Обломовщина (30384-1)

Посмотреть архив целиком

Обломовщина


В чем заключаются главные черты обломовского харак­тера? В совершенной инертности, происходящей от его апа­тии ко всему, что делается на свете. Причина же апатии заключается отчасти в его внешнем положении, отчасти же в образе его умственного и нравственного развития. По внешнему своему положению – он барин; “у него есть За­хар и еще триста Захаров”, по выражению автора. Пре­имущество своего положения Илья Ильич объясняет Заха­ру таким образом:

Разве я мечусь, разве работаю? мало ем, что ли? худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? из чего мне?.. И кому я это говорю? Не ты ли с. детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал, и вообще черним делом не занимался

И Обломов говорит совершенную правду. История его воспитания вся служит подтверждением его слов. С малых лет он привыкает быть байбаком благодаря тому, что у него и подать и сделать - есть кому; тут уж даже и против воли нередко он бездельничает и сибаритствует. Ну скажите, пожалуйста, чего же бы вы хотели от человека, выросшего вот в каких условиях:

Захар,—как, бывало, нянька, - натягивает ему чулки, надевает башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и знает, что подставляет ему, лежа, то ту, то другую ногу; а чуть что пока­жется ему не так, то он поддаст Захарке ногой в нос. Если недоволь­ный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от старших ко­лотушку. Потом Захарка чешет ему голову, натягивает куртку, осто­рожно продевая руки Ильи Ильичу в рукава, чтоб не слишком бес­покоить его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать то, другое: вставши поутру — умыться и т. п.

Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть— уж трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит ли он что-нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет, принести ли что, сбегать ли зачем,—ему иногда как резвому мальчику, так и хо­чется броситься и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать да три тетки в пять голосов и закричат:

Зачем? куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй! Васька, Ванька, Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!..

И не удается никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для себя. После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и выучился сам покрикивать: “Эй, Васька, Ванька, подай то, дай другое! Не хочу того, хочу этого! Сбегай, принеси!”

Подчас нежная заботливость родителей и надоедала ему. Побе­жит ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздается де­сять отчаянных голосов: “Ах, ах! поддержите, остановите! Упадет, расшибется! Стой, стой...” Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить форточку, - опять крики: “Ай, куда? как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй: убьешься, простудишься...” И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.

Такое воспитание вовсе не составляет чего-нибудь ис­ключительного, странного в нашем образованном обществе. Не везде, конечно, Захарка натягивает чулки барчонку и т. п. Но не нужно забывать, что подобная льгота дается Захарке по особому снисхождению или вследствие высших педагогических соображений и вовсе не находится в гармо­нии с общим ходом домашних дел. Барчонок, пожалуй, и сам оденется; но он знает, что это для него вроде милого развлечения, прихоти, а, в сущности, он вовсе не обязан это­го делать сам. Да и вообще ему самому нет надобности что-нибудь делать. Из чего ему биться? Некому, что ли, подать и сделать для него все, что ему нужно?.. Поэтому он себя над работой убивать не станет, что бы ему ни толковали о необходимости и святости труда; он с малых лет видит в своем доме, что все домашние работы исполняются лакея­ми и служанками, а папенька и маменька только распоря­жаются да бранятся за дурное исполнение. И вот у него уже готово первое понятие—что сидеть, сложа руки почетнее, нежели суетиться с работою... В этом направлении идет и все дальнейшее развитие.

Понятно, какое действие производится таким положением ребенка на все его нравственное я умственное обра­зование. Внутренние силы “никнут и увядают” по необхо­димости. Если мальчик и пытает их иногда, то разве в капризах и в заносчивых требованиях исполнения другими его приказаний. А известно, как удовлетворенные капризы развивают бесхарактерность и как заносчивость несовместна с уменьем серьезно поддерживать свое достоинство. Привыкая предъявлять бестолковые требования, мальчик скоро теряет меру возможности и удобоисполнимости своих желаний, лишается всякого уменья соображать средства с целями и потому становится в тупик при первом препятст­вии, для отстранения которого нужно употребить собствен­ное усилие. Когда он вырастает, он делается Обломовым, с большей или меньшей долей его апатичности и бесхарак­терности, под более или менее искусной маской, но всегда с одним неизменным качеством—отвращением от серьезной и самобытной деятельности

