу познаваемого и именуемого объекта (Телия 1977). В нашем случае таким содержанием является интенсивность. Таким образом, внутренняя форма ФИ является как бы посредником между новым значением интенсивности и соотнесенностью с действительностью через предметно-логическое значение свободного сочетания слов.

Вместе с тем, прототипы ФИ – “это не только языковые единицы или переменные сочетания слов, но и различного рода ассоциативные отношения, т.е. фонд общих знаний, связанных с историческими традициями, фактами, реалиями, религиозными верованиями и их атрибутами” (Кунин 1996:51). Считается, что прототип находится в центре гносеологического пространства, образующего категорию, и что отсчет “градуируемых категориальных значений может прогнозироваться от прототипа. Движение от прототипа к имплицированному им новому смыслу предсказуемо, ибо движение к новым смыслам обладает технологической непрерывностью, оно инклюзивно и взаимно определенно в каждый отдельно взятый момент” (Каплуненко 1992:264). Свойство этого движения, по мнению Е.Ю.Куницыной, заключается в присутствии иррационального момента суть основного параметра внутренней формы, который можно сравнить с переходом с одного круга познания на другой (Куницына 1998).

Поскольку, как уже было сказано, картина мира и фоновые знания о мире человека находятся во взаимодействии, следует остановиться на рассмотрении тех форм, в которых ФИ репрезентируют знания о мире, и которые в современной лингвистике обозначаются термином фрейм.

1.3.3. Фреймовый подход к значению ФИ

Согласно современным представлениям, фоновые знания человека представляют собой совокупность фреймов. Наши знания о мире складываются по определенным сценариям языковых знаний о фиксированном наборе стереотипных ситуаций и могут быть описаны как результат формального заполнения сценариев (фреймов). Предполагаемый базис знания и практики – сложный фрейм – являет собой общее основание образа, который может быть представлен любым из отдельных слов и образует особую организацию знания, составляющую необходимое предварительное условие нашей способности к пониманию тесно связанных между собой слов” (Филмор 1988:61). М.Минский принадлежит к числу тех, кто считает, что понятие фреймсоотносится с такими структурами данных, которые служат для представления как знаний неязыкового, так и языкового характера ( Минский 1979).

Развитие идей фреймового описания привело к тому, что в настоящее время это понятие применяется не только для стандартных ситуаций. Фреймы рассматриваются в отношении к концептуальной системе человека, где они представляют собой более или менее обобщенные концепты. “Фреймы не являются произвольно выделяемыми кускамизнания. Во - первых, они являются единицами, организованными вокруг некоторого концепта. Но и в противоположность простому набору ассоциаций, эти единицы содержат основную, типическую и потенциально возможную информацию, которая ассоциирована с тем или иным концептом” (Ван Дейк 1989:16-17). Другими словами, фреймы есть концептуальные структуры с декларативно и процедурно ориентированными знаниями (Баранов, Добровольский 1991). Подход к фреймам как к концептуальным структурам с декларативно и процедурно ориентированными знаниями лег в основу теории концептуального моделирования актуального значения идиом А.Н. Баранова и Д.О. Добровольского (Baranov, Dobrovolskij, 1996). Согласно этой теории, за любым ФИ стоит своя абстрактная концептуальная структура - фрейм, в которой аккумулируются знания человека о мире и образование значения ФИ связано не с переносом характеристик от одного денотата к другому и не с производностью одних значений от других, а с целым комплексом преобразований в концептуальных структурах. Составляющие фрейма представлены в виде слотов, которые могут быть заполнены различными в каждом конкретном случае данными. Структура акционального фрейма, например, образуется следующими слотами (ячейками): 1) имя фрейма; 2) время действия; 3) этапы действия; 4) место действия; 5) результат действия; 6) последствия (непредусмотренные, неочевидные результаты); 7) инструмент действия; 8) материал действия; 9) содержание действия (процедуры); 10) объекты действия; 11) субъект действия; 12) характеристика действия (Baranov,Dobrovolskij 1996:417). В результате концептуальных преобразований во фреймах и слотах происходит формирование нового значения идиомы.

Рассмотрим, в результате каких концептуальных преобразований формируется значение интенсивности ФИ. Проведенные исследования показали, что значение интенсивности формируется в результате сокращения исходного фрейма до единичного слота. Например, значение ФИ to beat the band (lit. to drown the noise made by the band) – with great force, vigor может быть описано как результат сокращения исходного акционального фрейма заглушить музыку, исполняемую оркестром” до его слота “характеристика действия with great force. Как известно, в качестве категориального признака интенсивности выступает количественная характеристика признака, процесса, состояния. В нашем случае можно говорить о количественной характеристике действия, выраженного предикатом to beat – vigorously, with great force.

Подобным образом формируется и значение ФИ like a house on fire (lit. as fast as a house would burn) – very fast or vigorously. Внутренняя форма этого ФИ может быть представлена в виде исходного фрейма подобие, который, в свою очередь, представлен концептом like, “concept of similarity” (Wierzbicka 1994) и включает сценарий “a house on fire”. Один из компонентов концепта “огоньсогласно теории прототипов А.Вежбицкой, указывает на то, что огонь – это событие или процесс” (Wierzbicka 1994: 224), другой компонент включает наши знания о том, чтовсе, что находится в этом процессе, превращается в пепел, т.е. сгорает и притом очень быстро” (указ.соч.:224). Таким образом, значение этой идиомы формируется в результате сокращения исходного фрейма подобие со сценарием дом в огне”, т.е. “дом горит до его слота характеристика действия very fast или vigorously.

Значение интенсивности в ФИ формируется также в результате совмещения частичных семантических противоречий в исходном фрейме и введенном слоте, которое приводит к повышенным концентрациям определенной информации, последняя и является основой интенсивности (Каплуненко 1992). Например: интенсивное значение в ФИ I’ll eat my hat”( a strong asseveration) – как пить дать …, голову даю на отсечение, т.е. сильно ручаюсь, возникает в результате выведения в фокус исходного фрейма прием пищислота объект действияhat, изначально не принадлежащего к данному фрейму. Несовместимость введенного слота с исходным фреймом ведет к появлению семантического противоречия, которое и является основой интенсивности. Следовательно, значение этого ФИ частично является продуктом межслотовых отношений внутри фрейма. Следует отметить, что образование значения данного ФИ базируется не на визуальном образе, а на комплексной операции над обыденным знанием, отправной точкой которого является буквальное прочтение ФИ. С семантической точки зрения совершенно несущественно, какую шляпу представляют себе при этом те или иные носители английского языка. Важно общее для всех знание о том, что шляпа является предметом, непригодным для приема в пищу. Активируясь фразеологическим интенсификатором, это знание обеспечивает когнитивную базу для естественноязыкового вывода и входит в план содержания данного языкового знака. Речь, следовательно, идет не о представлении, а об операции над знанием. В конечном счете такой знак оказывается оптимальным для чистого выражения, или для усиления иллокутивной функции высказывания.

Таким образом, специфика знаковой особенности ФИ состоит в том, что в отличие от значения лексических интенсификаторов, представленных, прежде всего, признаковой лексикой, которые в силу узкой референтной закрепленности, как правило, соотносятся не с целостным фреймом, а лишь с его слотом, значение ФИ соотносится с целостной ситуацией, т.е. с фреймом.

Образованию непредсказуемых межфреймовых или межслотовых связей способствуют аналогии, основанные на ключевой метафоре.Такие аналогии порою дают нам возможность увидеть какой-либо предмет или идею как бы в свете другого предмета или идеи, что позволяет применить знание и опыт, приобретенные в одной области, для решения проблем в другой области. Именно таким образом осуществляется распространение знаний от одной научной парадигмы к другой (Минский 1988:291).

Ключевые метафоры прилагают образ одного фрагмента действительности к другому ее фрагменту. Они обеспечивают его концептуализацию по аналогии с уже сложившейся системой понятий. Представляется, что в основе образования значения ФИ лежит акт метафорического творчества, изучение которогопозволяет увидеть то сырье, из которого делается значение слова. Метафора … есть стадия в переработке сырья, этап на пути от представления знаний, оценок и эмоций к языковому значению (Арутюнова 1999: 370), в нашем случае к значению ФИ.

1.3.4. Метафора как способ формирования значения ФИ


Проведенный анализ языкового материала свидетельствует о том, что значения ФИ образованы от значений своих прототипов в результате метафорического переосмысления. Таким образом, основная задача данного параграфа состоит в том, чтобы показать метафору в действии, т.е. раскрыть механизмы метафоризации, приводящие к формированию интенсифицирующего значения ФИ.

Как известно, термин метафора используется в двух значениях – как результат и реже как процесс. Именно этот последний, деятельностный аспект метафоры самым непосредственным образом связан с когнитивной деятельностью сознания, с учетом которой и предпринята попытка в нашем исследовании установить и описать основные закономерности метафоризации, описать действие тех механизмов, которые присущи метафоре как тропу. В последние десятилетия центр тяжести в изучении метафоры переместился из филологии, в которой превалировали анализ и оценка поэтической метафоры, в область изучения практической речи и в те сферы, которые обращены к мышлению, познанию и сознанию, к концептуальным структурам, к моделированию искусственного интеллекта. В метафоре стали видеть ключ к пониманию основ мышления и процессов создания не только национально-специфического видения мира, но и его универсального образа. Метафора тем самым укрепила связь с логикой, с одной стороны, и мифологией – с другой.

О метафоре написано множество работ, попытки создания когнитивных теорий метафоры делались лингвистами разных направлений, как отечественными (В.В.Виноградов, А.А.Потебня, Н.Д.Арутюнова, В.Н.Телия), так и зарубежными (Э.Кассирер, Х.Ортега-и-Гассет, П.Рикер, М.Блэк, Дж.Серль, Дж.Лакофф и М.Джонсон и др.).

Исследование значения ФИ с точки зрения концептуализации действительности предполагает необходимость выбора из широкого спектра теорий метафоры тех, которые разрабатывают проблематику, связанную с формированием концептуальных систем и с прагматическими аспектами метафоры. С этой точки зрения целесообразно остановиться на теории метафоры Дж. Серля и некоторых положениях теории Дж.Лакоффа - М.Джонсона (Searle 1979, Лакофф, Джонсон 1987, 1990).

Теория Дж.Лакоффа и М. Джонсона представляет метафору как средство концептуализации действительности. По мнению создателей этой теории, сущность метафоры состоит в осмыслении некоторых аспектов одного понятия в терминах другого понятия. “Метафора пронизывает всю нашу повседеневную жизнь и проявляется не только в языке, но и в мышлении и действии” (Лакофф, Джонсон 1990: 387), поскольку метафорична наша понятийная система. Ортега-и-Гассет трактует метафору как необходимое орудие мышления, при помощи которого нам удается достигнуть самых отдаленных участков нашего концептуального поля (Ортега-и-Гассет 1990).

Учитывая все это, можно предположить, что метафоризация – это процесс такого взаимодействия указанных сущностей и операций с ними, которое приводит к получению нового знания о мире и к оязыковлению этого знания. Метафоризация сопровождается вкраплением в новый концепт знаний об уже познанном и названном объекте, отображенных в значении переосмысляемого имени, что оставляет следы в метафорическом значении, которое, в свою очередь, вплетается и в картину мира, выражаемую языком” (Телия 1996: 136).

Так как понятия, управляющие человеческим мышлением, управляют также повседневной деятельностью, то они упорядочивают воспринимаемую нами реальность, способы нашего поведения в мире и наши контакты с людьми. Осмысление действительности метафорически можно постигнуть, только уподобив одни понятия другим. Уподобление – это утверждение сравнения, в которое входят две несходные вещи” (Миллер 1990:254), улавливать и создавать сходство между которыми, призвана метафора. Таким образом, становится очевидным, что метафоризация начинается с ощущения подобия или сходства формирующегося типового образа реалии и некоторого в чем-то сходного с ней конкретного образно-ассоциативного представления о другой реалии (Телия 1996). Допущение о подобии и сходстве мы, вслед за В.Н.Телия, считаем основным для метафоризации, в результате которой формируется интенсифицирующее значение ФИ. С этого допущения и начинается то движение мысли, которое ищет сходства и подобия, выстраивая их затем в аналогию, а затем уже синтезирует новое понятие, получающее на основе метафоры форму интенсифицирующего значения.

Концепты “подобие” и “сходство”, вербальной экспликацией которых в английском языке являются союз like и его экспонент as, очевидным образом взаимосвязаны. Об этом свидетельствуют толкования этих понятий, данные в толковом словаре русского языка: сходство – “подобие, соответствие в чем – н.”; сходный – “похожий, подобный кому- чему-н.” (Ожегов 1997: 782 - 783). И сходные, и подобные объекты имеют какие - то тождественные признаки. Однако, как считают многие лингвисты, следует разграничивать эти два концепта. И.Б.Шатуновский предлагает рассматривать эти концепты в количественном аспекте (Шатуновский 1996). Различие между ними ученый сводит к двум основным пунктам. Первое различие является объективным, согласно которому, концепт “сходство” представляет собой признаковое тождество некоторого (достаточно неопределенного) ряда, группы, комплекса признаков каких – то фрагментов действительности. Концепт “подобие” указывает на то, что тождественна часть признаков или один признак (но не все!). Концепт “сходство”, рассмотренный с его объективной стороны как бы “соткан” из признаковых тождеств. Само по себе наличие ряда тождественных признаков у сходных объектов, по мнению И.Б.Шатуновского, не является достаточным основанием для заключения об их сходстве. Очевидно, что сходство, как считает ученый, наряду с объективной стороной имеет и субъективный аспект, качественно отличающий его от (полностью объективного) признакового тождества. Этим субъективным моментом, объединяющим разнообразные и разнородные признаки в целостный концепт, является непроизвольная мысленная ассоциация, своего рода “психический разряд, как молния, пробегающая от представления одного фрагмента к представлению другого” (Шатуновский 1996:105). Как представляется, именно об этой ассоциации говорится в определении сходства у А.Вежбицкой: “Я думаю о Х – я говорю: это мог бы быть Y” (Вежбицкая 1983). Если сходство - это целостное “неразложимое психологическое впечатление, объединяющее в один концепт множество разнородных тождественных черт, то подобие гораздо более рационально. В отличие от сходства, оперирующего на любых признаках объектов, особенно чисто внешних – лишь бы они каузировали ассоциацию между объектами, подобие требует, чтобы признаки, тождественные у объектов, были важными, существенными” (Шатуновский 1996:107). Мы полностью разделяем точку зрения И.Б.Шатуновского на концепты “подобие” и “сходство”. Тем не менее, в нашем исследовании мы не будем пользоваться термином “признак”, чтобы не создавалось впечатление, что речь идет о семантических признаках, поскольку в фокусе данного параграфа - репрезентации знаний, которые являются структурными составляющими репрезентаций сравниваемых сущностей. Вместо этого будем говорить о предикатах. “Предикат” может быть отнесен к чему-либо или предицирован чему-либо; он может репрезентировать знания, представления о чем-либо или установку по отношению к чему- либо. Таким образом, подобие указывает, что тождественна часть предикатов или один, наиболее существенный, а в случае сходства мы можем говорить о тождестве некоторого ряда или группы предикатов.

