Трагедия и надежды поколения 30-х годов (21065-1)

Посмотреть архив целиком

Трагедия и надежды поколения 30-х годов

А. Солженицын, В. Шаламов, В. Гроссман, Ю. Домбровский

Есть выражение, принадлежащее писателю Виталию Семину: "Страдания памяти". Смысл его в том, что забыть можно только те события, которые получают удовлетворительное объяснение. К тому же, что остается непонятным, память возвращается постоянно. Это подтверждается потоком лагерной литературы, публикациями воспоминаний, очерков, посвященных трагическим тридцатым. Ценность этой литературы в том, что она смело пробивалась к глубинам правды, развеивая миф о счастливом, светлом коммунистическом будущем, которое строилось на насилии, репрессиях, расправах с инакомыслящими. Такие произведения, как "Архипелаг ГУЛАГ" А. Солженицына, "Колымские рассказы" В. Шаламова, "Жизнь и судьба" В. Гроссмана, "Хранитель древностей", "Факультет ненужных вещей" Ю. Домбровского, освещали события 30-х годов с точки зрения здравого смысла, вступающей в противоречие с генеральной линией правящей партии. Такая "еретическая" литература подрывала основы тоталитаризма, который не мог существовать без постоянных уверений в своем монопольном праве на истину, без обожествления единственно возможного вождя, ведущего народ по единственному предначертанному пути. Ниспровергая ложные идолы, писатели способствовали формированию духовно самостоятельной личности, возврату вечных общечеловеческих ценностей. Они рассказывают горькую правду о времени в расчете на то, что читатель самостоятельно осознает несостоятельность мифа о "самой свободной и справедливой" стране социализма.

Первое место в ряду ярких, правдивых произведений о нашем трагическом прошлом, безусловно, занимает книга А. И. Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ". Ее значение не ограничивается литературными рамками, она раздвигает наши духовные горизонты в целом, помогает освоению нового идейно-художественного мира. Еще в статье 1969 года, посвященной А. Д. Сахарову, Солженицын предвидел, что наступит "обратный переход, ожидающий нашу страну, — возврат дыхания и сознания, переход от молчания к свободной речи". И далее Солженицын пишет: "Трудно возвращается к нам свободная мысль, трудно привыкнуть к ней сразу сполна и со всего горька. Называть вслух пороки нашего строя и нашей страны робко кажется грехом против патриотизма". Этот удивительно точный прогноз основан на глубоком понимании людей и на знании писателем нашей истории. "Архипелаг ГУЛАГ" — книга, которая еще долго будет оставаться актуальной — даже и в те времена, когда Архипелаг отдалится от нас в "синь веков". "В этом — и книга моя: не памфлет, но зов к раскаянию", — сказал однажды Солженицын. Самое заветное произведение писателя стало книгой легендарной, "глубинной". Это великая антитоталитарная книга, утверждающая внутреннюю, духовную свободу. Солженицын не раз подчеркивал главенство внутренней свободы над свободой внешней. Вся его жизнь и все его творчество стали подтверждением тому. Главное в "Архипелаге ГУЛАГ" — это внутренняя взаимосвязь правды, свободы и веры. В одном из интервью 1975 года Солженицын сказал: "... говорить правду — это значит возрождать свободу. Не считаясь ни с давлением, ни с интересами, ни с людьми".

Тематика "Архипелага ГУЛАГ" широка и разнообразна. Это и красный террор гражданской войны, и сплошная коллективизация. Великий Перелом русского хребта, и "наши смердящие 30-е годы". Сюда входит все, начиная с помпезной лжи официального, пропагандистского искусства и кончая пыточными застенками и "гаранинскими расстрелами" на Колыме. Каждый пункт этого обвинительного списка тяжек, он не может оставить равнодушным. Но эта книга — произведение великого русского писателя, а не обвинительная речь великого прокурора. И тем не менее пафос обличения достигает в ней такой высоты, какой русская литература до Солженицына еще не знала. По признанию писателя, эту книгу непостижимо было бы создать одному человеку. Она стала общим памятником всем замученным и убитым. 11 лет, проведенные Солженицыным на Архипелаге ГУЛАГ, дают ему право писать от лица тех мучеников, кто разделил с ним судьбу узника ГУЛАГа. Арест — это обязательный этап, который становится для человека страшным душевным потрясением, разом выламывающим его из привычной нормальной жизни. Арест — "это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим", — пишет Солженицын в начале своей документальной летописи страданий и преступлений. Подобно ученому-исследователю, писатель дает собственную классификацию арестов, среди которых выделяются арест "традиционный", "ночной", "дневной". Это целая наука, направленная на то, чтобы сразу вызвать у жертвы ощущение обреченности, беспомощности, которые помогут истязателям до конца сломить ее сопротивление при прохождении последующих столь же традиционных процедур: следствия, допросов, суда, отправления в страну ГУЛАГ. В главе "Следствие" Солженицын решительно опровергает устоявшееся мнение о том, что репрессии в нашей стране развернулись в основном в 1937 году. Писатель считает, что кровавый террор против народа начался гораздо раньше. Он ссылается на свидетельство Дзержинского 1920 года о том, что в ЧК "часто дается ход клеветническим заявлениям". Уже в 1919 году главным следовательским приемом был наган на столе. Солженицын приводит воспоминания заключенной о 1921 годе, которая рассказывает, что никто, кроме единственной эсерки, не знал своей вины. То же подтверждают рассказы о рязанском ГПУ 1930 года: "Сплошное ощущение, что все сидят ни за что". Ночные допросы широко практиковались еще в 1921 году. Пробковые камеры, где "нет воздуха и еще поджаривают", использовались на Лубянке в 1926 году. Единственное различие между тем, как проводилось следствие до 1938 года и после, Солженицын видит в том, что до этого года для применения пыток требовалось какое-то оформление, разрешение, а в 1937—1938 годах насилия и пытки были разрешены следователю неограниченно. Имитируя внешнее соблюдение законности процедуры следствий, фабриковали ложные обвинения, фальшивые улики, но, главное, добивались "чистосердечного признания", ибо оно было главным, а часто и единственным основанием для вынесения приговора.

