О перспективах социолингвистических исследований в русистике (19079-1)

Посмотреть архив целиком

О ПЕРСПЕКТИВАХ СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ В РУСИСТИКЕ

Вопреки известному тезису У. Лабова о единстве социолингвистики (Лабов, 1976), в этой сравнительно молодой языковедческой дисциплине отчетливо выделяются национально ориентированные направления исследований. Это обстоятельство связано с тем, что в каждой стране и, более узко, в каждой этно-социальной общности складываются своеобразные условия функционирования языка (или языков), и на первый план выдвигаются такие проблемы, которые актуальны для данной национальной общности (или многонациональной, но характеризующейся единством социально-экономической и политической жизни). Естественно, что социолингвисты, либо принадлежащие к этой области, либо изучающие ее "извне", акцентируют свое исследовательское внимание именно на этих актуальных проблемах, оставляя в тени другие.

Примеры такого состояния социолингвистики многочисленны. Так, в США интенсивно изучаются вопросы, связанные с Black English, его соотношением со стандартным American English, обучением негритянских детей литературным формам языка, а также процессы языковой интеграции выходцев из Мексики, Пуэрто-Рико и других неанглоязычных регионов. В Германии и Франции в последние десятилетия обострился вопрос о рабочих-иммигрантах, в частности, об их языковой адаптации, и этому посвящены многие исследования немецких и французских социолингвистов (см. об этом в работах У. Лабова, Р. Фейсолда, Дж. Фишмана, Дж. Гамперца, Д. Хаймса, Н. Диттмара, У. Аммона и др.; см. также содержательный обзор проблем, связанных с национально-языковыми меньшинствами в странах Западной Европы, - в Lüdi 1990).

В большинстве стран Африки на первом плане по значимости стоят вопросы языкового строительства: выбор языка или диалекта, который мог бы претендовать на статус государственного языка (или языка межнационального общения), разработка письменностей, функциональное и ситуативное соотношение разных языков и диалектов и т.п. (см. об этом Виноградов, Коваль, Порхомовский 1984).

Похожая картина - в отечественной социолингвистике. Многочисленные работы 20-х годов, посвященные языковым изменениям после революции 1917 года, имели четко ориентированный "русистский" уклон, так как именно в русском языке происходили наиболее характерные и при этом социально обусловленные перемены (см. работы Е.Д. Поливанова, А.М. Селищева, Г.О. Винокура и др.).

К концу 30-х годов интерес к социолингвистической проблематике в русском языкознании угасает, а наметившееся в конце 50-х - начале 60-х годов возобновление этого интереса сопровождается несколько иной ориентацией социолингвистических исследований: в центр внимания выдвигаются процессы двуязычия и многоязычия как весьма характерные для такого многонационального государства, как СССР. При этом начинает преобладать так наз. макросоциолингвистика, то есть изучение больших социальных общностей, обслуживаемых одним или несколькими языками, а языковые и коммуникативные процессы, происходящие в "микрообщностях" (семье, игровых и производственных группах и т.п.), почти не исследуются.

В рамках макроподхода русский язык изучается главным образом как средство межнационального общения, но несмотря на большое число работ, посвященных этой его функции (обзор их см. в Бахнян, 1984), многие вопросы существования русского языка в иноязычном окружении остаются актуальными и недостаточно исследованными (в частности, вопросы, связанные с характером варьирования языковых средств, обусловленного целым комплексом собственно лингвистических, психологических, социальных, национальных и т.п. факторов).

Функционирование русского языка на территории его исконного распространение и в различных слоях и группах природных его носителей также обусловлено не только внутренними языковыми закономерностями, но и в той или иной степени внешними факторами. Изучение этих факторов, характера их воздействия на языковые процессы и отношения, выявление специфики социальной обусловленности современного функционирования русского языка (в отличие от предшествующих этапов его развития) - как кажется, одна из актуальных задач "социорусистики".

Было бы, разумеется, неверным считать, что в этом направлении ничего не делается: достаточно упомянуть монографию "Русский язык и советское общество" (1968) и идейно связанные с нею сборники работ о развитии - в современном социальном контексте - фонетики, грамматики, лексики и стилистики русского языка (см. Развитие 1963, 1964, 1965, 1966а, 1966б, 1968, 1971, 1975, а также Социально-лингвистические исследования 1976), серию работ по русской разговорной речи, выполненных под руководством Е.А. Земской, исследования ученых Саратовского университета, посвященные анализу отношений между языком и обществом (см. Язык и общество 1967, 1970, 1974, 1977 и др.), а также современному состоянию территориальных говоров (Баранникова, 1967 и др.), разговорной речи (Сиротинина, 1974 и др.), и ряд иных работ.