Сходство и подобие предикатов, как полагает Дж.Серль, имеют отношение к производству и пониманию метафор сходства и метафор уподоблений, а ведь именно таковыми и являются контексты порождения ФИ с высоким уровнем фразеологической абстракции. Свойство механизмов метафоры сопоставлять на основе подобия и сходства, а затем и синтезировать сущности, соотносимые с разными логическими порядками, обусловливает в настоящем исследовании продуктивность метафоры как средства создания значения интенсивности. И в этом важную роль играет наиболее характерный для метафоры параметр – ее антропометричность. Последняя, по мнению В.Н.Телия, выражается в том, что сам выбор того или иного основания для метафоры связан со способностью человека соизмерять все новое для него по своему образу и подобию или же пространственно воспринимаемым объектам, с которыми человек имеет дело в практической деятельности, в жизненном опыте (Телия 1996). Следовательно, основанием антропометричности метафоризации является допущение о подобии и сходстве, которому можно придать статус кантовского принципа или модуса фиктивности, смысл которого выражается в форме как если бы. Именно модус фиктивности приводит в динамическое состояние знание о мире, образно ассоциативное представление, вызываемое этим знанием, и уже готовое значение, которые и взаимодействуют в процессе метафоризации. Этот модус дает возможность уподобления логически несопоставимых и онтологически несходных сущностей: без допущения, что Х такой, как если бы был Y-ом, невозможна никакая метафора. Модус фиктивности и есть сказуемое метафоры: разгадка метафоры – это понимание того, что ее буквальное значение предлагается воспринимать фиктивно. Итак, модус фиктивности – это основной нерв метафоры как процесса и результата” (Телия 1996:137).

На принципе антропоцентризма основана теория метафоры Дж.Серля (Searle 1979). Серль рассматривает метафору в рамках более общей проблемы – проблемы различия значения говорящего и значения предложения или слова. В общем виде автор представляет свою задачу в том, чтобы объяснить как становится возможным произнося “S есть P” иметь в виду “S есть R” и как это значение может быть передано от говорящего к слушающему. С этой целью Дж.Серлем были разработаны принципы вычисления R исходя из Р, т.е. принципы, в соответствии с которыми произнесение Р может вызвать в сознании смысл R некоторым специфическим для метафоры способом (Searle 1979). Рассмотрим метафору уподобление, представляющую собой контекст порождения ФИ like a shot.

“No, no”- said Scrooge. … “Come back with him in less than five minutes, and I’ll give you half a crown!” The boy was off like a shot. He must have had a steady hand at a trigger who could have got a shot off half so fast (Ch. Dickens “A Christmas Carol”, p. 72 - 73).

При интерпретации метафоры “he was off like a shot” мы воспользовались принципом 2 Дж. Серля, который имеет вид: “Вещи, которые Р, суть условно R” (Searle 1979). После внесения в него некоторых изменений данный принцип может быть представлен следующим образом : “P-отношение, суть условно R-отношение. Для того, чтобы выяснить возможные значения R-отношения, ищем вероятные черты сходства R-отношения и Р-отношения, а чтобы их найти, мы ищем характерные известные и при этом дистинктивные свойства Р-отношения. Обратившись к своим знаниям о внешнем мире, к знаниям о свойствах прототипа ФИ, мы можем найти такие свойства Р-отношения (т.е. to be off like a shot - умчаться подобно пуле при выстреле), как: “умчаться по прямой, никуда не сворачивая и умчаться быстро. Это и есть возможные значения R-отношения. Однако, чтобы понять метафорическое высказывание, слушающий должен выбрать то из возможных значений, которое может претендовать на главную роль в метафорической предикации. В этом случае может помочь знание контекста, которое как раз и способствует тому, чтобы сузить круг возможных значений до одного. Единственное истинное значение R задает контекст “ he must have had a steady hand at a trigger who could have got a shot off half so fast”, а точнее, предикат so fast. Таким образом, высказывание “he was off like a shot” употреблено автором для передачи смысла “he was off so fast”. Представляется, что значение ФИ like a shot основано на знании о прототипе этой ФЕ, в котором редуцированы свойства, не вошедшие в подобие, но актуализировано – вошедшее, последним и является быстрота, с которой летит пуля при выстреле. Процесс метафоризации в проанализированном примере являет собой транспозицию идентифицирующей лексики, предназначенной для указания на предмет речи, в сферу предикатов, предназначенных для указания на его признаки и свойства (Арутюнова 1990). Обращение к метафоре, оценка ее удельного веса в развитии семантики ФИ освещает в то же время ту огромную роль, которую играет в этом процессе сравнение, аналогия с его прототипом. “Нет ничего более фундаментального для мышления и языка, чем наше ощущение подобия”, писал У.Куайн (цит. по Арутюнова 1999:367). Метафора возникает тогда, когда между сопоставляемыми объектами имеется больше различного, чем общего. “Метафора – это постоянный рассадник алогичного в языке – позволяет сравнивать несопоставимое” (Арутюнова 1999: 367). Однако метафора демонстрирует не только дар человека улавливать общее в разном. Метафора – это, прежде всего, способ уловить индивидуальность конкретного предмета или явления, передать его неповторимость. Приведем пример метафоры, автор которой передает индивидуальность и неповторимость события, используя ФИ like a bat out of hell.

You’re goddam right they don’t”, Horwitz said and drove off like a bat out of hell (J.D.Salinger “The Catcher in the Rye”, p.76).

Как и метафорическое высказывание, проанализированное ранее, данная метафора не может достичь цели, не используя процессов воображения. Она также проходит через стадию образности, о чем свидетельствует “изначальнаяприложимость принципа фиктивности. Оперирование модусом фиктивности как если бы обеспечивает в данной метафоре, согласно теории В.Н.Телия, перескок с реального на гипотетическое, т.е. принимаемое в качестве допущения, отображение действительности, что дает возможность уподобления действительно существующих и нереальных, вымышленных сущностей (Телия 1996). Уподобление сущностей в анализируемой метафоре происходит по вполне определенному признаку, каким является быстрота. Образно- ассоциативный комплекс вымышленной сущности, активируемый в сознании ФИ like a bat out of hell (как летучая мышь из ада”), обретает статус художественного изображения мира – его инобытия.

Однако образ, служащий вспомогательным средством метафоры, сыграв роль фильтра, может уйти и во внутреннюю форму ФИ, становясь способом организации интенсифицирующего значения. В доказательство этого положения, приведем два примера метафор сходства, содержащих ФИ like the devil. Мы уже упоминали о множественности тождественных предикатов в случае сходства. Комплексность предикатов сходства подтверждается еще и тем, что оно может осуществляться только со сложными, неэлементарными, а порой и вымышленными, мифическими сущностями, такими, например, как “devil”, которая является прототипом ФИ: like the devil и as the devil – extremely, excessively. Понятие дьявола имеет ассоциированные с ним предикаты, характерность которых варьируется в зависимости от контекста употребления. Рассмотрим примеры:

1. Constable: Just, just! … and then give them great meals of beef, and iron

and steel; they will eat like wolves and fight like devils (W.Shakespeare “Life of Henry the Fifth”, p.432).

2. “The distressed Protestants … over whom they domineered like Divells”(OED, vol.III, p.285).


Метафоричность ФИ like the devil в приведенных высказываниях можно считать наследием, которое язык получил от знания библейских мифов о дьяволе. В религиозной мифологии дьявол – злой дух, противостоящий Богу, сатана, наделенный такими качествами, как: “violence, desperation, cleverness, vigour” (OED). Предикаты: ярость, сила, ожесточенность и отчаяние являются характерными в контексте первоупотребления ФИ like the devil (см. первый пример), они создают ассоциацию между сражающимися англичанами и дьяволами, позволяющую метафоре сходства достичь цели. Метафорическое высказывание “they will fight like devils” употреблено автором с целью передать значение “they will fight vigorously, desperately”.

К другим свойствам, присущим дьяволу как библейскому персонажу, можно отнести “superhuman powers and influence over men” (OED). Эти свойства основаны на наших знаниях библейского мифа о том, что пытаясь отвратить Иисуса от служения, порученного ему Богом, дьявол искушает его, предлагая ему добиться личной власти, власти на земле: “The Devil said to him, “ I will give you all of these kingdoms and all the power and glory which is in them. It has all been given to me. I may give it to anyone I want” (“The Simple English Bible”, Luke 4:6).

Именно такие предикаты, как сверхчеловеческая сила, могущество над людьми являются характерными при сравнении прототипа с субъектами, которые деспотически правят над бедствующими протестантами во втором примере, датированным 1632 годом.

Сравнивая логический способ образования видовых и родовых понятий с формами мифологических представлений, Э.Кассирер обнаружил различные тенденции мышления. В одном случае речь идет о концентрическом расширении круга представлений и понятий; между тем, как во втором случае мы сталкиваемся с противоположным явлением: представление не расширяется, а спрессовывается, сводится в одну точку. В этом процессе отфильтровывается некая сущность, некий экстракт, который выводится в “значение” (Кассирер 1990). По нашему мнению, в данной метафоре сверхчеловеческая сила и есть та сущность, тот предикат, который отфильтровывается в процессе метафоризации и выводится в интенсифицирующее значение ФИ.

Итак, когнитивные аспекты рассмотрения специфики значения ФИ позволяют сделать несколько выводов:

Интенсифицирующее значение ФИ образуется в результате когнитивных преобразований в таких концептуальных структурах, как фреймы и прототипы.

Образование значения ФИ в его типовом проявлении можно представить как такой процесс метафоризации, который синтезирует в себе выводное знание о денотате (никогда не вытекающее из значения слов-компонентов переосмысляемого сочетания слов, но из знаний о свойствах обозначаемого) и ценностную его квалификацию (которая представляет собой погруженное в контекст мнения оценочное суждение о свойствах обозначаемого).

ФИ как знаки не приспособлены к функции обозначения объектов из мира “Действительное, поэтому их денотация диффузна. Они не описывают мир, а указывают на мир лишь для того, чтобы “приписать признак обозначаемому. Вследствие этого ФИ обладают функцией предикации. Приспособленность ФИ к функции предикации обусловлена также наличием в их смысловой структуре оценочной и эмотивной модальности, которые нагружают ФИ прагматически, что находит выражение в их экспрессивности.

Вместе с тем, основной заряд интенсивности в значение ФИ привносится из дискурса. Вероятно ФИ в целом более чувствительны к дискурсу, чем слова. Для понимания и истолкования ФИ во всей полноте его связей и отношений в дискурсе в исследовании были использованы некоторые положения дискурсивного анализа. Описанию основных положений дискурсивного анализа, а также ряда важнейших теоретических постулатов, положенных в основу исследования ФИ, посвящена очередная глава настоящего исследования.

ВЫВОДЫ ПО ПЕРВОЙ ГЛАВЕ

1. Корпус ФИ можно условно поделить на две группы. Первая группа, более многочисленная, включает ФИ наивысшего уровня фразеологической абстракции. У данных ФИ наличествует разрыв связи между значением идиомы и значением ее компонентов. Такие ФИ заведомо формируются с развитием их классических знаковых функций, достигая высокой мобильности в плане снтаксиса. Вторая группа состоит из ФИ с менее высоким уровнем фразеологической абстракции. Буквальные значения компонентов частично изоморфны переносным значениям. Случаи ремотивации ФИ этой группы показывают, что их знание связано с обоими мирами переживания – метафорическим и прототипическим.

2. В системно – языковом описании ФИ представлены как знаки вторичной предикации, определяющие признаки материи, обслуживающих имена событий, фактов, действий и состояний, т.е. в тех сферах, где предицируются свойства, состояния, события, интерпретируемые через свойства лица.

3. ФИ представляют собой языковые знаки особого рода и наделены целым рядом особенностей, отличающих их от других языковых знаков, таких, например, как слово и свободные сочетания слов (часто неполный компаративный оборот). Эти особенности в основном сводятся к следующим:

  1. ФИ в отличие от лексического интенсификатора является сложным

раздельнооформленным языковым образованием;

2) в отличие от свободного словесного комплекса ФИ обладают максимальной степенью фразеологической устойчивости, основными показателями которой являются: устойчивость употребления; устойчивость лексического состава, допускающая подмену компонентов ФИ только в пределах фразеологической вариантности; морфологическая устойчивость, проявляющаяся в наличии у ФИ компонентов с нулевой или неполной парадигмой;

3) от свободных сочетаний слов ФИ отличает их воспроизводимость в готовом виде.

4. ФИ и их лексические синонимы по-разному выражают интенсифицирующее значение. Лексические интенсификаторы употребляются в своих буквальных значениях, в то время как компоненты ФИ полностью утрачивают свои буквальные значения и приобретают целостное интенсифицирующее значение в результате экспрессивного переосмысления, которое у некоторой группы ФИ протекает как процесс метафоризации значения прототипа ФИ.

5. Как и любой языковой знак, ФИ с необходимостью отражает определенные аспекты концептуальной картины миры, или знания о мире, которые, в свою очередь, структурированы в сознании носителя языка в виде прототипов и фреймов. Обозначение некоторого фрагмента действительности происходит в ФИ путем установления подобия и сходства между новым содержанием и свойствами прототипа ФИ или между новым содержанием и той типизированной ситуацией, закрепленной в языковой картине мира, которая выражается внутренней формой ФИ в виде фрейма. Следовательно, процесс образования интенсифицирующего значения представляет собой концептуализацию и вербализацию окружающей действительности, а ФИ – знаки для обиходно-бытовой наивной картины мира, в которых отражены знания и опыт народа.

6. ФИ не описывают мир, а интерпретируют его и создаются для того, чтобы выражать субъективное и, как правило, эмоционально окрашенное отношение говорящего к миру. Таким образом, можно считать, что ФИ - знаки антропометрические.

ГЛАВА II. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ

ПРАГМАТИКО – КОММУНИКАТИВНЫХ ПАРАМЕТРОВ

ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО ИНТЕНСИФИКАТОРА

Когнитивная лингвистика, стараясь вскрыть особенности структур организации знаний и операций над этими структурами, обычно исходит из данных, полученных в ходе анализа языкового материала. Подобный путь исследования – от языковой формы к представляемой ею когнитивной структуре - носит интерпретативный характер (Демьянков 1994) и ориентирован на понимание высказывания (Филмор 1988), поэтому он оказывается близок к подходу, который практикуется в дискурсивном анализе. Неслучайно ученые, работающие в русле когнитивного подхода, все чаще обращаются к идеям дискурсивного анализа в поисках новых исследовательских приемов и эвристик.

В этой связи представляется уместным рассмотрение некоторых положений дискурсивного анализа с тем, чтобы определить их место в методологии когнитивной лингвистики и выявить возможности их использования для решения задач настоящего исследования.

2.1. Анализ дискурса при исследовании прагматико-коммуникативных параметров ФИ в контекстно-дискурсивных условиях

Среди доминирующих теорий языкознания конца XX века особое место, по мнению В.З. Демьянкова, занимает анализ дискурса. Цель дискурсивного анализа заключается в том, чтобы объяснить, почему те, а не иные высказывания были использованы, почему выбран данный путь мобилизации сил использования именно данных социальных источников (Демьянков 1995).

