Сталин и фольклор (12807-1)

Посмотреть архив целиком

Сталин и фольклор

Сергей Алпатов

Из кабинета музыки своей родной школы я вынес несколько сильных впечатлений, два из которых имеют непосредственное отношение к предмету настоящего разговора. Первое впечатление принадлежит классу шестому (на старый счёт), когда под диктовку писали: “Мы шли под грохот канонады...”, декламировали по строфам парта за партой: “...с весёлым другом барабаном, с огнём большевистским в груди!” и, наконец, распевали хором: “Погиб наш юный барабанщик, но песня о нём не умрёт!” Ни с того ни с сего на одном из уроков наш музыкант сам начал петь, но совсем иное: “Ребята, надо верить в чудеса...” И так это было пронзительно и задушевно, что я, преодолев робость и смущение, попросил списать слова и после урока вдохновенно копировал из тетрадочки: “...над бухтой, где отважный Грей нашёл свою Ассоль...” и так далее.

Другое впечатление принадлежит, очевидно, выпускному десятому классу. Тот же кабинет. Тот же скрип и запах линолеума. Но уже свежий ветер перестройки. Уже мы прошли по истории XX съезд и разоблачение культа личности, а на обществоведении штудируем материалы XXII съезда. И уже понятно, что “Ассоль” — это не только мои субъективные пристрастия, но и общечеловеческие ценности, а “юный барабанщик” — вроде как уже нет. И в этой музыкально-идеологической какофонии листаю одиноко брошенный в шкафу песенник тридцатилетней давности, на первой странице которого:

Там, где кедры шумят исполины,

Где могучие реки текут,

Там о Сталине мудром былины

У костра лесорубы поют...

Цитирую по памяти, так прочно засел в ней этот шедевр.

То, что текст пародировал сам себя, было очевидно. Перед мысленным взором так и стояла картинка: в короткие минуты отдыха ударные кадры Севлага — артисты больших и малых академических театров — поют былины собственного сочинения о мудром решении, круто изменившем их творческие биографии. Но одновременно вставал вопрос: сознавал автор процитированного текста трагическую иронию создаваемого образа или он был неизменно и искренне серьёзен?

Тот школьный вопрос можно переформулировать сегодня, когда я знаком не с одним сборником стихов такого рода («Сталин в песнях народов СССР», «Стихи и песни народов Востока о Сталине», «Сталинская конституция в поэзии народов СССР» и тому подобное). Что это — ремесленные поделки, серийные кирпичики в нерукотворный мавзолей (подобный египетским пирамидам, возводившимся заранее, ещё при жизни фараона)? Или всё-таки были не только искренние по намерениям, но и творческие по воплощению, и ценные по результатам попытки увековечить образ вождя народов?

В поисках ответа на поставленный вопрос возьмём произведения, принадлежащие не профессиональным авторам, а носителям живой фольклорной традиции, и рассмотрим тексты трёх родов: прозаические рассказы, эпические песни и лирику.

Фольклорная проза об исторических лицах существует в трёх жанровых формах: предания, сказки и анекдоты. Народные предания о царях, военачальниках, удалых атаманах объединяет одно общее свойство: деятельность видного исторического лица, популярного народного героя обязательно приурочена к конкретной местности — кургану, речному обрыву, лесной дороге, деревне, в которой живёт рассказчик. Сюжет рассказа ограничивается изложением одного-единственного факта проезда, остановки, встречи, разговора исторического лица с кем-то из местных жителей. Памятью о случившемся остаётся не только устное предание, но и материальный след, обычай, изменившееся название места:

Деревня Вянга была. Когда камзол украли у Петра, он сказал:

Ну! Вы — тигры!

Вот и переименовали её: Вытегра стала на месте Вянги”.

Другой вариант:

Вот ПётрI, значит, отдыхал, уснул на воде, отдыхал и разделся, понимаешь? — у него это камзол вытянули, украли. А он не стал ни разыскивать, ни наказывать никого, а дал команду отлить чугунную медаль и написал на этой медали, что: «Вытегоры-воры, камзольники». И медаль эту в часовенке повесил. Уж вся надпись слиняла, как я её видел...”

Новеллистические сказки углубляют коллизию случайной встречи царя с его подданными, насыщают её авантюрно-психологическими подробностями, обогащают социально-нравственными суждениями. Таковы сюжеты о солдате, спасающем царя от разбойников, о беспечальном монастыре, о справедливых царских судах, о мудром крестьянине, сумевшем “потеребить гусей с Руси”:

Не в каком месте крестьянин рубил дрова. Вдруг прибыл к нему неизвестной незнамой человек и говорит: «Бог-помощь тебе, человек доброй! Скажи-ко, не солги, по много-ли заработываешь деньгами на этих дровах и куды жо ты эте деньги деваешь? Тоже я, по крайней мере, худо-не корысно, буду вам царь, и это нужно узнать царю».

