Величайший сын России - Пушкин (30248-1)

Посмотреть архив целиком

2



Величайший сын России - Пушкин


Пушкин! Слово, которое давно уже перестало быть для нас только фамилией писателя, пусть великого, а стало обозначением чего-то та­кого, без чего саму жизнь нашу помыслить нельзя. Почему?

Чудо Пушкина. Уже современники Пушкина, люди, лично его знав­шие, общавшиеся с Пушкиным-человеком, с ним говорившие, первыми после гибели поэта произнесут слова о Пушкине как о безусловном, грандиозном, стихийном явлении. Алексей Кольцов написал о Пушки­не стихи и назвал их “Лес”. “Солнце нашей поэзии”... Солнце! — навсе­гда все запомнили и эти слова Одоевского. А Белинский позднее срав­нит Пушкина с Волгою, поящею на Руси миллионы людей. Почему?

Гоголь сказал: “Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет. В нем рус­ская природа, русская душа, русский язык, русский характер отрази­лись в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражает­ся ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла”. В Пушкине русский человек явился как модель, как программа и как прообраз будущего.

Мы так привыкли к тому, что Пушкин был первым во всем, что подчас забываем: так случилось и потому, что он был последним, концом всех концов, завершением великой эпохи — XVIII века. Он был последним человеком молодой, развивающейся нации и потому же самому первым человеком нации зрелой, развившейся. Герцен сказал, что на вызов, брошенный Пет­ром, Россия ответила 100 лет спустя “громадным явлением Пушкина”. Мы знаем единственные для нас пушкинские слова: “Вольность”, “Я памятник себе воздвиг...”, “Гений чистой красоты...” — а ведь за ни­ми Радищев, Державин, Жуковский...

Муза Пушкина, — писал Белинский,—была вскормлена и воспитана творениями предшествовавших поэтов. Скажем более: она приняла их в себя, как свое законное достояние, и возвратила их миру в новом, преображенном виде”. Да, все в новой русской литературе идет от Пушкина. Создатель русского литературного языка. Основоположник реализма. Первый подлинный художник-историк. Первый... Первый... Первый...

Недаром великие наши писатели не только Пушкиным начинают, но, пройдя путями разными и сложными, снова выходят к Пушкину: позд­ний Достоевский и поздний Некрасов, поздний Блок и зрелый Маяков­ский, и Есенин, и Твардовский. Это не возвращение назад, “не движение по кругу, ибо каждый раз, на каждом новом этапе Пушкин — впереди. Движение от Пушкина оказывается движением к Пушкину.

Возрождение, начало XIX века в России, которое Луначарский, имея в виду собственно Пушкина, называл нашим Возрождением. Горь­кий, в свою очередь, сравнивал роль Пушкина в русской литературе с ролью Леонардо в европейском искусстве. Вот какой смысл полу­чает формула великого критика “Пушкин был первым русским поэтом-художником”. Первочеловек установившейся нации должен был явить­ся художником, а “Пушкин,— говорил Луначарский,— был русской вес­ной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом”.

История показала, что Пушкин не только стал первым хронологиче­ски, но и остался первым по масштабам и характеру дарования. Никто лучше самого поэта не определил его эстетического универсализма:

Ревет ли зверь в лесу глухом,

Трубит ли рог, гремит ли гром,

Поет ли дева за холмом —

На всякий звук

Свой отклик в воздухе пустом

Родишь ты вдруг.

Ты внемлешь грохоту громов

И гласу бури и валов,

И крику сельских пастухов —

И шлешь ответ;

Тебе ж нет отзыва... Таков

И ты, поэт!

А. Н. Островский когда-то назвал стихи Пушкина благодеянием. И это — благодеяние свободы. Чувство свободы, может быть, самое удивительное, что рождает общение с Пушкиным. В “Памятнике” поэт сказал об этом, как о главной своей заслуге: ...что в мой жестокий век восславил я свободу...

Пушкин был близок к декабристам, их мысли и чувства питали мо­лодую пушкинскую поэзию, а одно из первых своих произведений он прямо назвал “вслед Радищеву” — “Вольность”. Все его творчество от первой до последней строчки есть восславление свободы: антикре­постническая “Деревня”, но и фантастический, сказочный “Руслан” — свободная игра духовных сил свободного человека, предчувствие, по слову Белинского, нового мира творчества. Что же, в этом смысле “Руслана и Людмилу” можно назвать и называли “декабристской поэ­мой”. А после 1825 года, после поражения первого у нас революцион­ного выступления, уже “только звонкая и широкая песнь Пушкина раз­давалась в долинах рабства и мучений; эта песнь продолжала эпоху прошлую, наполняла своими мужественными звуками настоящее и по­сылала свой голос в далекое будущее. Поэзия Пушкина была залогом и утешением. Поэты, живущие во времена безнадежности и упадка, не слагают таких песен...” (Герцен).

Однако поразительное ощущение свободы поэзия Пушкина несет не только там, где она о свободе говорит. Поэтому он всегда оставался в подозрении у “жестокого” века, и даже тогда, когда не создавал крамольных, по характеристике Александра I, “возмутительных” сти­хов. Пушкин — сама свобода. Какое преодоление ограниченности, какая освобожденность от эгоизма в этом признании:

Я вас любил: любовь еще, быть может…

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Любой пушкинский образ бесконечно значителен. Вы пом­ните “К***”:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты...

Пушкинское творчество—это творчество “по законам красоты”, одно из высших проявлений самой сути человеческого творчества во­обще. Не в этом ли разгадка уникального явления единственного у нас романа в стихах “Евгения Онегина”, как “энциклопедии русской жизни” — прямое следствие “энциклопедизма” пушкинской души, пуш­кинского духа. Не в этом ли способность Пушкина к преодолению на­циональной ограниченности, своеобразный художественный интерна­ционализм, названный Достоевским всемирной отзывчивостью: “В са­мом деле, в европейских литературах были громадной величины ху­дожественные гении — Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры. Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою спо­собностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин. И эту-то способ­ность, главнейшую способность нашей национальности, он именно раз­деляет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт. Самые величайшие из европейских поэтов никогда не могли воплотить в себе с такой силой гений чужого, соседнего, может быть, с ними народа, дух его, всю затаенную глубину этого духа и всю тоску его призвания, как мог это проявлять Пушкин.

Замечательная особенность Пушкина: мы, люди, можем разниться по степени понимания его произведений, просто по степени знания написанного им, и тем не менее мы всегда ощущаем всего Пушкина — в каждом стихотворении, в каждой строчке он весь. Даже самые чуткие и дальновидные из пушкинских современников и позднейших, часто выдающихся критиков находили у Пушкина “лучшее” и “худшее”, го­ворили об упадке таланта в “Борисе Годунове” и равнодушно прохо­дили мимо “Повестей Белкина”.

Сейчас мы радуемся каждому пушкинскому слову, каждой фразе, им произнесенной, наслаждаемся любым письмом, им написанным. И это потому, что мы уже понимаем если не все в Пушкине, то всего Пушкина.

Любой художник вступает в жестокую схватку со временем, и если выходит победителем, то чаще всего с утратами. И нет у нас подобного Пушкину художника, на которого бы время работало так счастливо, так оплодотворяюще. С течением его значение Пушкина, насущная его для нас необходимость не только не становятся меньше, но все более воз­растают.

200-летие—какой это светлый юбилей! День рождения Пушкина — какой это праздник! На котором не может быть ни тени фальши или скуки. На котором никакое обращенное к юбиляру слово, самое гром­кое, не может помешать никакому благодарному шепоту. Праздник Пушкина. Наш праздник!