В настоящем исследовании анализ дискурса должен дать характеристику того, как в контексте взаимодействия людей, направленного на достижение каких – либо целей, коммуниканты интерпретируют речь и действия, является ли такое обращение к интерпретации взаимным – как в случае разговора – или невзаимным, когда мы читаем или пишем. Такая задача, на наш взгляд, заставляет анализ дискурса расширять за счет детализации коммуникативные функции сообщений. Интерпретация опирается на общие и специальные знания, используемые по ходу этого процесса.

Исследуя категориальные и семиотические характеристики ФИ в первой главе, мы пришли к выводу о том, что в системе языка ФИ достигают высокой степени знаковости. В связи с этим следует отметить, что наиболее интересными областями в дальнейшем исследовании ФИ, на наш взгляд, становятся прагматика и контекст коммуникации. Следовательно, прагматические и коммуникативные параметры занимают приоритетное место в исследовании ФИ. Исходя из принципа системного подхода к изучаемому явлению, данные параметры ФИ необходимо рассмотреть в максимально полном контексте их применения. Таким контекстом, по нашему мнению, служит дискурс. По словам А.М.Каплуненко редкий текст является самодостаточным для адекватной интерпретации, поэтому восхождение к дискурсу, к знаниям, оставшимся за пределами высказанных в тексте, является закономерным (Каплуненко 1992: 100). Так как понятие “дискурс” имеет принципиальное значение в настоящем исследовании, ему будет уделено особое внимание. Мы считаем логичным остановиться на трактовке таких понятий, как: “дискурс” и “текст”, а также на соотношении этих понятий.

2.1.1. К определению понятия дискурс”: различные подходы к его трактовке

Определение такого понятия, как дискурс, уже предполагает некоторую идеологическую ориентацию, собственную точку зрения на анализ языкового общения. В этой связи интересно проследить становление научной мысли относительно данного понятия.

Мишель Фуко рассматривает дискурс в самом широком смысле и считает дискурс не лингвистическим, а общекультурным понятием. Он пишет: “…Безусловно, дискурс – событие знака, но то, что он делает, есть нечто большее, нежели просто использование знаков для обозначения вещей. Именно это нечто большее позволяет ему быть несводимым к языку и речи(Фуко 1996: 50). Единицей или атомом дискурса в понимании М.Фуко является высказывание. Совокупности высказываний образуют дискурсивные формации. Фуко относит к формациям такие стороны жизни человеческого общества, как экономика, политика, медицина, науки о живых существах, что позволяет ему говорить, например, о климатическом дискурсе, дискурсе экономическом, дискурсе естественной истории, психиатрии и т.д. Таким образом, все области человеческого знания являются в его представлении совокупностями дискурсов. При этом Фуко признает, что такое употребление понятия дискурс не считается общепринятым, а лингвисты придают ему совсем иной смысл.

В лингвистических исследованиях понятие дискурс трактуется как “связный текст в совокупности с экстралингвистическими, прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами; текст, взятый в событийном аспекте, речь рассматриваемая как целеноправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания. Дискурс – это речь, погруженная в жизнь (ЛЭС 1990:136).

Ю.С.Степанов считает лучшим определение, данное дискурсу В.З.Демьянковым: “Discourse– дискурс, произвольный фрагмент текста, состоящий более чем из одного предложения или независимой части предложения. Часто, но не всегда, концентрируется вокруг некоторого опорного концепта; создает общий контекст, описывающий действующие лица, объекты, обстоятельства, времена, поступки и т.п., определяясь не столько последовательностью предложений, сколько тем общим для создающего дискурс и его интерпретатора миром, который строится по ходу развертывания дискурса. Следует заметить, что в этой части определения В.З.Демьянков выражает интенциональную структуру дискурса, поскольку речь в ней идет о мире интерпретатора, т.е. об интенциональном горизонте и контексте интерпретации. Вместе с тем, дискурс, как считает автор данного определения, имеет логическую структуру и продолжает: Исходная структура

для дискурса имеет вид последовательности элементарных пропозиций, связанных между собой логическими отношениями конъюнкции, дизъюнкции и т.п. Элементы дискурса: излагаемые события, их участники, перформативная информация и не-события”, т.е. а) обстоятельства, сопровождающие события; б) фон, поясняющий события; в) оценка участников событий; г) информация, соотносящая дискурс с событиями” (цит. по Степанов 1995: 37-38).

Как следует из обоих определений, дискурс необходимо понимать как текст или речь в действии, в совокупности со всеми экстралингвистическими факторами, включая знания о мире, мнения, установки, оценки, цели адресанта. Таким образом, дискурс – более широкое и открытое понятие.

Интересна точка зрения Ю.С.Степанова, связывающего дискурс с понятиями альтернативного мира, факта и причинности. Ю.С.Степанов также дает широкую лингво – философскую трактовку дискурса как языка в языке, представленного в виде особой социальной данности (Степанов 1998). При этом дискурс не может быть сведен к стилю, грамматике или лексикону как просто язык. Он существует, прежде всего, и главным образом в текстах, но таких, за которыми встает особая грамматика, особый лексикон, особые правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика, - в конечном счете – особый мир (Степанов 1998: 676). Хотя Ю.С.Степанов также говорит о существовании дискурса в текстах, его видение дискурса как особого, возможного мира выводит дискурс далеко за рамки текста.

Рассмотрим теперь, как некоторые зарубежные лингвисты, внесшие значительный вклад в разработку теории дискурса, определяют это понятие. Дебора Шифрин видит три подхода к определению понятия дискурс. Первый подход, осуществляемый с позиций формально ориентированной лингвистики, определяет дискурс просто как язык выше уровня предложений или словосочетания – “language above the sentences or above the clause”(цит. по Макаров 1998:69). Второй подход дает функциональное определение дискурса как всякого употребления языка”: the study of discourse is the study of any aspect of language use”(указ.соч.:69.). Этот подход предполагает обусловленность анализа функций дискурса изучением функций языка в широком социокультурном контексте. Третий подход к определению дискурса” подчеркивает взаимодействие формы и функции: “дискурс как высказывания” – “discourse as utterances” (указ.соч.:70). Это определение подразумевает, что дискурс является не примитивным набором изолированных единиц языковой структуры больше предложения, а целостной совокупностью функционально организованных, контекстуализованных единиц употребления языка.

Несомненный интерес к рассматриваемому понятию вызывает подход Роберта де Богранда. Ученый трактует данное понятие под несколько иным углом зрения и, позволим себе заметить, в совершенно оригинальном контексте. Принимая во внимание тот факт, что наука о языке XX века долго изучала лишь язык как таковой, Богранд подчеркивает, что в реальном мире язык не существует сам по себе: “Вы не найдете голландский язык, прогуливающимся вдоль каналов, английский язык, наслаждающимся чашкой чая, а немецкий, бешено несущимся по автобану. Вы обнаружите лишь дискурсы, т.е. реальные коммуникативные события” (Beaugrande 1997:36).

Подобную точку зрения высказывает один из ведущих разработчиков теории дискурса голландский лингвист Т.ван Дейк. Он также определяет дискурс как коммуникативное событие, при этом люди используют язык для передачи своих идей и мыслей, что, в свою очередь является частью более сложных социальных действий (Dijk 1997). Таким образом, в понимании Т. ван Дейка, дискурс – это использование языка, передача мыслей и убеждений, речевое воздействие. При рассмотрении понятия дискурс краткого комментария требует соотношение понятий дискурс и текст”.

2.1.2. Дискурс versus Текст

Рассматривая соотношение этих двух понятий, В.Г. Борботько утверждает, что текст - более общее понятие, чем дискурс, поскольку текст - есть последовательность единиц любого порядка. Дискурс, по мнению ученого, тоже текст, но такой, который состоит из коммуникативных единиц языка – предложений и их объединений в более крупные единства, находящиеся в непрерывной внутренней смысловой связи, что позволяет воспринимать его как цельное образование. Дискурсами можно считать например, тексты, рассказы, статьи, выступления, стихотворения (Борботько 1981). Вместе с тем, В.Г.Борботько не отрицает статус дискурса как высшей по рангу коммуникативной единицы языка” (Борботько 1981: 104).

Некоторые лингвисты соотносят понятия дискурс и текст, предпринимая попытки дифференцировать категории текст и дискурс, до этого бывшие нередко взаимозаменяемыми, с помощью фактора ситуации. Дискурс предлагают трактовать как текст плюс ситуация, а текст, соответственно, определяется как дискурс минус ситуация” (Оstman, Virtanen 1995:240).

Иногда разграничение данных категорий происходит по линии письменный текст vs. устный дискурс. Так, у И.Р.Гальперина находим следующее понимание текста, согласно которому: “текст – это фиксированное на письме речетворческое произведение” (Гальперин 1981:18). Вслед за И.Р.Гальпериным З.Я.Тураева принимает столь узкое определение текста, которое исключает из рассмотрения устную речь и согласно которому текст является произведением речетворческого процесса, обладающим завершенностью, объективированным в виде письменного документа …» (Тураева 1986: 11). Данный подход, весьма характерный для сторонников формального изучения языка и речи, неоправданно сужает объем данных категорий, сводя их только к двум формам языковой действительности – использующей и не использующей письмо. На основании этой дихотомии ряд лингвистов предпочитают разграничивать анализ дискурса, объектом которого, по их мнению, должна быть устная речь и лингвистику письменного текста (Hoey 1983/4). Такой подход иногда не срабатывает, например, доклад можно рассматривать одновременно как письменный текст и выступление (коммуникативное событие), хотя и монологическое по своей природе, но тем не менее отражающее всю специфику языкового общения в данном типе деятельности.

В весьма многих функционально ориентированных исследованиях прослеживается тенденция к противопоставлению дискурса и текста по ряду оппозитивных критериев: функциональность- структурность, процесс- продукт. Соответственно, различаются структурный текст-как-продукт и функциональный дискурс-как-процесс (Макаров 1998).

Некоторые лингвисты трактуют дискурс как подчеркнуто интерактивный способ речевого взаимодействия, в противовес тексту, обычно принадлежащему одному автору, что сближает данное противопоставление с традиционной оппозицией диалог vs. монолог. Само по себе это разграничение довольно условно, о диалогичности всего языка, речи и мышления писали Л.С.Выготский, М.М.Бахтин и др. (Выготский 1999, Бахтин 1979). На неадекватность такого строгого разграничения дискурса и текста указывает Т.А.ван Дейк. Рассматривая дискурс как форму вербального взаимодействия, вовлекающего таких пользователей языка, как говорящий и реципиент, ученый подчеркивает, что текст является скорее продуктом вербальных актов нежели формой взаимодействияи далее …однако, несмотря на это, тексты также имеют своих пользователей, а именно автора и читателя (Dijk 1997:3). Очевидно, мы можем говорить о письменном взаимодействии.

Таким образом, несмотря на существенные различия между дискурсом и текстом, между ними существуют некоторое сходство, достаточное для того, чтобы, как считает Т.А.ван Дейк, включить в понятие дискурстекст как абстрактный теоретический конструкт, реализующийся в дискурсе ( Dijk 1985) так же, как предложение актуализируется в высказывании. По выражению Дж. Лича, текст реализуется в сообщении, посредством которого осуществляется дискурс (Leech 1983: 59).

Как видим, современная лингвистика богата разнообразными подходами к определению понятия дискурс”. В данной связи обращает на себя внимание точка зрения А.М.Каплуненко, который весьма точно выражает соотношение понятий дискурс и текст. Согласно точке зрения ученого, дискурс является более широким и универсальным лингвистическим объектом, охватывающим не только самое языковую структуру речевого произведения, но также типовые параметры коммуникативной ситуации, особенности коммуникантов, стратегию построения коммуникации. В отличие от дискурса, текст представляет собой более специфическое и узкое явление, не выходящее за рамки собственно структурно-смысловых параметров речевого произведения (Каплуненко 1991). Такое широкое понимание дискурса сегодня все чаще встречается в лингвистической литературе, затрагивающей этот вопрос. Конечно, всю ее мы не сможем исчерпать, поэтому в качестве основной примем точку зрения Т.ван Дейка, согласно которой, дискурс –это сложное коммуникативное явление, включающее, кроме текста, еще и экстралингвистические факторы (знания о мире, мнения, установки, цели адресата, необходимые для понимания текста). Вслед за ученым мы рассматриваем дискурс в трех его аспектах: 1) использование языка, 2) передача идей и убеждений (коммуникация), 3) взаимодействие в социально-обусловленных ситуациях.

Очевидно, интеграционный подход к изучению всех трех аспектов дает полное представление о том, как использование языка влияет на способ передачи идей и убеждений, и наоборот, а также как аспекты взаимодействия

влияют на то, как люди говорят и как убеждения контролируют использование языка и взаимодействие в ходе коммуникации.

Напомним, что объектом настоящего исследования являются ФИ, поэтому не следует упускать из поля зрения тот факт, что интенсивность – это не просто “довесок” к семантике предиката, а прежде всего часть целого смысла, характеризующего интенциональность автора речи. Этим объясняется наше столь пристальное внимание к анализу дискурса как методу исследования прагматико – коммуникативных параметров ФИ. В настоящее время в теоретической лингвистике существуют различные модели анализа дискурса. Обращение к дискурсивному анализу при исследовании ФИ в контекстно – дискурсивных условиях предполагает обоснование выбора одной из них.

2.1.3. Обоснование выбора модели анализа дискурса при исследовании ФИ в контекстно – дискурсивных условиях

В рамках дискурсивного анализа разработано несколько аналитических моделей, среди которых В.З.Демьянков выделяет два типа:

1.Формальные модели – в них семантические качества языковых форм не учитываются и отвлекаются от исторических аспектов языка. Сюда относятся следующие направления: теория речевых актов, анализ разговора и этнография речи. Эти модели направлены на описание коммуникативной компетенции. Формальные теории дискурса рассматривают формы существования разговорного языка под углом зрения взаимодействия людей в социологическом аспекте. Предметом анализа являются последовательности речевых взаимодействий. Исследуемые же единицы лежат выше уровня предложения; например, к этим единицам относятся речевые акты и ходы в общении и обмен репликами (Демьянков 1995).

2.Содержательные модели - в них анализ дискурса полностью сосредоточен именно на семантической и исторической плоскостях, как в теоретическом, так и практическом планах (Демьянков 1995). Примером является подход М.Фуко, который под дискурсом понимает совокупность словесных перформансов, а его анализ дискурса направлен на объяснение явлений речевой деятельности, точнее – того, что было произведено совокупностью знаков (Фуко 1996: 108).

Наибольший лингвистический резонанс получила коммуникативная модель дискурсивного анализа, разработанная Т.ван Дейком. Остановимся на основных положениях данной модели.

1. Модель анализа дискурса Т. ван Дейка объединяет в себе и формальный, и содержательный аспекты анализа дискурса, выделенные В.З.Демьянковым и предусматривает анализ дискурса, понимаемого как коммуникативное событие и вербальное взаимодействие.

2. Согласно этой модели, анализ дискурса направлен на речь как на продукт говорения и текст как на продукт написания в контексте коммуникативного события в целом.

  1. Подходя к методике дискурсивного анализа как таковой, Т. ван Дейк подчеркивает открытость, незамкнутость дискурса. По мнению лингвиста, анализ дискурса всегда выводит нас при помощи моделей и социальных контекстов в другой дискурс. Анализ дискурса движется по кругу от макро – к микро уровням беседы, текста, контекста, общества и наоборот.

