Из комментариев к «Евгению Онегину» (12907-1)

Посмотреть архив целиком

Из комментариев к «Евгению Онегину»

Эдуард Безносов

I. Державинский мотив в романе

В первой главе романа обращает на себя внимание устойчивая характеристика времяпрепровождения главного героя, превращающаяся в лейтмотив его образа:

Всё, что в Париже вкус голодный,

Полезный промысел избрав,

Изобретает для забав,

Для роскоши, для неги модной, —

Всё украшало кабинет

Философа в осьмнадцать лет.

Оборот этот — “для роскоши, для неги модной”, — повторяется в строфе XXXVI:

Но шумом бала утомленный

И утро в полночь обратя,

Спокойно спит в тени блаженной

Забав и роскоши дитя.

К сожалению, этот словесно-образный мотив выпал из внимания комментаторов романа, а между тем он представляется очень важным не только в плане социокультурной или психологической характеристики героя, но и в плане общефилософского содержания романа. Авторская характеристика героя как дитяти забав и роскоши, а также упоминание неги, без сомнения, призваны вызвать в памяти первый стих пятой строфы одного из самых знаменитых стихотворений Г.Р.Державина «На смерть князя Мещерского»:

Сын роскоши, прохлад и нег,

Куда, Мещерской! ты сокрылся?

Отдалённую реминисценцию ещё одного стиха из этого же стихотворения можно увидеть в строчках:

Но, прилетев в деревню дяди,

Его нашёл уж на столе,

Как дань готовую земле, —

напоминающих использованный Пушкиным в качестве эпиграфа к IV главе «Дубровского» стих из державинской оды:

Где стол был яств, там гроб стоит...

Всё это свидетельствует о том, что ода Державина была активным фактором художественного сознания Пушкина, что он обратился к ней целенаправленно, ища в её мотивах основы художественного строя своего романа.

Общеизвестно, что это стихотворение Державина — произведение прежде всего философское, трактующее одну из важнейших онтологических тем, тему смерти, причём трагическое звучание стихотворения обусловлено мучительными раздумьями лирического героя о необъяснимой загадке смерти и её неизбежности, разрешающимися горацианскими мотивами приверженности “золотой середине”, если и не отменяющими неизбывный трагизм бытия, то по крайней мере сглаживающими остроту его восприятия.

Но и в пушкинском романе мы тоже находим это контрастное объединение: “праздник жизни” и “смерть”, и, следовательно, мотив роскоши и неги, вводимый автором уже на самом начальном этапе повествования, тоже оказывается сопряжённым с темой смерти посредством этих реминисценций из Державина. Но очень важно, что тема смерти будет связана не только и не столько с образом покойного дядюшки Онегина, но и с образом самого главного героя. В связи с этим можно понимать и онегинское разочарование в жизни как данное Пушкиным отнюдь не безоценочно. С этой точки зрения соответствующую смысловую нагрузку приобретают и нейтральные на первый взгляд стихи: “…утро в полночь обратя // Спокойно спит в тени блаженной...”, предшествующие называнию Онегина дитятей “забав и роскоши”. В таком смысловом поле он автоматически начинает вызывать в сознании читателя ассоциации со “страной теней”, “блаженным Элизием”, то есть со страной мёртвых, каким и рисуется в первой главе Петербург, где пребывает герой. Таким образом, однообразие и пестрота петербургской жизни приобретают в романе значение мертвенности не только в метафорическом, но и в метафизическом смысле. Заметим в связи с этим и становящееся многозначительным, перерастающим лишь бытовой смысл выражение “утро в полночь обратя…”, то есть в переносном смысле — претворя свет во тьму.

В дальнейшем тема смерти будет усилена во второй главе в рассказе о родителях Татьяны и к тому же усугублена шекспировскими мотивами: цитата из трагедии «Гамлет», вложенная в уста Ленского при посещении им “соседа памятника смиренного”. При этом контрастное построение образа будет сохранено Пушкиным в форме резкого перехода от иронической интонации рассказа о стариках Лариных к взволнованно-патетической — в лирическом отступлении, занимающем строфу XXXIX.

И далее эта тема будет присутствовать в романе уже в связи с образом погибающего от руки Онегина Ленского. Характерно, что в четвёртой главе романа в рассказе о времяпрепровождении Онегина в деревне летом Пушкин напишет:

Вот жизнь Онегина святая;

И нечувствительно он ей

Предался, красных летних дней

В беспечной неге не считая...

