Линия «Зла» в произведениях русской литературы 90-х годов ХХ века (26471-1)

Посмотреть архив целиком

Линия «Зла» в произведениях русской литературы

90-х годов ХХ века .


( на основе критических статей , опубликованных в литературных журналах )


В настоящей работе мне бы хотелось затронуть одну из самый ярких черт , на мой взгляд , русской литературы конца ХХ века , я бы назвала ее «линией зла» или жестокости . Написание этой работы было вдохновлено статьей Алексея Варламова «Убийство» («Дружба Народов» 2000 , №11 ) и рядом критических статей из журналов «Знамя» , «Вопросы литературы» и «Новый мир» .

Российская действительность последнего десятилетия такова , что невозможно хотя бы раз не упомянуть о пролитии крови , о посягательствах на жизнь людей . В данной работе рассматривается вопрос о том , как отразилась «жестокая» российская действительность на творчество современных писателей ? Оправдывается или осуждается ими убийство ? Как они решают проблемы жизни и смерти ? И наконец , какие открытия были сделаны современными писателями ? Посмотрим на некоторые произведения последнего десятилетия ХХ века .


«Великая русская литература , чистая русская литература» можно услышать от иностранцев , читавших Толстого и Достоевского . А знают ли они какой путь прошла русская литература из XIX в XXI век ? Задумывались ли они в каких условиях приходится писать нынешним авторам ? К сожалению , а может быть это так и должно было быть , период «чистой» русской литературы оборвался Революцией 1917 года и последовавшим за ней «красным террором» . Началась новая история , новая литература . В последних строках своей гениальной поэмы «Двенадцать» Александр Блок написал :

Впереди – с кровавым флагом

И за вьюгой невидим ,

И от пули невредим ,

Нежной поступью надвьюжной ,

Снежной россыпью жемчужной ,

В белом венчике из роз –

Впереди – Исус Христос .

Блок видел будущее советской России , видел под каким знаменем она будет шагать , отказавшись от Святого . В послереволюционной литературе можно увидеть два больших лагеря : в первом - авторы , осуждающие насилие , как средство восстановления нового режима ( например , Иван Бунин ) , во втором – те , кто провозглашает террор , как единственно правильный путь к светлому будущему ( Исаак Бабель «Красная гвардия» ) . «У России и нет иного пути цивилизованного развития , как искоренение варварства варварскими средствами . «Красный угол истории» оправдывал любые средства на пути к историческому прогрессу , любые жестокости , любой произвол : гибель той или иной личности , того или иного числа людей – все это мелочи в контексте исторического целого и преследуемых целей !» 4)

В особый лагерь следует отнести Николая Островского и Алексея Толстого . Кажется , что Толстой в романе «Петр Первый» оправдывает своих коронованных героев , поет осанну русскому самодержавию , его созидательному потенциалу , чем писатель эстетизирует Зло в русской истории как конечное проявление исторического Добра и поклоняется страданию русского народа как предпосылке его грядущего , не осознанного им самим величия . Николай Островский в романе «Как закалялась сталь» обосновал «новое православие» , если угодно , по-другому коммунистическую идейность . С помощью этих изысков и новаций писатели , по мере своего таланта и творческих сил , возвышались над советской эпохой или убегали от нее . И часто получалось , что , убегая от своего времени – в будущее или прошлое , - они как раз и возвышались над своей эпохой , обретая более или менее долгую жизнь в искусстве , если уж не бессмертие . Но феномен Островского и Толстого в том , что их идеи соответственно коммунистического православия и советского самодержавия , сильно смахивают на те , революционные , «уваровские» ... 4)

В русской литературе 1-й половины XX века убийство освящалось революционной необходимостью , объяснялось классовой борьбой . Литература оправдывала человека , совершавшего убийства , потому что он плыл в «железном потоке» , плыл к единой для всего народа светлой цели . Но чем же можно объяснить такое обилие «жестоких» произведений в русской литературе конца XX века ?

После затишья в литературе 60-70-х гг. в произведениях 80-х годов , сначала скромно , начинают появляться персонажи , проливающие кровь , а в 90-х гг. почти в каждом произведении речь идет о жестокостях и смерти . Эпоха «исторических сдвигов» окончилась , построено то общество , которое было когда-то так желанно . Жизнь вошла в свое обычное русло , и теперь преступников нельзя оправдать ходом истории . Следует смотреть в их души , умы .