  2. Дискурс не является лишь изолированной текстовой или диалогической структурой. Скорее это сложное коммуникативное явление, которое включает в себя и социальный контекст, дающий представление как об участниках коммуникаций, так и процессах производства и восприятия сообщения (Дейк 1989: 113).

  3. Основными принципами анализа дискурса, согласно модели Т. ван Дейка, являются следующие:

1) изучение естественного языка текстов и разговоров;

  1. использование контекста (социального и культуры);

  2. линейная последовательность анализа структурных единиц;

  3. рассмотрение письменного и устного дискурса как социальной практики его участников;

  4. изучение устной речи, но при этом не должна полностью игнорироваться речь письменная;

  5. учет при анализе дискурса категоризации, производимой его участниками;

  6. выявление общего значения и функций дискурса;

  7. анализ дискурса по всем направлениям и на всех уровнях (звуковом, граматическом, семантическом);

  8. учет конструктивности дискурса, поскольку его конструктивные элементы могут функционально использоваться, пониматься и изучаться как части других элементов;

  9. учет общих грамматических, коммуникативных правил и правил речевого взаимодействия, а также рассмотрение нарушений, игнорирования и изменений существующих правил в данном дискурсе;

  10. выявление стратегий, которые пользователи языка используют для достижения целей дискурса;

  11. признание роли социальной когниции в дискурсе т.е. знаний, отношений, идеологий, норм, ценностей (Dijk 1997: 29 – 31).

Для целей исследования прагматико – коммуникативных параметров ФИ в дискурсе наиболее приемлемой, на наш взгляд, представляется именно коммуникативная модель Т.ван Дейка, поскольку она не только предполагает систематизированное описание его различных измерений, но и дает возможность определить отношения между использованием языка, идеями и убежедениями, а также их взаимодействием.

Согласно выбранной нами модели, анализ дискурса должен отвечать на следующие вопросы: Как использование языка влияет на убеждения и воздействие? Как аспекты речевого воздействия влияют на язык? Как убеждения контролируют язык и воздействие? (Dijk 1997:2). Ответы на эти вопросы, несомненно, требуют междисциплинарного подхода, который охватывает ряд теоретических постулатов. Об основных теоретических подходах к дискурсивному анализу, а также к анализу прагматико – коммуникативных параметров ФИ речь пойдет в следующем разделе.

2.2. Теоретические подходы к исследованию ФИ в контекстно-дискурсивных условиях

Среди основных подходов к изучению дискурса лингвисты выделяют следующие:

  1. теория речевых актов (Остин 1986, Серль 1986);

  2. логическая грамматика общения (Leech 1983, Грайс 1985);

  3. лингвистика текста (ван Дейк 1989);

  4. грамматика дискурса (Langaсker 1987);

  5. когнитивные и психолингвистические модели обработки и понимания дискурса (ван Дейк 1989);

  6. модели репрезентации дискурса в теории искусственного интеллекта (Shank, Abelson 1977);

  7. конверсационный анализ (Sacks, Schegloff, Jefferson 1974);

  8. критический анализ дискурса (Dijk 1997).

Приведенный выше неполный список демонстрирует теоретическую и методологическую разнородность области дискурсивного анализа. Вместе с тем, некоторые подходы развиваются вместе с дискурсивным анализом и фактически стали его составными частями.

В настоящем исследовании анализ дискурса проводится в русле теории речевых актов. Кроме того, в исследовании были использованы такие теоретические подходы, как теория интенциональных состояний, теория аргументации и когнитивный подход к представлению события в дискурсе.

2.2.1. Теория речевых актов в системе дискурсивного анализа при исследовании ФИ

Центральным понятием теории речевых актов (ТРА) можно считать иллокутивный акт. Сущность иллокутивного акта отражается в речевом акте (РА) как его иллокутивная сила. Как известно, Дж. Серль, активно развивающий идеи Дж. Остина о речевых актах и разработавший собственную теорию, указал на весьма важное обстоятельство формирования иллокутивной силы. Реализуя интенциональный аспект коммуникации, говорящий в первую очередь исходит из конвенциональных условий, поскольку, желая получить определенный результат, он должен заставить адресата опознать свое намерение получить этот результат (Серль 1986: 160).

Таким образом, употребляя определенное языковое средство, в частности, ФИ, адресант исходит из соотношения между а) собственными коммуникативными целями, б) соответствующими правилами коммуникации и в) уместностью ФИ в контексте данных целей и правил.

Именно в соотношении интенционального, с одной стороны, и конвенционального, с другой стороны, аспектов речевого акта Дж.Серль усматривает перспективу анализа коммуникации с использованием понятийного аппарата этой теории (Серль 1986а). С этой целью он разграничивет иллокутивный акт и пропозицию, гносеологически противопоставляя интенциональное и конвенциональное в высказывании. Дж.Серлю принадлежит наиболее полное и последовательное определение иллокутивной силы высказывания как “ … оценки смыслового статуса высказывания как утверждения, обещания, предупреждения, угрозы, требования и т.д.”(Серль 1986а:170). Он также выделил три основных фактора иллокутивной силы:

1. Иллокутивная цель, под которой Дж. Серль понимает смысл или цель конкретного типа иллокуции (Серль 1986а). Данный фактор определяется тем содержанием, которое непосредственно выражает иллокуция, настоянием на чем-либо, угрозой чего-либо, выражениями нежелания, презрения, восхищения, одобрения и т.д.

2. Направление приспособления между высказыванием и миром. Фактически Дж. Серль имеет в виду ситуации, в которых некоторые иллокуции в качестве части своей иллокутивной цели имеют стремление сделать так, чтобы слова (а точнее пропозициональное содержание) соответствовали миру; другие иллокуции связаны с целью сделать так, чтобы мир соответствовал словам (Серль 1986а: 172).

3.Условие искренности, или различия в выраженных психологических состояниях коммуникантов. Дж.Серль здесь близко подходит к тому понятию, которое Г.П.Грайс называет категорией Качества, являющейся одним из условий известного Принципа Кооперации (Грайс 1985). Если один из коммуникантов не заинтересован в сотрудничестве, он может давать либо ложные, снижающие эффективность коммуникации высказывания, либо играть несвойственную ему роль в процессе коммуникации.

Исследуя сложные речевые акты, Дж.Серль и Д.Вандервекен указывают еще на одну важную характеристику иллокутивной силы, заслуживающую упоминания в данном исследовании – интенсивность, с которой выражены иллокутивная цель и условие искренности (Серль, Вандервекен 1986:251-252). Как будет показано, этот компонент иллокутивной силы наиболее важен для коммуниктивного анализа дискурса и исследования прагматико - коммуникативных характеристик ФИ, одной из которых является участие ФИ в совокупной иллокутивной силе высказывания. В качестве примеров приведем два высказывания, в одном из которых ФИ способствует совокупной иллокутивной силе ассертива, а в другом - совокупной директивной иллокутивной силе. Это способствование проявляется в усилении степени, с которой выражены иллокутивные цели. Например:

I know well enough … but Gill I’ll bet would be as peeved as anything (Th. Drеiser “An American Tragedy”, p.385).

Goddam right”, Stradlater said. He was too conceited. “ No kidding now. Do that composition for me. Don’t knock yourself out or anything, but just make it descriptive as hell. Okay!” (J.P.Salinger “The Catcher in the Rye”, p.29).

Все вышеперечисленные компоненты иллокутивной силы учитываются при классификации речевых актов. В настоящем исследовании мы используем классификацию речевых актов, разработанную Дж. Р. Серлем. Он установил, что при совершении речевого акта говорящий выражает то или иное психологическое состояние. Отраженность в дискурсе психических состояний его участников Дж. Р. Серль объясняет в рамках предлагаемой им концепции Интенциональных состояний, которой посвящен следующий параграф.

2.2.2. Интенциональные состояния и их вербализация: место и назначение ФИ

Понятие интенциональности, которое по своей сути является одним из фундаментальных понятий феноменологии, было заимствовано Дж. Серлем из концепций Ф.Брентано и Э.Гуссерля (Зотов 1985). Следуя давней философской традиции, под интенциональностью он понимает свойство многих ментальных состояний и событий, посредством которых они направлены на объекты и положения дел внешнего мира (Searle 1983). Называя свойство направленности или отнесенности к чему-либу Интенциональностью, Дж. Серль тем не менее старается отмежеваться от некоторых особенностей указанной традиции. При разработке своей концепции, которой мы придерживаемся в настоящем исследовании, Дж.Серль предлагает ввести в качестве основополагающего понятие Интенционального Состояния, выражающего определенную ментальную направленность субъекта к действительности. Дж. Серль вносит несколько пояснений в свое понимание этого понятия, одно из которых является существенным для нашего исследования и заключается в том, что следует различать намерение, интенцию (intending) и Интенциональность. Очевидное созвучие слов Интенциональность” и “интенция внушают мысль о том, что интенции играют некоторую особую роль в теории Интенциональности. Однако с точки зрения Дж.Серля, интенция сделать что-то является лишь одной из форм Интенциональности: “Интенциональность есть направленность, интенция совершить что-то представляет собой один из видов Интенциональности наряду с другими” (Searle 1983:3).

Пытаясь разъяснить Интенциональность в терминах языка, Дж. Серль опирается на знание языка как на эвристическое средство объяснения и указывает на то, что язык выводим из Интенциональности, но не наоборот. Язык появляется как особая форма развития более примитивных форм интенциональности. Язык, именно язык принадлежит к классу интенциональных действий. Тогда фундаментальные семантические понятия – типа значения – вполне обоснованно анализировать с помощью еще более фундаментальных понятий, таких, как убеждение, желание, намерение. В отличие от других вариантов этого подхода (например, Грайса) Серль обсуждает проблему значения, привлекая с этой целью понятие интенциональности. Так как лингвистическое значение”, пишет Серль, “ есть форма выводимой интенциональности (a form of derived Intentionality), то его возможности и ограничения задаются возможностями и ограничениями интенциональности (Searle 1983: 175). Такой подход к языку и лингвистическому значению дает возможность предположить, что значение интенсивности задается интенциональностью как конституирующей характеристикой сознания. Согласно концепции интенциональных состояний, способ, каким язык представляет мир, является расширением и реализацией способа, посредством которого сознание представляет мир. Каким же образом разум придает Интенциональность сущностям, которые не обладают внутренней Интенциональностью т.е. звукам и знакам, похожим на все остальные феномены физического мира? Каким образом они получают Интенциональность? Отвечая на данные вопросы, Дж. Серль указывает на наличие двух уровней Интенциональности в осуществлении высказываний. Во-первых, имеется выражаемое интенциональное состояние, во–вторых, имеется интенция, с которой что-то произносится. Вот это второе интенциональное состояние, т.е. интенция, с которой что-то произносится, и наделяет Интенциональностью лингвистические сущности (Searle 1983).

В данной связи Л.Витгенштейн справедливо замечает, что если мы удалим элемент интенции из языка, то этим самым разрушим всю его функцию (Витгенштейн 1985). Существует еще одно условие – наша способность к выполнению лингвистических актов для достижения экстралингвистических целей. Человек, утверждает Серль, который делает заявление, делает больше, чем просто демонстрирует свою веру во что-то – он передает конкретную информацию. Человек, который дает обещание, делает больше, чем доводит до сведения окружающих, что он намерен что-то выполнить, - он создает стабильные ожидания у других относительно своего будущего поведения. Следовательно, выполнение лингвистических актов гарантируется тогда, когда они направлены на реализацию конкретных социальных целей. Все это приводит Дж.Серля к весьма важному выводу о том, что понятие Интенциональности, в равной мере применимо как к ментальным состояниям, так и к таким лингвистическим сущностям, как речевой акт. Применяя понятийный аппарат теории речевых актов к теории интенциональных состояний, Дж. Серль выделяет четыре аспекта, в которых интенциональные состояния и речевые акты связаны между собой.

1. Если речевой акт характеризуется наличием пропозиционального содержания “p” и иллокутивной силы “F”, то интенциональное состояние- репрезентативным содержанием “r” и психологическим модусом “S”(Searle 1983: 6).

2. И речевые акты, и интенциональные состояния характеризуются направлением приспособления. Если ассертивные речевые акты имеют направление приспособления слова к миру, то интенциональные состояния убеждения – сознание к миру. В свою очередь, директивные и комиссивные речевые акты имеют направление приспособления мир к словам, а интенциональные состояния желания и намерения – мир к сознанию”( указ.соч.:8).

3. В осуществлении каждого речевого акта, обладающего пропозициональным содержанием, мы выражаем определенное интенциональное состояние с данным пропозициональным содержанием и это интенциональное состояние является условием искренности такого речевого акта. Таким образом, следуя парадоксу Мура, речевой акт необходим для выражения соответствующего интенционального состояния (указ. соч.: 9).

  1. Понятие условий выполнимости (успешности) применимо и к речевым актам, и к интенциональным состояниям в тех случаях, когда имеется направление приспособления. Решающее значение, как указывал Дж.Серль, имеет то обстоятельство, что для каждого речевого акта, обладающего направлением приспособления, речевой акт выполнен, если и только если выполнено выражаемое им ментальное состояние и условия выполнимости речевого акта и выражаемого им психического состояния тождественны (указ. соч.:10).

Эти связующие звенья между интенциональными состояниями и речевыми актами естественным образом формируют определенное представление об Интенциональном состоянии: каждое интенциональное состояние содержит некоторое репрезентативное (Интенциональное) содержание в определенном психологическом модусе. Интенциональное состояния репрезентируют объекты и положения дел в том же самом смысле, в котором репрезентируют их речевые акты. Другими словами, интенциональное состояние является как бы средой порождения конкретных действий субъекта, к которым относятся и создаваемые им речевые акты. Следовательно, за интенциональным состоянием следует действие, интересующая нас разновидность которого есть речевой акт.

Анализ интенциональных состояний, порождающих усиление их вербального выражения с помощью ФИ в составе речевых актов, не ограничивается только анализом связи между интенциональными состояниями

и речевыми актами. Анализ когнитивных состояний участников дискурса также предполагает введение в понятийный аппарат исследования понятия горизонт интенциональности. Основная предпосылка введения этого важного понятия в лингвистический анализ интенциональности основана, как заключает В.В. Петров, на довольно очевидном сейчас тезисе: “объекты не могут быть полностью определены в рамках какого – либо акта, и, следовательно, должны существовать горизонты объекта как границы его характеризации. Так, неопределенность прямоговосприятия объекта указывает на возможность иных восприятий, целостная совокупность которых, образует горизонт данного объекта (Петров 1990: 106), или другими словами, фон, создающий условия для понимания объектов или явлений. Именно таким образом всеохватывающий горизонт конституируется интенциональностью. Метафорическое содержание понятия горизонта отражает его способность передвигаться вместе с интерпретатором и приглашать к дальнейшему продвижению вперед. Интерпретатор, обладающий адекватной широтой горизонта, способен правильно оценить значение всех объектов, лежащих внутри этого горизонта.