Но в этом контексте образы времён года имеют не только буквальное, но и метафорическое значение: весна означает расцвет, юность, осень — увядание, зима — смерть. И таким образом осуществляется тот самый принцип романа, в соответствии с которым автор смотрит на явления одновременно с разных точек зрения, создавая образ жизни, не соответствующий никакому литературному жанру и не исчерпывающейся никаким однозначным определением, о чём замечательно писал Ю.М.Лотман.

Так, можем мы сказать, самые на первый взгляд однозначные эпитеты в романе, такие как роскошь, нега (в данном случае под эпитетом я понимаю разновидность тропа, то есть художественное, а не просто грамматическое определение), оказываются подспудно связанными с глубинным его философским содержанием.

II. Об одной подспудной теме в романе

В первой главе романа не раз раздаётся державинский “глагол времён, металла звон...”, то есть бой часов, правда принявший вполне обыденный облик и звук карманного брегета:

XV

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

XVII

Ещё бокалов жажда просит

Залить горячий жир котлет,

Но звон брегета им доносит,

Что новый начался балет.

Брегет здесь становится силой, управляющей действиями героя: он обедает не тогда, когда чувствует аппетит, а тогда, когда часы указывают, что пришла пора этого занятия. Точно так же он прекращает трапезу не тогда, когда утоляет голод и жажду, а когда те же часы оповещают о начале другого занятия. Справедливо пишет об этом В.С.Непомнящий: “Эхо брегета, возвестившего сначала обед, а потом балет, звучит на всём протяжении онегинского дня, мёртвый механизм управляет всей жизнью героя...” (НепомнящийВ.С. Поэзия и судьба. М., 1987. С.332).

Однако думаю, что значение этого образа шире и выясняется в полном своём объёме при сопоставлении со стихами из пятой главы романа, описывающей праздник в доме Лариных:

XXXVI

...Люблю я час

Определять обедом, чаем

И ужином. Мы время знаем

В деревне без больших сует:

Желудокверный наш брегет...

В таком контексте простой предметный образ часов становится своеобразным знаком некоей культуры, в данном случае культуры городской, и уже — петербургской, предстающей с явно отрицательной оценкой повествователя, в то время как культура деревенская оценивается безусловно положительно и противопоставляется городской по признаку естественная/механическая. Это предпочтение проявляется и в разнице эмоционального тона, в каком повествуется о городской и деревенской жизни героя, и в прямых оценках его образа жизни в городе (Петербурге) и в деревне. Так, скажем, в первой главе петербургская жизнь характеризуется с помощью оксюморона “однообразна и пестра”, причём акцентируется именно механическая повторяемость событий, их неотменимость, подчиняющая себе человека, делающая его автоматом: “завтра то же, что вчера”. В четвёртой главе при описании распорядка деревенской жизни Онегина Пушкин, сохраняя общий перечислительный принцип рассказа о его ежедневных занятиях, даст их в совершенно ином эмоциональном ключе, который соответствует их положительной оценке:

XXXVI. XXXVII

А что ж Онегин? Кстати, братья!

Терпенья вашего прошу:

Его вседневные занятья

Я вам подробно опишу.

Онегин жил анахоретом;

В седьмом часу вставал он летом

И отправлялся налегке

К бегущей под горой реке;

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал,

Плохой журнал перебирая,

И одевался...

XXXVIII. XXXIX

Прогулки, чтенье, сон глубокий,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая;

И нечувствительно он ей

Предался, красных летних дней

В беспечной неге не считая,

Забыв и город, и друзей,

И скуку праздничных затей.

Вновь сталкиваемся мы с упоминанием о “беспечной неге”, но, даже несмотря на ироничность замечания о “святой жизни” героя, мы чувствуем иное смысловое наполнение слова “нега”, связанное не с сибаритством, а с простым наслаждением естественной жизнью. И это противопоставление будет доведено до предела в лирическом отступлении в финале шестой главы. Прощаясь с молодостью, оглядываясь на прожитую жизнь, Пушкин представляет её прежде всего как жизнь естественную, деревенскую, в то время как грядущая жизнь рисуется именно в городском обличии:

XLVI

Дай оглянусь. Простите ж, сени,

Где дни мои текли в глуши,

Исполнены страстей и лени

И снов задумчивой души.

А ты, младое вдохновенье,

Волнуй моё воображенье,

Дремоту сердца оживляй,

В мой угол чаще прилетай,

Не дай остыть душе поэта,

Ожесточиться, очерстветь

И наконец окаменеть

В мертвящем упоенье света,

В сём омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья!

Более того, эти заключительные стихи шестой главы Пушкин сопроводил примечанием, в котором привёл первоначальную редакцию финала, где городская тема была проявлена гораздо отчётливее:


Случайные файлы

Файл
30939-1.rtf
169347.rtf
96784.rtf
16495.rtf
143413.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.