Преступники Достоевского , Лескова еще ходят под Богом , преступники конца XX века остались без Него . 2) Тема убийства

для нас не нова. Первое, что приходит на ум, — «Преступление и наказание» Федора Достоевского , затем рассказ Ивана Бунина «Петлистые уши» , где главный его герой , необыкновенно высо -кий «ужасный господин», патологический убийца по фамилии

Соколович , рассуждает следующим образом :

«Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости си-дит, как известно, в каждом. А есть и такие, что испытывают со-вершенно непобедимую жажду убийства, — по причинам весьма

разнообразным, например в силу атавизма или тайно накопив –

шейся ненависти к человеку, — убивают, ничуть не горячась , а

убив , не только не мучаются , как принято это говорить , а , на-против , приходят в норму, чувствуют облегчение, — пусть даже их гнев, ненависть, тайная жажда крови вылились в форму мерз-кую и жалкую. И вообще пора бросить эту сказку о муках, о совес-ти, об ужасах, будто бы преследующих убийц . Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови. Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступ-лении безо всякого наказания» .

Это было написано в 1916 году, то есть как раз накануне страшного периода братоубийственных войн, и представляло со -бой очевидную полемику с «бульварными романами» Достоевско –го . Но именно этими двумя полюсами при всей разновеликости образов Раскольникова и Соколовича и обозначается названная те- ма в новой русской литературе . Достоевским была задана мило-сердная традиция — Бунин устами и поступком своего персонажа против нее восстал . Третья линия, даже не срединная, а стоящая особняком, принадлежит Лескову. Его наделенный неизбывными жизненными силами Иван Северьяныч Флягин совершает убийст-во безвестного монашка бездумно, а если пристальнее вглядеться в авторский замысел, то по Божьему попущению. Убийство было необходимо , чтобы с героем случилось то, что с ним случилось, послужило своеобразной з а в я з к о й его жизненных странст- вий и, в конечном итоге, — спасению души, но никак не финалом. Точно так же убийство старухи-процентщицы служит завязкой и у Достоевского, и хотя странствия героев двух писателей оказы- ваются очень разными , оба они ходят под Богом и к Богу прихо-дят 2) .

Главный герой романа Вл. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени», одного из больших романов , которым завершался XX век , утверждает: «если есть бессмертие, все позво-лено» . XIX век завершался романом «Братья Карамазовы» ( «Воскре-сение» все же больше принадлежит уже к следующему столетию), грозным предупреждением нараставшему разгулу богоборческой

эйфории : «Если Бога нет , то все позволено» . Здесь, конечно, не случайная перекличка : в контрапункте этих высказываний вся суть изменившихся за сто с лишним лет основ миропонимания 7) .

Петрович не материалист, он признает существование Бо-га. Но Бог для него где-то там, за закрытыми Небесами, непонят-ная, загадочная и страшная сила (в буквальном смысле — то есть обладающая возможностью наказать ) — так всегда бывает , если отсутствует единственно возможная двусторонняя связь — любовь. Наказание подразумевается лишь внешнее, ибо с совестью герой нашего времени научился управляться уже давно — с помощью

ума. Логику Бога понять невозможно: Он может наказать за убий-ство, а может и не наказать... Связи человека с Богом и другими людьми нет: жажда покаяния — лишь признак слабости 7) .

Первым после затишья 60-70-х годов оказался Виктор Ас –тафьев , опубликовавший в 1987 году едва ли не лучший из своих рассказов — пронзительную, горестную «Людочку». Там не бы-ло еще выстрела, не было, как сказал бы маканинский Петрович, удара, но убийство состоялось. Вернее, не убийство, но праведная расправа , святая месть сильного и волевого человека подонку за поруганную человеческую жизнь . Болевой шок , обрушенный в этом рассказе на читателя, был столь велик, что невольно забы -валась одна вещь : в противовес русской традиции всегда и во

всем входить в обстоятельства каждой человеческой жизни , да-же самой мерзкой (например, Ставрогина, особенно если считать ставрогинский грех в романе «Бесы» бывшим, Федьки-каторжника или того же бунинского Соколовича) , Астафьев в образе «пороч - ного, с раннего детства задроченного» насильника Стрекача вывел нелюдя, который в буквальном смысле не имеет права на сущес-твование. А точнее, даже не создал, не придумал, не обобщил, но увидел и обозначил хорошо узнаваемый тип, достойный именно той страшной смерти в кипящей адской воде , которая и была ему автором уготована .

Выстрел появился позднее — у Леонида Бородина в «Бо - жеполье» . Он прозвучал даже не как месть оскорбленной женщи-ны за ею обманутого, но не ею преданного мужа, а как своеобраз- ное покаяние перед ним . Важно то, что в обоих случаях писатели не то чтобы морально оправдывают убийство (вопрос об оправда-нии ими не ставится) , а то , что для их персонажей это единст- венное возможное действие , неподсудный поступок настоящих людей . Астафьев и Бородин ставят выстрелом или справедли - вой расправой т о ч к у в своих произведениях, вынося все мета-физические вопросы за скобки , утверждая таким образом победу добра над злом , справедливости над несправедливостью и даже не проверяя свою идею на прочность, ибо она для них аксиома, доказывать которую нет нужды 2) .


Случайные файлы

Файл
116666.rtf
176502.rtf
96443.rtf
35253.rtf
pr1.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.