Таким образом, все изложенное выше дает основания предположить, что языковое выражение интенсивности с помощью речевых актов, содержащих в своем составе ФИ, определяется и порождается интенциональностью сознания говорящего, понимаемой как функция фундаментальной способности мозга связывать человека с миром. Следовательно, можно предположить, что интенсивность и интенциональность каким-то образом связаны друг с другом. Сопоставительный анализ словарных дефиниций понятий интенциональность и интенсивность” действительно обнаружил связь между этими понятиями. Сравним: интенсивность – есть наличие той или иной напряженности (Ожегов 1997:249), а прототипом понятия интенциональности является понятие схоластики“intentio”,что значит “напряжение сознания. Данное предположение и сопоставление дефиниций, в свою очередь, позволяют выдвинуть две гипотезы, верификацию которых нам предстоит осуществить в практической части диссертации. Суть первой заключается в связи категории интенсивности с интенциональностью, а вторая гипотеза состоит в том, что ФИ, являясь фразеологическим средством выражения категории интенсивности в языке, является маркером интенциональности говорящего в дискурсе.

В ходе исследования было установлено, что дискурсами функционирования ФИ являются нарративный и аргументативный дискурсы. Прагматико - коммуникативные параметры ФИ в аргументативном дискурсе исследуются в рамках теории аргументации, основные положения которой освещает следующий параграф.

2.2.3. Теория аргументации в исследовании ФИ

В достаточно обширной литературе по аргументации, имеющейся сегодня, даются различные подходы к исследованию данного явления. Все их условно можно разделить на философские, риторические и лингвистические. Согласно Аристотелю, языковая форма аргументации находится в непосредственной зависимости от слушателя (Аристотель 1978). Анализ этой зависимости лежит в основе лингвистических подходов к аргументации, среди которых особое место занимает прагмадиалектическая теория аргументации, разработанная Ф. Ван Еемереном и Р.Гроотендорстом. Авторы данной теории рассматривают аргументацию как явление вербальной коммуникации, которое должно быть изучено как специальная форма (mode) дискурса, характеризующаяся использованием языковых средств для разрешения разногласия мнений (van Eemeren 1996). В процессе аргументации авторы данной теории различают четыре стадии, которые, в свою очередь, соответствуют четырем этапам аргументативного дискурса (van Eemeren 1996: 281-283).

Открывает процесс аргументации стадия конфронтации (“confrontation stage”), на которой разногласие мнений представлено оппозицией между точкой зрения и ее непринятием. В аргументативном дискурсе эта стадия соответствует этапу, на котором возникает несогласие по выдвинутой точке зрения, столкновение двух противоположных мнений. На исходной стадии (“opening stage”) выявляются антагонист и протагонист, определяются их задачи в процессе аргументации. Наконец, решающим моментом процесса аргументации является стадия аргументации (“argumentation stage”), на которой протагонист защищает свою точку зрения против критических выпадов антагониста. В дискурсе эта стадия соответствует этапу, на котором одна сторона приводит аргументы, для того, чтобы развеять сомнения противоположной стороны, последняя, в свою очередь, противостоит этим аргументам. Завершает аргументацию заключительная стадия (“concluding stage”), на которой протагонист и антагонист делают выводы о том, была ли точка зрения протагониста успешно защищена от критических доводов антагониста. В аргументативном дискурсе эта стадия соответствует этапу, на котором стороны делают выводы о результатах и попытках разрешить разногласия, подводят итоги.

В рамках когнитивной парадигмы аргументацию мы, вслед за А.Н.Барановым и В.М. Сергеевым, определяем как комплекс вербально реализованных когнитивных процедур обработки знания, приводящих к изменению его онтологического статуса в модели мира адресата и тем самым реально и в перспективе влияющих на процесс принятия решений” (Баранов 1990:41). Когнитивная цель аргументирования, по нашему мнению, передается через иллокутивные речевые акты, репрезентирующие тезисы и аргументы. С точки зрения целей и задач лингвистического исследования, весьма существенно, какими типами речевых атов может выражаться когнитивная нацеленность аргументации. Ф.ван Еемерен и Р.Гроотендорст установили, что в процессе аргументирования используются, согласно классификации Дж.Серля (Серль 1986а), пять типов речевых актов, среди которых существенную роль все же играют такие речевые акты, как ассертивы, комиссивы и директивы.

В контексте современных исследований по лингвистической семантике и прагматике, мы разделяем мнение Д.А.Бокмельдера, который рассматривает аргументацию как особый макротип речевого акта, имеющий свою иллокутивную цель – повлиять на выбор адресата в процессе принятия им решений (Бокмельдер 2000).

В настоящем исследовании аргументация как макроречевой акт имеет сложную внутреннюю структуру, которая включает: а) тезис аргументации (или, в другой терминологии, точку зрения), что само по себе является исполнением речевого акта (он содержит пропозицию 1 и иллокутивную силу 1); и б) доводы в пользу тезиса, что также является исполнением единичных, т.е. простых речевых актов (они содержат пропозиции 2,3, …n и иллокутивные силы 2,3, …n). Совокупность пропозиции 1 и пропозиций 2,3, … n составляет сложную пропозицию, или макропропозицию речевого акта аргументации. В свою очередь, иллокутивная сила 1 вместе с иллокутивными силами 2,3, … n представляют собой совокупную иллокутивную силу, которая только и может быть описана как иллокутивная сила аргументации. Рассмотрим пример:

He’s a splendid young fellow. Boxed three years for Oxford and, so I learn from a usually reliable source, went through the opрosition like a dose of salts (P.G.Wodehouse “Service with a Smile”, p.210).

При анализе фразеологического контекста в этом примере в терминах теории речевых актов мы имеем три простых речевых акта и, соответственно, три пропозиции и три иллокутивные силы, в данном случае – ассертивные, представляющие собой утверждения. Ни один из речевых актов, взятый в отдельности, не имеет иллокутивной силы аргументации. Ни один из них – в отдельности не направлен на достижение перлокутивного эффекта убеждения. Однако, при анализе данного речевого отрезка в целом, мы можем интерпретировать первый речевой акт как тезис аргументации, имеющий пропозициональное содержание “He’s a splendid young fellow”, а оставшиеся два речевых акта – как доводы в пользу справедливости данного утверждения, имеющие пропозиции соответственно “Boxed three years for Oxford”, “went through the opposition like a dose of salts”. Совокупная иллокутивная сила трех данных речевых актов – иллокутивная сила аргументации, усилению которой способствует ФИ like a dose of salts. Как и любой элементарный речевой акт, речевой акт аргументации имеет свои условия успешности, которые А.Н.Баранов и В.М.Сергеев описали следующим образом:

  1. говорящий выдвигает точку зрения О;

  2. говорящий выдвигает утверждения S1, S2 … Sn, в которых выражены пропозиции (условия пропозиционального содержания);

  3. выдвижение утверждений S1, S2, … Sn считается попыткой говорящего обосновать точку зрения О удовлетворительно для слушающего, т.е. убедить слушающего в приемлемости О (существенное условие);

  4. говорящий считает, что а) слушающий не принимает О; б) слушающий примет S1, S2, … Sn в) слушающий примет S1, S2, …Sn как обоснование О (предварительные условия);

  5. говорящий считает, что а) О приемлемо; б) S1, S2, … Sn приемлемы; в) S1, S2, … Sn обосновывают О (условие искренности)” (Баранов 1987).

Обратим внимание на то, что только совокупность пунктов (1) и (2) может быть описана как пропозициональное содержание речевых актов аргументации, включающее в себя пропозицию точки зрения и пропозиции аргументов. Важно отметить, что никакой отдельный речевой акт не может быть интерпретирован как точка зрения или аргумент; эти акты существуют только в диалектическом единстве. Поэтому мы говорим об аргументации как о макроречевом акте.

Какими характеристиками обладают составляющие акта аргументации? Точка зрения может представлять собой высказывание о будущем, оценочное суждение или суждение с модальным предикатом, т.е. такое, которое можно оценить лишь как приемлемое/неприемлемое. Использование термина приемлемость для описания тезиса вместо термина истинность – важный шаг от формально-логического описания аргументации в сторону ее лингвистического и аксиологического описания (ван Еемерен 1992). Цель субъекта аргументации – не вывести истинное заключение из истинных посылок, а сделать точку зрения приемлемой (принятой), выдвигая приемлемые аргументы. В случае принятия точки зрения собеседника, второй участник коммуникации соглашается с ее справедливостью (верностью). Таким образом, сделать точку зрения приемлемой значит то же, что и убедить оппонента”. Аргументы в поддержку точки зрения могут иметь признаковую или причинную природу. В первом случае между пропозициями аргумента и точки зрения устанавливается отношение сопутствия или сосуществования. Аргумент представляет знак, признак или характеристику того, о чем утверждается в точке зрения, например:

This meat hasn’t been cooked properly (точка зрения). It’s tough as old boots” (аргумент) (DEI).

Во втором случае приемлемость аргумента переносится на точку зрения, когда между тем, что утверждается в аргументе и тем, что утверждается в точке зрения существует причинно-следственная связь. Такая связь возможна в двух направлениях: аргумент может выражать причину точки зрения, например:

Mother hates it if we’re late (тезис). The point is – that she clings like mad now to the day’s routine – you know (аргумент)” (J.B.Priestley “Three Men in New Suits”, p.16)

Аргумент может быть (достоверным) следствием, наводящим на признание точки зрения как причины, например:

You’ve got the wrong man (тезис). They’ll laugh at you like blazes over this in Scotland Yard (аргумент)” (E.Waugh “Decline and Fall”, p. 153).

Рассмотренные нами ранее макроречевые акты аргументации представляют собой случаи единичной аргументации, т.е. случаи, когда в поддержку точки зрения выдвигается один аргумент. Вместе с тем, в поддержку или против точки зрения часто выдвигается более одного аргумента, и способы их связи могут быть различны. В теории аргументации Ф. ван Еемерена и Р. Гроотендорста описываются такие структуры аргументации, как множественная, сложносочиненная, сложноподчиненная (van Eemeren 1996). Множественная аргументация – это приведение нескольких равнозначных и независимых друг от друга аргументов в поддержку точки зрения, т.е. простая сумма единичных аргументов. Например:

I thought he was in many ways my superior. He’d gotten into Yale, and his grades were a hell of a lot better than mine had been in college. He was a better athlete. He had a natural command of languages and easier way of relating to other people – he was much more gracious, a relaxed guy, very charming (J.Thomas “Father Son and Co”, p. 380).

Из приведенных выше примеров становится очевидным, что в аргументативном дискурсе ФИ входит в состав макроречевого акта аргументации, в котором он способствует интенсивности иллокутивной силывыдвижение аргумента”, что в свою очередь делает аргумент более убедительным, макроречевой акт – успешным. В этом и заключается коммуникативное предназначение ФИ в аргументативном дискурсе. Коммуникативные параметры ФИ в нарративном дискурсе анализируются в настоящем исследовании с точки зрения когнитивной модели представления события.

2.2.4. Когнитивная модель события как инструмент понимания ФИ в нарративном дискурсе

На сегодняшний день в когнитивной лингвистике не существует единого универсального подхода к понятию событие. Н.Д.Арутюнова относит это понятие к непредметным сущностям и подводит под термин целую серию непредметных (событийных) значений, обозначающих все то, что происходит с предметами: процесс, состояние, действие, изменение положения дел, события”” (Арутюнова 1988а:169). Неоднородность концепта “событие была отмечена также и В.З.Демьянковым, который различает: 1)событие как идею (понимаемые таким образом события определяются интенсионалом имени и могут полностью налагаться друг на друга в пространстве и времени); 2) собственно событие, или референтное событие, определяемое по экстенсионалу: двум событиям – идеям может соответствовать одно референтное событие; 3)текстовое событие – гипотетическая интерпретация референтного события (Демьянков 1983). Далее при анализе фрагментов нарративного дискурса будет иметься в виду преимущественно референтное событие, которое обладает троякой локализацией: “оно локализовано в некоторой человеческой (единоличной или общественной) сфере, определяющей ту систему отношений, в которую оно входит; оно происходит в некоторое время и имеет место в некотором реальном пространстве (Арутюнова 1988а:172).

Событие в настоящем исследовании рассматривается нами как когнитивная единица, которая может быть представлена в виде модели. Модели представляют собой находящиеся в эпизодической памяти когнитивные репрезентации событий, которые описываются в дискурсе. Они включают аккумулированный опыт предыдущих событий с теми же или подобными предметами, лицами или явлениями и требуются в качестве основы интерпретации дискурса.

Значительный интерес в связи с изучением особенностей формирования когнитивной структуры события представляют модели, которые разработали Л.Талми и В.Я.Шабес. Сопоставление когнитивной единицы (события) с коммуникативной единицей (нарративным текстом, содержащим ФИ) позволяет выявить важную роль когнитивного компонента в коммуникативных параметрах ФИ. Поэтому ниже рассматриваются некоторые положения концепций этих лингвистов с тем, чтобы выявить возможности их применения для анализа коммуникативных параметров ФИ в нарративном дискурсе.

Л.Талми описывает особенности структурной организации когнитивного представления события с помощью семантических ролей Фигуры и Фона (Talmy 1978). Под Фигурой понимается объект, движущийся по некоторой траектории или покоящийся (но способный к перемещению) в некотором месте относительно определенной системы координат; данный объект мыслится как переменная, обладающая особой значимостью.

Фоном называется статическая схема референции или точка отсчета в пределах этой схемы, относительно которой описывается движение или локализация Фигуры (Talmy 1978).

Кроме двух базовых семантических ролей когнитивной репрезентации – Фигуры и Фона – ученый выделяет Предикат (Motion или State-of-Motion), который служит для констатации факта премещения или локализации объекта- Фигуры относительно объекта-Фона, и соответственно, может иметь значение динамическое - “MOVE” или статическое – “BE-L” (=be located). Четвертая базовая роль, называемая данным автором, Путь” (Path) или Место (Site), в зависимости от типа Предиката, фиксирует особенности перемещения/локализации Фигуры относительно Фона. В результате получается базовая структура события, которая по мнению Л.Талми, имеет универсальный характер и включает следующие роли: Фигура (F); Предикат (MOVE/ BE-L); Путь/Место (P/S); Фон (G) (Talmy 1978).

Таким образом, преимуществом данного подхода, на наш взгляд, является то, что с его помощью можно отобразить динамический аспект события (то есть, указать, находится ли объект –Фигура в движении или же он покоится), что имеет большое значение для целей нашего исследования. Кроме того, использование данного категориального аппарата для анализа ФИ позволяет установить, какую роль (Фигура, Фон, Предикат, Агенс и т.д.) выполняет в когнитивной репрезентации события ФИ.

Событие, представляющее собой сложную динамическую единицу, разворачивающуюся во времени, имеет двойственную континуально – дискретную природу. В связи с этим, как отмечает В.Я.Шабес, оказалось, что использование в качестве языка его описания предельных (неделимых) и качественно определенных во времени (статичных) семантических сущностей приводит к атомистической дискретизации континуальных динамических сущностей (Шабес 1989:169). Этот факт послужил основанием для введения в модель события понятия градуальный эталон, который рассматривается как единичная линейная дискретно-континуальная когнитивная координата (Шабес 1989). Использование ФИ в качестве градуальных эталонов позволяет, по нашему мнению, приблизить качественные характеристики модели к сущностным свойствам описываемого события.