Однако в этой статье я хочу остановиться не на итогах социолингвистического изучения русского языка, а на еще не решенных вопросах, на таких направлениях исследования, которые, как кажется, находятся в зачаточном состоянии.

Естественно, что предлагаемые заметки не претендуют на то, чтобы служить программой изучения современного русского языка под социальным углом зрения: я хочу лишь обратить внимание на некоторые проблемы, представляющиеся актуальными в контексте функционирования и развития современного русского языка.

1. Традиционно одним из центральных объектов социолингвистики признается социальная дифференциация языка (см., например, Жирмунский,, 1969, 14). Можно ли считать, что социальная дифференциация современного русского языка изучена в достаточной степени?

Большая часть работ, посвященных этой проблеме, скорее констатирует наличие разных подсистем в национальном русском языке, нежели детально описывает каждую из них (см., например, Городское просторечие, 1984, Разновидности, 1988, Крысин, 1989б). Давая по существу "дифференциальное" описание социального расслоения русского языка, то есть обращая внимание прежде всего на то, чем одна подсистема отличается от других, авторы этих работ не задаются целью изучить каждую такую подсистему с точки зрения набора присущих ей средств, их структурных и функциональных характеристик, коммуникативных условий использования этих средств в общении, механизмов социально и ситуативно обусловленного переключения (в процессе коммуникации) с данной подсистемы на другую и т.п., то есть описать полнокровную жизнь подсистем (а не только их статус среди других форм существования русского языка [1].

Естественно, что достижение такой цели невозможно без широкого обследования носителей и "использователей" различных подсистем, обеспечивающего получение достаточно надежного и репрезентативного материала. В подобном углубленном социолингвистически ориентированном изучении нуждаются прежде всего местные говоры и городское просторечие (в частности, стремительно исчезающее московское), которые в современных условиях размываются нивелирующим воздействием на них литературного языка и теряют свою целостность (именно как подсистемы), но которые в коммуникативном отношении еще активны.

Коммуникативно значимыми являются также профессионально и социально ограниченные подсистемы - профессиональные "языки" и социально-групповые жаргоны. Между тем, первые изучаются слабо (хорошо известные работы В.Д. Бондалетова посвящены исследованию профессиональных "языков" прошлого - конца 19 - начала 20 вв.), а среди вторых особым вниманием исследователей пользуется главным образом молодежный жаргон, да и то преимущественно с точки зрения специфики его средств (см., например, Копыленко, 1976, Борисова-Лукашанец, 1982 и нек. др.), и русское воровское арго, существовавшее на рубеже прошлого и нынешнего веков (см. Грачев, 1986).

В то же время характерные для современного состояния русского языка социально обусловленные его разновидности почти не изучаются. Я имею в виду, например, тюремно-лагерный жаргон. Он лишь частично унаследовал средства традиционного воровского арго, большая же часть его средств своеобразна (за счет внутреннего словообразования, специфических метафорических переосмыслений, многочисленных заимствований и т.п.). Кроме того, тюремно-лагерный жаргон, по сравнению с воровским арго, необычайно расширил социальные границы своего функционирования: прошедшие через сталинские лагеря представители самых разных социальных слоев и групп (инженеры, военные, крестьяне, студенты, врачи, поэты, журналисты и др.), составлявшие значительную часть русскоговорящего общества, в той или иной мере не только соприкасались с этим жаргоном, но и активно пользовались им. Более того, тюремно-лагерный жаргон оказал значительное влияние на другие подсистемы русского языка - просторечие, устную интеллигентскую речь, элементы его употребительны в публицистике и других стилистических разновидностях литературного языка (ср. слова типа доходяга, туфта, бадяга, темнить, обороты типа качать права, на цирлах, откинуть копыта, выйти боком, активизацию в литературном языке некоторых словообразовательных моделей, раньше малохарактерных и лексически ограниченных: ср. модель образования прилагательных типа по-быстрому, по-честному, по-тихому и т.п.).

Для современного состояния русского языка весьма характерны также языковые особенности различных "гешефтгрупп" - типа фарцовщиков, проституток, мафиози и т.п. - и групп людей, объединяющихся по общности интересов, хобби: туристов, болельщиков, коллекционеров и др. (ср. лошадь в значении "одна лошадиная сила" - в речи автомобилистов, банка в значении "гол" - в речи футбольных болельщиков, кукла в значении "фальшивый или подмененный предмет; подставное лицо" - в речи браконьеров и т.п.).


Случайные файлы

Файл
mythkem.doc
104443.rtf
143702.doc
103183.rtf
15970-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.