Много помогает тут и умственное развитие Обломовых, тоже, разумеется, направляемое, их внешним положением. Как в первый раз они взглянут на жизнь навыворот,—так уж потом до конца дней своих и не могут достигнуть разум­ного понимания своих отношений к миру и к людям. Им потом и растолкуют многое, они и поймут кое-что; но с дет­ства укоренившееся воззрение все-таки удержится где-нибудь в уголку и беспрестанно выглядывает оттуда, мешая всем новым понятиям и не допуская их уложить­ся на дно души... И делается в голове какой-то хаос: иной раз человеку и решимость придет сделать что-нибудь, да не знает он, что ему начать, куда обратиться... И не мудре­но: нормальный человек всегда хочет только того, что мо­жет сделать; зрто он немедленно и делают все, что захочет... А Обломов... он не привык делать что-нибудь, следователь­но, не может хорошенько определить, что он может сделать и чего нет,— следовательно, не может и серьезно, деятельно захотеть чего-нибудь... Его желания являются только в форме: “а хорошо бы, если бы вот это сделалось”; но как это может сделаться — он не знает. Оттого он любит помеч­тать и ужасно боится того момента, когда мечтания придут в соприкосновение с действительностью. Тут он старается взвалить дело на кого-нибудь другого, а если нет никого, то на авось...

Все эти черты превосходно подмечены и с необыкновен­ной силой и истиной сосредоточены в лице Ильи Ильича Обломова. Не нужно представлять себе, чтобы Илья Иль­ич принадлежал к какой-нибудь особенной породе, в кото­рой бы неподвижность составляла существенную, коренную черту. Несправедливо было бы думать, что он от природы лишен способности произвольного движения. Вовсе нет: от природы он — человек, как и все. В ребячестве ему хотелось побегать и поиграть в снежки с ребятишками, достать само­му то или другое, и в овраг сбегать, и в ближайший берез­няк пробраться через канал, плетни и ямы. Пользуясь ча­сом общего в Обломовке послеобеденного сна, он разми­нался, бывало: “взбегал на галерею (куда не позволялось ходить, потому что она каждую минуту готова была разва­литься), обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на го­лубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе”. А то— “забирался в канал, рылся, отыскивал какие-то корешки, очищал от коры и ел всласть, предпочитал яблокам и ва­ренью, которые дает маменька”. Все это могло служить за­датком характера кроткого, спокойного, но не бессмыслен­но-ленивого. Притом и кротость, переходящая в робость и подставление спины другим,— есть в человеке явление во­все не природное, а чисто благоприобретенное, точно так же, как и нахальство и заносчивость. И между обоими этими качествами расстояние вовсе не так велико, как обыкновенно думают. Никто не умеет так отлично вздерги­вать носа, как лакеи; никто так грубо не ведет себя с под­чиненными, как те, которые подличают перед начальника­ми. Илья Ильич, при всей своей кротости, не боится под­дать ногой в рожу обувающему его Захару, и если он в своей жизни не делает этого с другими, так единственно потому, что надеется встретить противодействие, которое нужно будет преодолеть. Поневоле он ограничивает круг своей деятельности тремястами своих Захаров. А будь у него этих Захаров во сто, в тысячу раз больше—он бы не встречал себе противодействии и приучился бы довольно смело поддавать в зубы каждому, с кем случится иметь дело.

И такое поведение вовсе не было бы у него признаком ка­кого-нибудь зверства натуры; и ему самому и всем окру­жающим оно, казалось бы, очень естественным, необходи­мым... никому бы и в голову не пришло, что можно и дол­жно вести себя как-нибудь иначе. Но — к несчастью иль к счастью—Илья Ильич родился помещиком средней руки, получал доход не более десяти тысяч рублей на ассигнации и вследствие того мог распоряжаться судьбами мира толь­ко в своих мечтаниях. Зато в мечтах своих он и любил пре­даваться воинственным и героическим стремлениям. “Он любил иногда вообразить себя каким-нибудь непобедимым полководцем, пред которым не только Наполеон, но и Еруслая Лазаревич ничего не значит; выдумает войну и причину ее: у него хлынут, например, народы из Африки в Европу, или устроит он новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города, щадит, казнит, сказывает подвиги добра и великодушия”.


Случайные файлы

Файл
117589.rtf
PDA-0550.DOC
16550.rtf
57986.rtf
30060-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.