Согласно модели В.Я.Шабеса, событие (Макрособытие) во времени выступает в виде триединства: Пресобытие – Эндособытие – Постсобытие. Эндособытие – собственно маркированное событие, о котором идет речь, с его собственной структурой в рамках его темпоральных границ. Пресобытие – то, что предшествует Эндособытию, оно включает намерение Агенса, планирование и подготовку действия, опыт Агенса в выполнении подобного рода действий. Постсобытие – то, что следует за Эндособытием, например, планирование дальнейших действий. Каждый из трех компонентов триединства подразделяется на три упорядоченных во времени компонента: Потенциал – Реализация- Результат. Потенциал фиксирует предметные компоненты, необходимые для Реализации события. К их числу относятся необходимые материалы, средства, инструменты, приспособления, детали, физические данные агенса т.е. интенциональные компоненты. Реализация события есть динамическое преобразование Потенциала в Результат во времени и пространстве. Как градуальный переход от Потенциала к Результату, Реализация события может быть представлена двояко: а) как цельный континуальный (недискретный) процесс во времени б) как дискретная последовательность операций с участием Агенса, Инструмента, Средства. Все три этапа события основываются на одной и той же категориальной схеме, однако, базовые категории – Агенс, Действие, Объект, Инструмент, Продукт, Материал и пр. – на разных этапах События определенным образом видоизменяются, например, Материал Пресобытия выступает в Эндособытии в качестве Объекта и, далее, в Постсобытии становится Продуктом, и т.д.

Для учета прагматического аспекта когнитивной репрезентации события В.Я.Шабес предлагает ввести категорию Оценка, которая может быть приписана как событию в целом, так и отдельным категориям когнитивной структуры события – Месту, Времени, Действию, Последствиям и пр. Вот, что В.Я.Шабес пишет по этому поводу: “Объектом оценки может быть как Эндособытие в целом, так и его компоненты: Агенс, его Интенция, Продукт, отдельно – параметры Продукта, структура Реализации и т.п. Другими словами, Оценка может иметь в качестве объекта фрагмент событийной структуры той или иной степени Генерализации – Партикуляризации(Шабес 1989:122 – 123).

Так как все компоненты триады Пресобытие – Эндособытие - Постсобытие взаимосвязаны друг с другом, то можно предположить, что данная модель является той когнитивно- семантической универсалией, на основе которой, в частности, реализуется такая основополагающая категория дискурса, как когерентность, которой посвящен следующий раздел главы.

В заключение данного раздела подчеркнем, что теоретические подходы к анализу прагматико – коммуникативных параметров ФИ, представленные в этом разделе, существенно различаются в зависимости от теорий, методов, школ, а также индивидуальностей ученых. В этом отношении дискурсивный анализ едва ли отличается от других дисциплин в области социальных и гуманитарных наук. Дискурс, понимаемый в настоящем исследовании как текст, погруженный в ситуацию общения, допускает множество измерений. В любом случае анализ дискурса остается лингвистической процедурой, поскольку языковой уровень является единственным измерением дискурса, доступным непосредственному наблюдению. Согласно выбранной нами модели, в анализ дискурса входит рассмотрение одного из центральных теоретических понятий, каким является связанность или когерентность.

2.3. Когерентность дискурса и ФИ

Когерентность представляет собой определенную организацию высказываний в дискурсе. Практически каждый из нас в состоянии отличить связанный дискурс от неупорядоченной массы высказываний. Дискурс – это не сознание, которое помещает свой проект во внешнюю форму языка, это не самый язык и, тем более, не некий субъект, говорящий на нем, но практика, обладающая собственными формами сцепления и собственными формами последовательности (Фуко 1996: 168).

В лингвистических исследованиях, проводимых в русле лингвистики текста, термин когерентность отождествляется с термином когезия”. Ученых, занимающихся данной проблематикой, условно можно поделить на три группы: тех, кто рассматривает когезию как совокупность формально-грамматических внутритекстовых связей (Halliday, Hasan 1976, Stoddart 1991, Cook 1989, Кухаренко 1988, ван Дейк 1989) в ее оппозиции к когерентности как явлению более высокого порядка, обеспечивающему смысловое единство текста; тех, кто их отождествляет или считает синонимичными (Москальская 1981) и тех, кто вообще не выделяет термина когерентность, анализируя когезию в двух ее ипостасях, т.е. одновременно в качестве средства как формальной, так и содержательной связанности текста (Гальперин 1981). В данной связи небезинтересно проследить разницу между терминами логика и когерентность, которую проводит Г.Гийом. Отталкиваясь от цитаты Г.В.Лейбница вещи мешают друг другу, а идеи вовсе не мешают друг другу”, французский ученый нашел необходимым сказать, что “при овеществлении у вас останутся только пути когерентности, при идеализации без овеществления перед вами будут пути логики. Так, логика предписывает суждению прямой путь. Когерентность предписывает упорядоченное движение вперед, которое не осуществляется по такому прямому пути” (Гийом 1992:19).

Приведенные выше подходы к понятиям когерентность и когезия позволяют заключить, что независимо от того, как понимаются сущность и границы данных понятий, все они обнаруживают ряд общих моментов, суть которых состоит в том, что как когезия, так и когерентность обеспечивают целостность и единство дискурса. Вместе с тем, мы разделяем мнение тех лингвистов, которые считают, что когерентность шире когезии и охватывает кроме формально-грамматических аспектов связи высказываний, семантико-прагматические, функциональные аспекты смысловой и деятельностной связанности дискурса.

Т.ван Дейк рассматривает когерентность дискурса на локальном и глобальном уровнях. Локальную когерентность ученый определяет в терминах отношений между пропозициями, выраженными соседствующими предложениями, а глобальную когерентность Т.ван Дейк рассматривает как отношение каждого конкретного высказывания к общему плану коммуникации (ван Дейк 1989).

Поскольку дискурс в настоящем исследовании анализируется с лингвистических позиций, основной задачей этой процедуры является поиск значения дискурса. Так же как мы хотим знать, как соотносятся значения слов в предложении, образуя значение предложения, мы должны знать, как соотносятся значения предложений, образуя значение целой последовательности предложений. Другими словами, как связываются пропозиции дискурса, чтобы образовать последовательность и как они создают общее значение дискурса. При таком толковании значения дискурса основным понятием в анализе дискурса становится пропозициональная или семантическая когерентность дискурса.

2.3.1. Семантическая когерентность дискурса

Семантическая когерентность дискурса на локальном уровне определяется Т.ван Дейком в терминах отношений между пропозициями, репрезентирующими отношения между фактами в некотором возможном мире (van Dijk 1985). Вместе с тем, каждый значимый дискурс – это не просто набор пропозиций, но их упорядоченная последовательность, где существуют конвенциональные ограничения на возможный порядок пропозиций” (Dijk 1985: 107 – 108). Это означает, в частности, что семантика предложения в дискурсе описывается с учетом структур и интерпретации соседствующих, обычно предшествующих предложений того же текста. Таким образом, основное правило семантической когерентности состоит в том, что “предложение А связано с предложением В, если А относится к ситуации или событию, которое является возможным (вероятным, необходимым) условием существования ситуации или события, к которму относится В (или наоборот)” (ван Дейк 1989: 127). Важное значение данного правила для настоящего исследования состоит в осознании того факта, что предыдущие предложения могут предоставить дополнительную, а иногда и критически важную информацию для интерпретации предложений дискурса. Семантическая когерентность дискурса не может получить полного объяснения только в терминах локальных связей между пропозициями. Для установления некоторой формы глобальной организации дискурса и контроля необходимы значения более высокого уровня. Поэтому следующая ступень анализа дискурса в настоящем исследовании представлена более высоким или более глобальным уровнем, чем микроуровень слов, предложений и связей между предложениями. Для описания когерентности дискурса функционирования ФИ на этом уровне мы ввели в понятийный аппарат дискурсивного анализа понятие макроструктуры, предложенное Т.ван Дейком.

Понятие макроструктуры было использовано нами для того, чтобы отразить глобальное содержание дискурса функционирования ФИ. Это понятие, согласно концепции Т.ван Дейка, эксплицитно показывает общий топик или тему дискурса. Тема дискурса, представленная в виде макроструктуры, отличается от темы отдельного предложения или высказывания, обычно представленной именной группой подлежащего. Тема каждого индивидуального высказывания в дискурсе обусловлена тем, как его информация распределяется линейно, в то время как тема дискурса указывает на то, как его содержание организовано глобально, т.е. иерархически (van Dijk 1985).

Поскольку макроструктуры, по мнению Т. ван Дейка, являются семантическими единицами, то они также должны состоять из пропозиций, а именно –из макропропозиций. Макропропозиция, таким образом, является “пропозицией, выведенной из ряда пропозиций, выраженных предложениями дискурса (Dijk 1985:116). Такая макропропозиция, если позволительно привести сравнение из области биологии, - это своего рода генетический код глобальной организации смысла в дискурсе.

В семантике дискурса функционирования ФИ макроструктуры определяются нами правилами, так называемыми макроправилами, установленными Т.ван Дейком. Макроправила – это правила семантического отображения: они устанавливают связь одной последовательности пропозиций с последовательностями пропозиций более высокого уровня и таким образом выводят глобальное значение дискурса из локальных значений, т.е. значений предложений дискурса. В теории дискурса Т.ван Дейком были определены следующие макроправила:

1.Обобщение: при наличии последовательности пропозиций необходимо заменить эту последовательность на пропозицию, выводимую из каждой пропозиции данной последовательности.

2.Построение: при наличии последовательности пропозиций необходимо заменить ее пропозицией, выведенной из всего репертуара пропозиций, входящих в эту последовательность.

3.Опущение: при наличии последовательности пропозиций необходимо опустить те пропозиции, которые не служат условиями интерпретации ( напр., пресуппозицией для другой пропозиции в данной последовательности) (ван Дейк 1989: 42).

Продолжая исследовать понятие семантической макроструктуры дискурса, Т.ван Дейк пришел к выводу о том, что в основе когерентности дискурса лежит человеческий фактор, объединяющий намерение говорящего и последовательность речевых актов в смысловое целое (Dijk 1997). Таким образом, он предлагает рассматривать когерентность в прагматическом аспекте. Прагматической когерентности дискурса посвящен следующий параграф.

2.3.2. Роль ФИ в формировании прагматической когерентности дискурса

Прагматическая когерентность дискурса зависит от нашей способности вывести из цепочки речевых актов, совершаемых в каждом предложении текста, макропрагматическое содержание (т.е. один или более макроречевых актов). Поскольку наличие и сила связи между речевыми актами, составляющими дискурс функционирования ФИ, создают прагматическую когерентность дискурса, то представляется возможным исследовать участие ФИ в обеспечении силы связи между речевыми актами, т.е. в обеспечении прагматической когерентности. Мы выделяем два вида прагматической когерентности: иллокутивную и интенциональную.

Для выявления иллокутивной когерентности дискурса необходимым является установление иллокутивной силы высказываний, входящих в дискурс, с опорой на общие прагматические принципы, на понимание контекстообусловленных ожиданий в описываемой деятельности. Наиболее общее условие иллокутивной когерентности на локальном уровне состоит в том, что предшествующий речевой акт задает контекст, в котором происходит иллокутивная оценка последующего речевого акта. Не может быть изолированного высказывания. Оно всегда предполагает предшествующие ему и следующие за ним высказывания. Ни одно высказывание не может быть ни первым, ни последним, оно только звено в цепи и вне этой цепи не может быть изучено” (Бахтин 1979: 340). Известно, что восприятие дискурса как последовательности связанных и согласованных предложений требует интерпретации этих связей, например, различных видов отношений обусловленности между фактами. Аналогично и восприятие последовательности речевых актов основано на интерпретации связи между идущими друг за другом речевыми актами.

Свой вариант интерпретации связи между сочетанием идущих друг за другом простых речевых актов предложил А. Феррейра (Ferrara 1985). Он выделяет следующие типы функциональных отношений между речевыми актами: подтверждение (justificatory relation), расширение (expansion relation), пояснение (explanatory relation), повтор (repetition), комментирование (comment relation), поправка (correction), добавление (addition), согласие (agreement), одобрение (approval), возражение (objection), заключение, вывод (conclusion) и др. (Ferrara 1985: 146-148). Составляющие последовательность речевые акты не обязательно должны быть одного и того же уровня”. Исследуя сложные речевые акты, т.е. не-минимальные единицы речи, представляющие собой сочетание простых речевых актов как минимальных речевых единиц, В.И.Карабан пришел к выводу о том, что в между речевыми актами можно найти отношения субординации, например, когда некоторый речевой акт является вспомогательным по отношению к другому (Карабан 1989). Исследования, проведенные ученым, показали, что в построении последовательности речевых актов важную роль играют иллокутивные цели, согласованность которых и обеспечивает связанность речевых актов в последовательности. Как оказалось, на уровне иллокутивных целей между простыми речевыми актами помимо отношения субординации могут существовать дискурсивные отношения еще двух типов: координации и способствования. Последний тип отношения представляет собой наиболее общий случай, определяемый наличием у деятельности мотива как побуждающего и определяющего выбор направленности деятельности предмета/ материального или идеального/, ради которого эта деятельность осуществляется” (Карабан 1989:12). По мнению А.М.Каплуненко, ссылка на предмет деятельности придает выше приведенному определению некоторую тяжеловесность, поэтому целесообразнее использовать, как считает ученый, понятие приоритета, т.е. ценностного ориентира, как побуждающего коммуникантов к началу сотрудничества, так и определяющего характер его завершения” (Каплуненко 1992:118).

Таким образом, отношение субординации между речевыми актами заключается в том, что осуществление иллокутивной цели одного акта (зависимого) подчинено осуществлению иллокутивной цели другого (главного) акта. В случае тождества иллокутивных целей между речевыми актами устанавливается отношение координации. Отношение способствования между речевыми актами возникает в том случае, если осуществление иллокутивной цели одного акта делает возможным осуществление иллокутивной цели другого. В.И.Карабан также обнаружил, что на основании этих отношений простые иллокутивные силы могут объединяться в сложные иллокутивные силы трех типов: комплексные, композитные и составные (Карабан 1989). Существование этих иллокуций обусловлено, с одной стороны, потребностями в выражении составного пропозиционального содержания и, с другой стороны, желанием коммуниканта обеспечить большую вероятность достижения конкретной перлокутивной цели. В соотвествии с разработанной классификацией иллокутивных сил В.И.Карабаном была осуществлена структурная классификация сложных речевых актов. С точки зрения внутренней структуры, определяемой типом дискурсивного акта (акта связывания простых речевых актов) и типами компонентных речевых актов – функций, сложные речевые акты подразделяются на три типа: комплексные, композитные и составные.

Комплексный речевой акт – это такой тип сложного речевого акта, в котором компоненты, находясь в субординативном отношении, представляют собой соответственно главный и вспомогательный речевые акты (Карабан1989). Например, в примере, представленном ниже, осуществление ассертивной иллокутивной цели подчинено осуществлению директивной иллокутивной цели, которую усиливает ФИ like hell:

Turn the car quickly, dear, and drive like hell, I don’t want to see you go” (G.Green “The Heart of the Matter”, part II, ch.I, цит. по АРФС).