Мужик ошарашился, испужался и перед царём извинился, что не знал, не ведал ево, а заработывает он в день по три полтины: «перву полтину заёмку плачу, а втору взаймы даю, третья-жо — так уходит». «Как так? — спрашивает опять ево царь, — кому-жо ты отдаёшь заёмную полтину?» — «Вашо царско величество! Тоже меня кормил отец с матерью, то первой полтиной я их теперь откармливаю, значит — займы плачу; другой полтиной кормлю моих ребятишек-детишек, значит, на них в займы держу, а оне, после, меня станут откармливать, отплачивать». «Как-жо, — спрашивает царь, — третья полтина так уходит?» — «А третью полтину даю писаришкам да господам...» — «На что-жо оне берут с вас эте деньги?» — «Ну, кто их знает, на что оне берут, как оне живут не по нашему, да и не по вашему, царь».

За тем царь простился с дроворубом, сказал ему: «Спасибо тебе, мужичок! Смотри-жо, прилетит к тебе 100 гусей, то потеребить через перышко их умей». Сказал это царь и уехал во своё место, где он жил, и даёт там своему совету знать, штобы съехались все ево должностные князья и бояра и думные дьяки и што де будут оне тамо ево думу думать.

Собрались в назначенно время князи, бояра и дьяки во дворец к царю и загадал он им те загадки, што слышал сам от дроворуба, велел отгадать их и через трои сутки опять явиться.

Главные бояра, 100 человек, скорым успехом тотчас садятся все на лошадей и отправляются в ту же сторону, из коей приехал царь, и наталкиваются там на тово-жо мужика, што рубил дрова: «Бог-помощь тибе трудиться, человек доброй! Скажи-ко ты нам про твою загадку, котору ты царю загадал?» — «Ладно, я, господа чесные, подумаю; только загадки мои будут вам стоить дорого». — «Об этом, братец, слова нет, хошь сейчас деньги вынем». Сами вынули между тем деньги и выдали их мужику, а он обсказал свои загадки.

Поехали потом бояра все к царю прямо и по сказанному, как по писаному, разгадали ему загадки. Распустил их царь по домам живых и здоровых; по мужика послал он гонца, вытребовал ево к сибе и спросил: «Што, дроворубушко, каково потеребил гусей?» — «Взял, вашо царско величество, я с них по 3 тысячьки с носу». — «Ну вот, братец, ты теперь и узнал, куда девают деньги писаришки да господа»”.

Приведённые предания о ПетреI и сказка об Иване Грозном хорошо отражают фольклорный идеал государя: он видится великим, но одновременно и близким к народу, грозным, но непременно справедливым, испытывающим подданных нелицеприятно, но всегда остроумно.

В свою очередь анекдоты об исторических лицах, вырастающие на жанровых традициях преданий и сказок, извлекают из толщи монотонной повседневной жизни острые социальные коллизии, шаржированно передают типичные черты эпохи, общества и его вождей.

Поразительно, что практически ни в одной из приведённых выше жанровых позиций (предание, сказка, анекдот) мы не встретим образ Сталина как самостоятельную фигуру. Ни в роли демиурга, лично обустраивающего конкретное место, ни в роли путешественника, incognito изучающего нужды своего народа, ни в роли справедливого судьи в фольклорной исторической памяти он не остался (в отличие, скажем, от Ленина с уже фольклоризованными сюжетами преданий и анекдотов про “человека с ружьём”, “ходоков в Смольном”, “митинг на Путиловском”, “ёлку в Сокольниках” и так далее). Даже в обширном корпусе анекдотов советской эпохи образ Сталина оказывается одним из промежуточных звеньев в длинной веренице “генеральных секретарей”.

Показательно, что именование городов, заводов, станций метро в честь вождей и иных деятелей советской истории также лишь поверхностно соответствовало механизмам фольклорной памяти. Более того, бесконечные перемены названий порождали в результате откровенно комический эффект. Так, в начале 1980-х годов жительница села Красновидово рассказывала собирателю: “Ехала Екатерина в Крым и остановилась у нас здесь на кургане обедать. Поглядела кругом и говорит: «Какой красивый вид! Пусть это место так и называется: колхоз имени Горького»”.

Даже в народных воспоминаниях о Великой Отечественной войне, где любая фигура, попадающая в фокус исторической памяти, запечатлевается выразительно, образ Сталина выглядит схематичным и второстепенным. Вот, к примеру, рассказ ветерана войны, донского казака:

Жуков четырежды раз Герой Советского Союза. Вот я тебе докажу.

Немец к Москве подошёл. Сталин собирает Ставку, спрашивает: «Кто будет защищать Москву?» Жуков говорит: «Я буду защищать Москву!» Сталин говорит: «А как ты будешь защищать?» — «А так и так». — «Ну, иди защищай!» Жуков пошёл и пропёр немцев на 120 километров от Москвы. Ему за это — Героя Советского Союза.

А немец тем временем Ленинград окружил. Жданов тогда защищал Ленинград. Он говорит: «Надо сдавать Ленинград». Жуков говорит: «Нельзя сдавать Ленинград. Я буду защищать Ленинград!» И пропёр немцев на 200 километров от Ленинграда. Ему — второй раз Героя Советского Союза...”


Случайные файлы

Файл
182865.rtf
180204.rtf
76019-1.rtf
169122.rtf
167567.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.