Даниил Иванович Хармс (Xarms)

Посмотреть архив целиком

ДАНИИЛ ИВАНОВИЧ ХАРМС (1905-1942)



Чудачества этого человека начали проявляться еще на школьной скамье,

когда вместо фамилии Ювачев он взял себе странный псевдоним – Хармс, который варьировал с поразительной изобретательностью, иногда даже в подписи под одной рукописью: Хормс, Чармс, Хаармс, Шардам, Хармс-Дандан и т.д. Охочие до разгадок литературоведы не раз пытались и еще будут пытаться расшифровать их по-своему. Сам Хармс полагал (о чем встречаются записи в его дневнике), что неизменное имя приносит несчастье, и брал новую фамилию как бы в попытках уйти от него. К тому же Хармс любил изумлять, удивлять, эпатировать, делал это весело, празднично. Его подлинное имя – Даниил – в соединении с необычной фамилией выстреливало как цирковой номер, а частая смена звучных псевдонимов напоминала фокус.

Он родился в Петербурге в семье известного народовольца Ивана Павловича Ювачева, приговоренного в свое время к смертной казни, замененной

пожизненным заключением, отбывавшего ссылку на Сахалине, где с ним познако

мился Чехов. Даня родился уже после освобождения отца, когда Ювачев вернулся

в Петербург. Будущий поэт окончил «Петершуле» - немецкую гимна зию. В эти годы начала века отец Хармса стал автором мемуарных и религиозных книг и послужил прототипом для героев Льва Толстого и Чехова. Поэтому у Хармса вполне литературные корни. Но Иван Павлович не одобрял сочинений сына, так как они не были похожи на то, что он почитал в литературе.

Хармс-писатель сформировался в 20-е годы, испытав влияние В.Хлебникова

и А.Труфанова. Самое раннее из сохранившихся стихотворений Даниила Хармса датировано 1922 годом, первая публикация появилась в 1926 году в альманахе «Собрание стихотворений».

Единомышленники в творчестве были найдены в кругу поэтов, называвших себя обэриутами (от ОБЭРИУ – Объединения Реального Искусства). «Кто мы?

И почему мы?.. – вопрошали они в своем манифесте.- Мы – поэты нового мироощу щения и нового искусства… В своем творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его. Конкретный предмет, очищенный от литературной и обиходной шелухи, делается достоянием искусства…» Обэриуты нашли себе приют в стенах ленинградского Дома печати, где 24 января 1928 года состоялся их самый большой вечер «Три левых часа». Хармс – вместе с Н.Заболоцким, А.Введенским К.Вагиновым, И.Бахтеревым и другими – читал на первом «часу» свои стихи, восседая на шкафу, на втором «часу» была представлена его пьеса «Елизавета Бам», одним из постановщиков которой был сам автор. ОБЭРИУ очень увлекло Хармса, и он разрывался между обэриутскими занятиями и возлюбленной. «Куда делось Обэриу? Все пропало, как только Эстер вошла в меня. С тех пор я перестал как следует писать и ловил только со всех сторон несчастия… как я могу подвергать свое дело, Обэриу, полному развалу. Господи, помоги! Сделай, чтоб в течение этой недели Эстер ушла от меня и жила бы счастливо. А я чтобы опять принялся писать, будучи свободен как прежде!» Ничто не должно было отвлекать от творчества, даже любовь. Через несколько лет этот узел был разрублен другими – внешними силами. Чтобы положить конец выступлениям обэриутов в общежитиях, клубах, воинских частях и т.д. ленинградская молодежная газета «Смена» поместила статью «Реакционное жонглерство» (9 апреля 1930 г.), имевшую подзаголовок: «Об одной вылазке литературных хулиганов», где обэриутов сравнивали с классовыми врагами. В декабре 1931 года Хармс, Введенский и некоторые их друзья были арестованы и сосланы в Курск, откуда они вернулись

в июне 1932 г.

Позади остались две единственные «взрослые» публикации – по стихотворению

в каждом – в двух сборниках Союза поэтов (в 1926-м и в 1927-м годах). При жизни

больше не удалось опубликовать ни одной «взрослой» строчки. После 1928 года он

даже не делал попыток опубликовать еще что-то. Более того, не посвящал своих

знакомых в то, что пишет. «Хармс сам очень любил рисовать, но мне свои рисунки

никогда не показывал, а также все, что он писал для взрослых. Он запретил это всем

своим друзьям, а с меня взял клятву, что я не буду пытаться достать его рукописи», -

вспоминала художница Алиса Порет.