Под композитным речевым актом В.И.Карабан понимает тип сложного речевого акта, в котором компоненты состоят в координативных отношениях и представляют собой координированные речевые акты (Карабан 1989). Например:

My heart was beating like mad. I could scarcely speak (A.J.Cronin “Shannon’s Way”, p.205).

Составной речевой акт можно определить как такой сложный речевой акт, в котором между компонентами наблюдаются отношения способствования и эти компоненты являются способствующим и способствуемым речевыми актами соответственно ( Карабан 1989). Например:

Tell me and I’ll come like one o’clock” (A.Drury “Decision”, p.43).

Согласованию установленных А.Феррейра и В.И.Карабаном отношений между иллокутивными актами на локальном уровне способствует иллокутивная когерентность, в качестве формальной экспликации которой А.Н. Баранов и Г.Е.Крейдлин предлагают понятия иллокутивного вынуждения и иллокутивного самовынуждения (Баранов1992). Изучая речевые взаимодействия в структуре диалога, они приходят к выводу о том, что “иллокутивное вынуждение – это одно из проявлений законов сцепления, действующих на пространстве диалога” (Баранов 1992: 87).

Итак, речевые акты, связанные в некотором речевом контексте отношением иллокутивного вынуждения, мы вслед за Барановым А.Н. и Крейдлиным Г.Е. будем называть, соответственно, иллокутивно независимым и иллокутивно зависимым. Другими словами, “иллокутивно независимый речевой акт – это речевой акт, иллокутивное назначение которого определяется исключительно интенциями самого говорящего, а иллокутивно зависимый РА –это речевой акт, иллокутивное назначение которого всецело определяется иллокутивным назначением какой-либо предшествующей реплики” (Баранов 1992:87). Связь между независимым и зависимым речевыми актами и особенности ее проявления определяются разнообразными факторами. Прежде всего, это конструктивные характеристики диалога. Таким образом, на локальном уровне иллокутивная когерентность создается прагматическими отношениями между иллокутивными актами на уровне иллокутивных целей. И, наконец, последовательность речевых актов может анализироваться и на глобальном уровне. В этом случае она рассматривается как единое целое – как один глобальный речевой акт или макроречевой акт. Последовательность макроречевых актов образуют прагматическую макроструктуру.

В качестве примера прагматической макроструктуры приведем последовательность директивных высказываний, которая, взятая в единстве всех своих частей, выполняет в разговоре, представленном ниже, роль инструкции.

“Now, go home, take a drink, tell your wife about the raise, and go to bed. Then tomorrow, come in here and let me know how soon we can get the lab cleaned out so that the overflow from the accounting department can get in there. We’re tight as hell for space. Come over here, you; shake hands and forget everything we’ve said and thought about each other (M.Wilson “Live with Lightning”, p. 461).

По отношению к составляющим последовательность частным речевым актам такая прагматическая макроструктура возможна вследствие “редукции”: она определяет “результат” высказывания в терминах общего намерения или цели. Следовательно, конкретные речевые акты могут быть или относительно “самостоятельными” единицами коммуникации, или рассматриваться как компоненты или элементы последовательностей, образующие глобальный речевой акт.

Если иллокутивная когерентность обеспечивает единство намерения автора и последовательности речевых актов, то интенциональная когерентность дискурса обеспечивает единство интенционального состояния говорящего и его намерения выразить это интенциональное состояние с помощью речевых актов.

Вместе с тем, интенциональные состояния связаны не только с речевыми актами, а также и между собой. К интересному заключению по этому поводу пришел Дж. Серль (Searle 1983). При разработке положений об условиях выполнимости интенциональных состояний он высказывает два утверждения. Во-первых, “Интенциональные состояния, в общем, являются элементами сети интенциональных состояний” (Searle 1983:19) и во-вторых, “Интенциональное состояние определяет свои условия выполнимости, только когда дано его положение в сети других интенциональных состояний(указ.соч.:20). Согласно данным утверждениям, дискурс функционирования ФИ представляет собой сеть взаимосвязанных интенциональных состояний.

Таким образом, изложив теоретическую базу исследования прагматико – коммуникативных параметров ФИ и используя основные теоретические понятия: дискурсивного анализа Т.ван Дейка (локальная и глобальная когерентность дискурса, семантическая и прагматическая макроструктуры), теории речевых актов, теории интенциональных состояний, теории аргументации, проанализируем локально и глобально связанные фрагменты дискурса и постараемся определить закономерности функционирования ФИ в дискурсе, а также роль ФИ и степень его участия в обеспечении прагматической когерентности дискурса.

ВЫВОДЫ ПО ВТОРОЙ ГЛАВЕ

Проведенный анализ методологических и теоретических постулатов исследования ФИ позволяет сделать следующие выводы:

  1. Для полного и всестороннего анализа прагматико – коммуникативных параметров ФИ необходимо привлечение метода дискурсивного анализа, согласно которому, дискурс представляет собой интерактивную деятельность участников общения, установление и поддержание контакта, эмоциональный и информационный обмен, оказание воздействия друг на друга.

  2. Теория речевых актов выражает ключевую идею совершения высказыванием социального действия - именно в таком смысле предлагается понимать дискурс в нашем исследовании и представляет собой такой научный инструментарий, с помощью которого возможен наиболее полный анализ ФИ в контекстно – дискурсивных условиях. Употребляя ФИ, говорящий исходит из соотношения между собственными коммуникативными целями, соответсвующими правилами коммуникации и уместностью ФИ в контексте данных целей и правил, что в свою очередь является основанием для утверждения о том, что теория речевых актов не может абстрагироваться от высказывания, от текста, от дискурса - определение иллокутивной силы требует коммуникативно ориентированных единиц.

  3. Категория интенсивности связана с интенциональностью. Языковое выражение интенсивности с помощью речевых актов, содержащих в своем составе ФИ, порождается и определяется интенциональным состоянием говорящего, выражающим определенную ментальную направленность субъекта к действительности.

  4. В дискурсе как на локальном, так и на глобальном уровнях существует определенный порядоккоммуникативных единиц, к числу которых относятся и ФИ. Данный порядок обеспечивает когерентность.

  5. Дискурс является семантически когерентным, если он описывает возможную последовательность событий, действий, ситуаций. Последовательность речевых актов обеспечивает прагматическая когерентность, которая может быть иллокутивной и интенциональной.

  6. Интенциональная когерентность способствует распределению на всем протяжении дискурса такого сложного когнитивного явления как интенциональность.

  7. Иллокутивная когерентность на локальном уровне создается прагматическими отношениями (координации, субординации и способствования) между иллокутивными актами на уровне иллокутивных целей. На глобальном уровне последовательность иллокутивных актов образуют один глобальный речевой акт или макроречевой акт. Последовательность макроречевых актов образует прагматическую макроструктуру, особым типом которой можно считать аргументацию.

  8. Главная цель анализа ФИ в составе макроречевого акта аргументации состоит в том, чтобы раскрыть коммуникативное предназначение ФИ в аргументативном дискурсе. Поставленная цель может быть достигнута только в рамках коммуникативного подхода к исследованию ФИ, который обеспечивает теория аргументации.

  9. Сопоставление коммуникативной единицы, нарративного текста, содержащего ФИ, с когнитивной единицей, т.е. событием позволяет выявить важную роль когнитивного компонента в коммуникативных параметрах ФИ в нарративном дискурсе.



































ГЛАВА III. ДИСКУРСИВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО ИНТЕНСИФИКАТОРА

3.1. ФИ как знак иллокуции

Общеизвестно, что основным компонентом в структуре прагматического содержания дискурса является его иллокутивная сила. Иллокутивная сила есть то, что манифестирует дискурс. Данный раздел предусматривает выявление роли ФИ и степени его участия в формировании и развертывании совокупной иллокутивной силы дискурса. В I-ой главе настоящего исследования мы пришли к выводу о том, что большинство ФИ - это идиоматизмы, которые обретают полную знаковость в системе языка. Данный вывод дает основание предположить, что в дискурсе ФИ – тоже знак, поскольку пропозиционально не развернут и не развит. Тогда возникает вопрос: Знаком чего является ФИ?” Мы полагаем, что в дискурсе ФИ – знак иллокуции, знак, который указывает на то, как именно должна пониматься пропозиция в высказывании. Обычно знак эквивалентен высказыванию и включает в свой состав иллокутивную силу (Арутюнова 1988б). Первый параграф данного раздела предусматривает анализ таких высказываний.

3.1.1.Участие ФИ в формировании иллокутивной силы высказывания

В своей докторской диссертации А.М.Каплуненко доказал, что ФЕ по их семантико-коммуникативной природе являются носителями определенной иллокуции (Каплуненко 1992). Данное положение распространяется и на объект нашего исследования. Действительно, результаты проведенного исследования свидетельствуют о том, что в современном дискурсе ФИ выступают носителями ассертивной, комиссивной и декларативной иллокутивных сил. Проиллюстрируем этот вывод примерами:

Alfred: Go on with you, Charlie. Now you tell your Uncle Alfred the truth. You can trust an old friend. I’m a man of the world. There is a woman in this. Deny it if you can.

Charles: I do.

Alfred: You can’t throw dust in Uncle Alfred’s eyes like that. Uncle Alfred wasn’t born yesterday. If you’ve let your business go to old billy-o and you’re leaving your wife and family, it’s for a woman or I’ll eat my hat.

Charles: Eat it then (W.S.Maugham “The Bread- Winner” p.269).

Данному разговору, собеседниками в котором являются племянник и его дядя, предшествовало следующее событие. Преуспевающий бизнесмен Чарльз запустил дела и после девятнадцати лет счастливой семейной жизни внезапно уходит из семьи. Друзья и родственники теряются в догадках о причинах столь неожиданного поступка. Недоумевает и дядя Чарльза, Альфред, он очень сильно переживает за своего племянника и просит рассказать ему правду. Альфред уверен, что причиной всех бед является женщина. Интенциональный горизонт Альфреда, определяемый в описываемом эпизоде интенциональным состоянием веры в свою правоту, с необходимостью задает намерение добиться признания Чарльза, что в свою очередь обусловливает речевое поведение Альфреда. Следует заметить, что последовательность высказываний Альфреда составляет макроречевой акт аргументации, иллокутивная цель которого состоит в том, чтобы убедить слушающего (Чарльза) в истинности высказанного говорящим (Альфредом) тезиса, вербализованного ассертивом “There is a woman in this”. Отрицание Чарльзом пропозиции ассертива-тезиса своего дяди обусловливает необходимость усиления иллокутивной силы “выдвижение тезиса”, которое обеспечивает употребление Альфредом ФИ “I’ll eat my hat”в последнем высказывании. Если мы сравним данное высказывание, которое можно охарактеризовать как декларатив-тезис, и ассертив-тезис, высказанный Альфредом ранее, то увидим, что пропозиция в декларативе выражена с большей силой, чем в ассертиве. Именно употребление ФИ обращает пропозицию: А предпринимает действие по причине Вв утверждение об изменении мира, факт которого подкрепляется авторитетом говорящего, т.е. в декларатив: “Я, Альфред, утверждаю/ заявляю, что Чарльз запустил дела, бросает жену и детей ради женщины”. Такое толкование, как нам кажется, позволяет понять, почему именно здесь возникло это высказывание (Фуко 1996) и почему это высказывание, а не другое возникло в этом месте, на этом участке дискурса.

Следует отметить, что являясь “торжественным заявлением и клятвенным заверением в истинности и достоверности” (OED), данный ФИ формирует декларативную иллокуцию высказывания в условиях аргументации как в оригинальном, так и в современном дискурсе. Декларативное высказывание, проанализированное выше, относится к современному дискурсу. Рассмотрим еще одно высказывание с ФИ I’ll eat my hat, которое датировано 1837 годом и восходит к создателю данного выражения Ч.Диккенсу, т.е. к оригинальному дискурсу.

I really am so wholly ignorant of the rules of this place,”returned Mr.Pickwick, “that I do not yet comprehend you. Can I live anywhere else? I thought I could not”.

Can you!” repeated Mr.Martin with a smile of pity.

Well, if I knew as little of life as that, I’d eat my hat and swallow the buckle”, said the clerical gentelman solemnly.

“So would I”, added the sporting one (Ch.Dickens “Posthumous Papers of the Pickwick Club”, ch.42, p.606).

Появление мистера Пиквика в тюремной камере обитатели восприняли без какой-либо радости. Проживание еще одного человека и без того в очень тесной комнатушке никоим образом не входило в планы трех бездельников. Поэтому они решают откупиться от мистера Пиквика и предлагают ему поискать другую, более просторную камеру. Мистер Пиквик отказывается сделать это, он не очень хорошо знаком со здешними правилами и все еще никак не может понять, разве может он поселиться где-нибудь в другом месте. С целью повлиять на процесс принятия мистером Пиквиком решения найти другую камеру таким образом, чтобы он был уверен в благоприятности для него самого совершения данного действия, один из обитателей камеры вводит пропозицию “Well, if I knew as little of life as that, I’d eat my hat and swallow the buckle”. ФИ I’d eat my hat придает данной пропозиции декларативную иллокутивную силу, вследствие чего все высказывание может быть описано как заявление, семантическая структура которого такова: “ я заявляю, что очень хорошо знаю (тюремную) жизнь”, а импликатура имеет вид: “я уверяю Вас, что Вы можете поселиться в другом месте. Известно, что декларативные речевые акты требуют определенного экстралингвистического положения статуса говорящего. Контекст ситуации, дискурс в рассматриваемом примере показывают нам, что автором данного заявления является духовная особа (clerical gentleman), наличие авторитета которой необходимо для того, чтобы удостоверить факт наличия возможности для мистера Пиквика найти другую камеру.

Таким образом, сохранение оригинальной иллокутивной силы этого ФИ является одним из основных условий его устойчивости и воспроизводимости. Сохранение совокупной иллокутивной силы обеспечивает устойчивость и воспроизводимость двум другим ФИ: like a shot и like the dickens. В современном дискурсе данные ФИ могут носить характер иллокуции ассертива и комиссива. Рассмотрим два примера, представляющие собой фрагменты бытового разговора. В первом примере ФИ выступает носителем комиссивной иллокуции, а во втором – ассертивной.

1. “… and suppose I do, Mary and I get permission to broaden the scope of the research, would you come to work with me?”

Like a shot”, she said. “ Equal pay for equal work?” (M.Wilson“Live with Lightning”, p. 385).

2. … he changed his tone to one of kindly interest.

Does your tooth hurt?”

Like the dickens”.

“So does mine. Coo!”

Coo here too” (P.G. Wodehouse “Laughing Gas”, p.51)

Насколько позволяют судить данные примеры, а также анализ еще ряда примеров с этими ФИ, в дискурсе бытового разговора они формируют комиссивную и ассертивную иллокутивные силы в условиях диалогической комплементации. Под диалогической комплементацией мы вслед за С.А. Александровой понимаем взаимодополняемость и взаимопроницаемость структурных единиц диалога на основе семантико-прагматического содержания” (Александрова 1998:5).