С детальной обстоятельностью перечисляет Солженицын "психические" методы, которые призваны были сломить волю и личность арестанта, не оставляя следов на его теле. Каждый перечисленный следовательский прием писатель снабжает комментарием. "Начнем с самых ночей. Почему это ночью происходит все главное обламывание душ? Потому что ночью, вырванный изо сна (даже еще не истязаемый бессонницей), арестант не может быть уравновешен и трезв по-дневному, он податливей". В числе "методов", приведенных Солженицыным, и "убеждение в искреннем тоне", и "грубая брань", и унижение, и запугивание, и ложь, и "игра на привязанности к близким" — вся богатая палитра приемов, изобретенных для того, чтобы арестованный признался в несуществующей вине и пополнил население страшной страны ГУЛАГ. "Поезд тронется — и сотня стиснутых арестантских судеб, измученных сердец, понесется по тем же змеистым рельсам, за тем же дымом, мимо тех же полей, столбов и стогов, и даже на несколько секунд раньше вас — но за вашими стеклами в воздухе еще меньше останется следов от промелькнувшего горя, чем от пальцев на воде".

Жестокая и правдивая книга Солженицына — это призыв услышать стоны невинных людей, жизни которых были принесены в жертву тоталитарной системе; почувствовать человеческую боль, ощутить ужас и раскаяние за то, что великий Архипелаг "простоял среди нас 50 лет незамеченный". "И если мы теперь жаждем — перейти наконец в общество справедливое, чистое, честное — то каким же иным путем, как не избавясь от груза нашего прошлого, и только путем раскаяния, ибо виновны все и замараны все? Социально-экономическими преобразованиями, даже самыми мудрыми и угаданными, не перестроить царство всеобщей лжи в царство всеобщей правды: кубики не те". К этим пророческим словам великого русского писателя стоит прислушаться.

Подобно острию ножа вспарывают действительность "Колымские рассказы" В. Шаламова. Сам писатель считал каждый свой рассказ "пощечиной по сталинизму". Может быть, поэтому скупые, лаконичные фразы "новой прозы" Шаламова стали короткими и звонкими, как пощечина. "Каждый мой рассказ — это абсолютная достоверность. Это достоверность документа", — писал В. Шаламов И. П. Сиротинской в 1971 году. Простые, лишенные всяких литературных красот рассказы писателя спокойно, без эмоций повествуют о запредельном человеческом аду лагерей. Они как бы заранее переносят человека в загробный мир, стирая грань между жизнью и смертью. Оттуда обычно не возвращаются. Но Шаламову посчастливилось вернуться, чтобы поведать людям жуткую правду о жизни в рукотворном аду. В черновых записях 70-х годов есть такие высказывания: "Я не верю в литературу. Не верю в ее возможность по исправлению человека. Опыт гуманистической литературы привел к кровавым казням двадцатого столетия перед моими глазами. Я не верю в возможность что-нибудь предупредить, избавить от повторения. История повторяется. И любой расстрел 37-го года может быть повторен". Почему же Шаламов упорно писал и писал о своем лагерном опыте, преодолевая тяжелейшие болезни, усталость и отчаяние от того, что почти ничего из написанного им не печатается? И все-таки продолжал писать, хотя сам же неоднократно подчеркивал, что лагерь — отрицательный опыт для человека: "...человек не должен даже слышать о нем". Наверное, дело в том, что писатель ощущал нравственную ответственность, которая для поэта обязательна.


Случайные файлы

Файл
81211.rtf
99207.rtf
95907.rtf
112849.rtf
92579.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.