А писал Хармс ежедневно, во всяком случае стремился писать. «Человек в своем деле видит спасение, и потому он должен постоянно заниматься своим делом, чтобы быть счастливым. Только вера в успешность своего дела приносит счастье…» И дальше в «Голубой тетради» № 24 он записывает: «Довольно праздности и безделья! Каждый день раскрывай эту тетрадь и вписывай сюда не менее полстраницы. Если ничего не пишется, то запиши хотя бы по примеру Гоголя, что сегодня ничего не пишется. Пиши всегда с интересом и смотри на писание, как на праздник.»

Эти записи относятся к середине 30-х годов, когда сочинение для детей шло

все натужнее, все труднее. Начав с сотрудничества в журнале «Еж» (с 1928 года), а

затем «Чиж» (с 1930-го года), с того, что в одном номере журнала могли появиться и его рассказ, и стихотворение, и подпись под картинкой, Хармс к середине 30-х уже писал для детей все реже и реже, от случая к случаю. И можно лишь удивляться, что при сравнительно небольшом числе детских стихотворений («Иван Иваныч Самовар», «Врун», «Игра», «Миллион», «Как папа застрелил мне хорька», «Из дома вышел человек», «Что это было?», «Тигр на улице») он создал свою страну в поэзии для детей и стал ее классиком.

О детях Хармс отзывался очень нелестно. Персонаж одного из его черно-юморных рассказов предлагал сбрасывать детей в яму и сверху забрасывать известью, говоря что «склонность к детям» «почти то же, что склонность к зародышу, а склонность к зародышу – почти то же, что склонность к испражнениям». Но сам писатель готов был скорее отступить: «Я всегда ухожу оттудова, где есть дети», «Травить детей – это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!» Даниил Хармс был способен лишь писать для них стихи. С.Я.Маршак, услышав стихи Хармса, счел его незаменимым волшебником для детей, разглядел в детоненавистнике потенциального любимца детей, и вовлек в детскую литературу. Дети лучше, чем кто бы то ни было, могли почувствовать что-то волшебно-удивительное в его строчках, солнечно-веселый, красочный, очаровательно-причудливый мир, создаваемый поэтом

в стихах, был «близок детской психике» (К.Чуковский). У детей нет уверенности в элементарных истинах, поэтому они любят потешные нарушения порядка, словесное озорство, игру в чепуху, а Хармс легко, играючи пишет стихи, напоминающие поэтические опыты ребенка – простотой внешней формы, летучестью мгновенно возникающих смыслов, высокой степенью случайности, в которой проявляется

беспечность, повторяемостью, лишенной всякой монотонности.

Даниил Хармс был одним из самых талантливых детских стихотворцев.

Не каждый писатель, пишущий для взрослых, мог сочинять для детей. Например, один

из его собратьев по ОБЭРИУ Н.Заболоцкий, чтобы быть напечатанным, пытался воспользоваться тем же, что и Хармс – стихами для детей, но стихи выглядели натуж

ными, вынужденными, дотянутыми до абстрактного «детского уровня».

Судьба сыграла с Хармсом злую шутку, сродни его собственному черному

юмору, - отняла у него право публиковать «взрослые» сочинения, дав взамен возмож

ность зарабатывать на жизнь, забавляя тех, кто представлялся ему «в лучшем случае

жестокими и капризными старичками». Если высоко чтимый им Льюис Кэрролл

писал для любимых читателей, то Хармс стал детским писателем по необходимости.

Дети от этого не проиграли, может быть в силу того, что Хармс был честен и талантлив.

Те, кто в детстве познакомился с искрящимися весельем, пронизанными радугой, похожими на новогодние шутихи стихами, уже не забудет это имя. И для самого Хармса детская литература стала его визитной карточкой.

Но внутренне он жил тем, что творил не для детей. Рассказы, стихотворения,

пьесы, статьи, записи в дневниках – во всем оригинальность, непохожесть ни на что,

ни на кого. «Я хочу быть в жизни тем же, чем Лобачевский в геометрии»,- записал

он в 1937 году.

В том же 1937-м Хармс однажды записал в дневнике свое эстетическое кредо:

«Меня интересует только «чушь», только то, что не имеет никакого практического

смысла. Меня интересует только жизнь в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос,

удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт – ненавистные для

меня слова. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и

отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и

смех». «Такой странный коктейль эстетических ценностей при незаурядном поэтичес

ком даровании должен был дать весьма интересные результаты – и дал их». (Е.Евтушенко)

В сочинениях для «взрослых» детская игра в чепуху превращается в бытовой

абсурд. Литература абсурда оказалась идеальным выражением всех тех ужасов, всех тех нелепостей, которые происходили вокруг, которые и породили этот самый абсурд, его

мышление. Хармса занимала абсурдность существования, действий, поступков отдель

ного человека или группы людей, помноженная на абсурд самой жизни, бытия. Он не так уж много придумывал, сочинял эту «чушь», замешивая ее на чудном, странном, -


Случайные файлы

Файл
111232.doc
gamewed.doc
57104.rtf
60215.rtf
49593.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.