В разговоре между двумя молодыми учеными, героями романа Уилсона Митчела Жизнь во мгле (см. пример 1), комплементация как речевое действие представляет собой директивный и комиссивный речевые акты, в основе которых лежат определенные интенции. Начинающий ученый, Эрик Горин, работающий в области ядерной физики, переживает подъем, счастье и муки в своих научных исканиях. Он открывает лабораторию по испытанию изобретенного им прибора и для совместного проведения исследования ищет единомышленников, одним из которых он считает Мэри Картер. Эрик восхищен ее талантом и, ощущая общность их научных интересов, предлагает ей сотрудничать с ним. В основе косвенного директива, произнесенного Эриком, лежит просьба о совместном проведении исследования. Мэри вступает в разговор, совершая комиссивный речевой акт с целью выразить свое желание и согласие работать с ним на равных правах.

Следует подчеркнуть, что комплементация – интерпретативный процесс реагирования на исходную реплику высказывания. Другими словами, это речевое действие, направленное в структурном и смысловом плане на завершение исходной реплики говорящего со стороны слушающего, т.е. на достижение смысловой целостности. Смысловая целостность реплики-вопроса и реплики-ответа в минимальном диалоге между двумя пациентами, страдающими от ужасной зубной боли (см. пример 2), заключается как в единстве темы обеих реплик, так и в особой синсемантии: ни реплика –вопрос, ни реплика-ответ не могут существовать в качестве отдельных высказываний, обособленно друг от друга. Реплика-вопрос в анализируемом втором примере “Does your tooth hurt?” еще не высказывание, а лишь стимул, исходящий от одного из собеседников и побуждающий к высказыванию. Ответная реплика, состоящая из ФИ “Like the dickens” также не обладает смысловой самостоятельностью в отрыве от вызвавшей ее реплики-вопроса. Только, взаимодополняя друг друга, реплика-вопрос становится высказыванием с пропозицией запроса о положении дел в мире, а реплика-ответ получает законченный смысл утверждения и приобретает ассертивную иллокуцию.

Теперь рассмотрим роль ФИ и степень его участия в развертывании иллокутивной семантики дискурса, которая на локальном уровне заключается в том, что ФИ способствуют совокупной иллокутивной силе высказывания, частью которого они являются. Исследование показало, что роль ФИ в этом содействии сводима к роли усилителя иллокутивной силы высказывания. Кроме того, было установлено, что в последовательности иллокутивных актов, представляющих собой сложный речевой акт, ФИ способствуют наращиванию иллокутивной силы этого речевого акта.

3.1.2. ФИ и интенсивность иллокутивной силы высказывания


Напомним, что понятие иллокутивной силы комплексно. Оно включает наряду с иллокутивной целью, обьединяющей речевые акты в классы, ее интенсивность, способ достижения иллокутивной цели, условия пропозиционального содержания, предварительные условия, условия искренности и интенсивность условий искренности (Серль, Вандервекен 1986). Для анализа контекстно- дискурсивных характеристик ФИ наиболее важными нам представляются такие компоненты иллокутивной силы, как интенсивность иллокутивной цели и интенсивность условий искренности.

Начнем с интенсивности иллокутивной цели. Иллокутивную цель можно выразить с большей или меньшей интенсивностью. Разумеется, непосредственные сравнения степеней интенсивности имеет смысл лишь в рамках одной и той же иллокутивной цели. Как оказалось, наиболее многочисленную группу среди исследуемых речевых актов с ФИ составили высказывания с ассертивной иллокутивной целью. Согласно принятой нами классификации речевых актов, ассертивная иллокутивная цель состоит в том, чтобы сказать, как обстоят дела” (Cерль, Вандервекен 1986:252). Сравним два высказывания, которые на уровне пропозиции синонимичны и принадлежат одному адресанту. Однако данные высказывания различаются по степени интенсивности иллокутивной цели.

I think you’re guilty”, she said quietly. “I think you’re guilty as hell” (A.Drury “Decision”, p. 185).

Нельзя не заметить, что первое утверждение слабее второго. Иллокутивная цель второго утверждения выражена с большей интенсивностью по сравнению с первым утверждением. Адресант использует ФИ as hell во втором высказывании с той целью, чтобы адресат признал, что данная пропозиция репрезентирует действительное состояние дел в мире произнесения (Серль, Вандервекен 1986). Увеличивая интенсивность выражения иллокутивной цели, ФИ тем самым способствует наращиванию ассертивной иллокутивной силы.

Обратимся еще к одному примеру, демонстрирующему наращивание ассертивной иллокутивной силы.

So”, she said, “ tell me about Jane”.

Janie,” he said, eyes and voice suddenly filling with pride, “is quite a girl. She’s almost fifteen – tall –blond – dark-eyed, which makes for a combination – everything in the right proportions and getting more so – charming – lovable – extremely intelligent- quick-witted – just a hell of a bright kid” (A.Drury “Decision”, p.48).

Автор данных высказываний совершает последовательность ассертивов с тем, чтобы выразить интенциональное состояние гордости своей дочерью. По мере нарастания внутреннего напряжения, связанного с переживанием интенционального состояния, возрастает интенсивность ассертивной иллокутивной силы. Возрастание ассертивной иллокутивной силы по степени интенсивности вербально выражается интенсификаторами, сначала лексическими (quite, extremely), а затем ФИ a hell of a. Мы видим, что использование ФИ в данном примере приходится на момент, когда совокупная ассертивная иллокутивная сила достигает максимальной степени интенсивности, т.е. на момент снятия внутреннего напряжения, обусловленного достижением оптимального способа выражения.

Ассертивную иллокутивную цель можно выразить также и с помощью заявлений, сообщений, предсказаний и предположений. Говорящий, который заявляет, сообщает, предсказывает или выдвигает догадку, что Р, выражает с различными степенями интенсивности полагание, что Р(Серль, Вандервекен 1986:260). Интенсивность, с которой подается иллокутивная цель, в каждом отдельном случае будет зависеть от интенсивности, связанной со способом ее достижения. Например, интенсивность способа достижения, соответствующего утверждению, сильнее интенсивности, с которой достигается иллокутивная цель предположения или догадки. Используя условные обозначения, принятые в иллокутивной логике, данное положение можно представить следующим образом: degree (утверждать)> degree (предполагать) (Серль, Вандервекен 1986). В подтверждение вышесказанного, приведем примеры ассертивных актов, представляющих собой догадку и предположение.

1. I tried to catch them, but I guess they were good and scared, because they ran too fast for me (Kenkyusha).

2. Old Sally’s ankles kept bendidng in till they were practically on the ice. They not only looked stupid, but they probably hurt like hell too. She was killing herself. It was brutal. I really felt sorry for her. She wasn’t looking too happy (J.D.Salinger “The Catcher in the Rye”, p.116).

В первом утверждении говорящий высказывает догадку о причине неудавшейся попытки совершить предпринятое им действие. Иллокутивную силу этого речевого акта выражает перформатив “guess” “догадываться. Догадыватьсяблизко по иллокуции другому перформативу предполагать, который выражает иллокутивную силу второго ассертива-предположения, в состав которого входит ФИ. И то, и другое означает утвержать некую пропозицию с невысокой степенью приверженности тому, что есть истина” (Vandereken 1994:172). По нашему мнению, для того, чтобы повысить степень приверженности истине того, что утверждается пропозицией, говорящий использует ФИ good and … в первом примере и like hell во втором. Однако в отличие от глагола догадываться глагол предполагатьпредусматривает, как замечает Д.Вандервекен, обязательные доказательства или свидетельства (Vanderveken 1994). Поэтому во втором примере, описывая печальный опыт катания на коньках своей школьной подруги, автор предположения приводит доказательства того, что Салли испытывала ужасную боль при катании, так как лодыжки у нее подворачивались и терлись об лед. Весомым доказательством является также и интенциональное состояние сожаления, в котором находится говорящий, что в свою очередь, обусловливает в данном случае тип иллокуции (ассертивная) и выбор лексических средств ( to kill, brutal, not happy). Таким образом, предположение, высказанное говорящим, оправдывается, следовательно, можно заключить, что ассертив отвечает условиям искренности и истинности и слова оказываются приспособленными к миру”.

Другой пример, в котором ФИ способствует интенсивности ассертивной иллокутивной цели, являет собой заявление, представленное ниже.



Did it hurt?”

You may take it as definitely official that it hurt like blazes.”

Coo! I’m sorry. I mistook you for the burglar” (P.G.Wodehouse “Joy in the Morning”, ch. XVII, p. 144).

Автора данного заявления, гуляющего ночью по летнему саду, по ошибке приняли за грабителя и сильно ударили. На вопрос обидчика о том, было ли больно, потерпевший отвечает, совершая ассертив, глубинный смысл которого заключает в себе перформатив “declare”(заявлять): “Вы можете принять это вполне официально, что было ужасно больно. Чтобы добиться успеха в достижении ассертивной иллокутивной цели, т.е. чтобы адресат (обидчик) признал истинность пропозиционального содержания, адресант усиливает выражение иллокутивной цели, используя ФИ like blazes, и тем самым ему удается достичь иллокутивной цели. Адресат осознает, что нанесенный им удар действительно причинил сильную боль и это приводит его в интенциональное состояние сожаления, которое он вербализует при помощи междометия “Coo!” и экспрессива “I’m sorry”.

Рассмотренные выше высказывания с ФИ продемонстрировали ассертивную иллокуцию различной силы или интенсивности, связанной со способом достижения иллокутивной цели. Ассертивные высказывания были представлены утверждением, предположением, догадкой и заявлением.

Различные способы достижения имеет и директивная иллокутивная цель. Иллокутивная направленность директивов, согласно принятой нами классификации Дж. Серля, состоит в том, что они представляют собой попытки со стороны говорящего добиться того, чтобы слушающий нечто совершил (Серль 1986а: 182). Директивы могут быть и весьма скромными попытками, как в случае, когда я советую вам сделать нечто или предлагаю вам это ненавязчивым образом; но они могут представлять собой и весьма агрессивные попытки, если я, например, требую или приказываю, чтобы вы совершили это. Рассмотрим два примера речевых актов, директивная цель которых может быть достигнута способами, соответствующими приказу и просьбе.

1.Put your handkerchiefs over your noses and run like hell! (A.Drury “Decision”, p.259)

2. “Would it be too much to ask you to fly like a bat out of hell? I’ve a date”, Biff said. Mr. Scarborough assured him that he would be back in twenty minutes, if not sooner, and his promise was fulfilled (P.G.Wodehouse “Frozen Assets”, p.155).

Иллокутивная цель первого директива имеет способ достижения, соответствующий приказу и состоит в том, чтобы попытаться заставить слушающего бежать быстрее. Второй директивный акт представляет собой просьбу, цель которой изменить характер действия. Дж.Серль и Д.Вандервекен пишут: “говорящий добивается успеха в достижении директивной иллокутивной цели в том и только в том случае, если в данном тексте и при данном произнесении он совершает попытку побудить слушателя реализовать линию действий, репрезентированную пропозицией (Серль, Вандервекен 1986: 254) и далее “ …каждый возможный способ достижения требует некоторого минимума интенсивности, с которой должна достигаться иллокутивная цель(Серль, Вандервекен 1986:258). Таким образом, достичь иллокутивной цели с некоторой интенсивностью – значит достичь ее с любой меньшей интенсивностью. Например, если человек требует, чтобы кто-то что-то сделал, то он уже достиг директивной иллокутивной цели с интенсивностью, соответствующей просьбе. Следовательно, способ достижения, соответствующий приказу, требует, чтобы интенсивность выражения иллокутивной цели была высокой, этому как раз и способствует ФИ like hell в первом примере. В этом случае интенсивность выражения иллокутивной цели директива degree (F) равна интенсивности, детерминируемой ее способом достижения /mode (F)/. Применяя условные обозначения, используемые в иллокутивной логике, данное положение может быть представлено так: degree (F) = /mode (F)/; degree (требовать) = /mode (приказ)/. Любое высказывание директивного типа расчитано на перлокутивный эффект. Различие между приказом и просьбой состоит, как считает А.Вежбицкая, в исходных предположениях: “ …приказ содержит в глубинной структуре предположение, что слушающий должен сделать то, что желает говорящий. Просьба содержит предположение о том, что слушающий может сделать, а может и не сделать то, что хочет от него говорящий(Вежбицкая 1985: 256-257). Таким образом, для достижения иллокутивной цели просьбы необходимо, чтобы интенсивность выражения иллокутивной цели была больше интенсивности, определяемой ее способом достижения, т.е.

degree(//просить//) > (mode (просьба). Контекст ситуации во втором примере показывает нам, что говорящий достигает перлокутивного эффекта, усиливая иллокутивную цель косвенного речевого акта просьбы при помощи ФИ like a bat out of hell.

Совершая директивный речевой акт, говорящий пытается приспособить мир к словам. Подобное направление приспособления имеет и комиссивная иллокутивная сила, которая в качестве части своей иллокутивной цели имеет стремление сделать так, чтобы мир соответствовал словам. Авторы высказываний с ФИ, данных ниже, формируют намерения совершить будущие действия, что наряду с интенциональным состоянием, определяет интенциональность как необходимое условие порождения речевых актов, в данных примерах – комиссивов.

  1. Bob: I’m not feeling too good myself

Frank: I’m going to miss you a hell of a lot.

Bob: Same here (N.Coward “This Happy Breed”, p.365).

2.“I don’t owe you five bucks”, I said. “If you rough me up, I’ll yell like hell” (J.D.Salinger “The Catcher in the Rye”, p.92).

Иллокутивную силу комиссивов, которую усиливают ФИ a hell of a lot и like hell, можно определить как гарантию”, являющуюся по определению Д.Вандервекена (Vanderveken 1994), одновременно утверждением и обещанием, обусловленными ситуацией.

Напомним, что, согласно Дж. Серлю и Д.Вандервекену, условие искренности представляет собой психологическое состояние говорящего, выраженное им при совершении иллокутивного акта (Серль, Вандервекен 1986). Отраженность в дискурсе психологического состояния говорящего мы объясняем в рамках теории интенциональных состояний Дж. Серля, который отмечал, что: В осуществлении каждого речевого акта, обладающего пропозициональным содержанием, мы выражаем определенное интенциональное состояние с данным пропозициональным содержанием и это интенциональное состояние является условием искренности такого речевого акта” (Searle 1983:9). Представляется, что вербализация соответствующего интенционального состояния осуществляется посредством речевого акта, в состав которого входит ФИ.

3.2. ФИ как маркер интенциональности

3.2.1. ФИ и вербализация интенционального состояния агенса

Выразить интенциональное состояние - значит показать, каким способом сознание субъекта направлено на мир, или, другими словами, каким способом сознание представляет мир. Существуют три основных аспекта, на которые может быть направлено сознание, а значит и интенциональные состояния, выражающие эту направленность. К таким аспектам относятся: события и их последствия, агенты и их действия, объекты и их аспекты или приписываемые им качества. Перечислим те из интенциональных состояний, которые были выявлены при исследовании иллюстративного материала и которые имеют значение для нашего исследования, так как именно эти интенциональные состояния порождают языковое выражение интенсивности: вера, намерение, надежда, ненависть, фрустрация, жалость, уныние, желание и ужас. Как оказалось, выявленные нами интенциональные состояния, направлены в основном на события и их последствия или на агентов и их действия. Рассмотрим пример последовательности речевых актов, осуществляемых говорящим для экспликации интенционального состояния ужаса, направленного на военные события и их последствия.


Случайные файлы

Файл
101204.rtf
99334.rtf
114671.rtf
5088-1.rtf
Kouz.doc