“Византийский миф” в Истории одного города (12779-1)

Посмотреть архив целиком

Византийский миф” в Истории одного города

Вячеслав Кошелев

Великий Новгород

Персонаж очерка “Война за просвещение” Василиск Семёнович Бородавкин обладал, по указанию автора, “какою-то неслыханной административной въедчивостью”, однако же руководил городом Глуповом дольше, чем остальные градоначальники, — около двадцати лет: с 1779 до 1798 года. Щедрин при этом выделяет его “особенность”, отличающую его от градоначальников прежних: “он был сочинитель”. Сочинял он не что иное, как проект о возвращении “древней Византии под сень российския державы”, и “проект” этот (отмечает автор) вполне соответствовал насущным глуповским нуждам: “Очень часто видали глуповцы, как он, сидя на балконе градоначальнического дома, взирал оттуда, с полными слёз глазами, на синеющие вдалеке византийские твердыни. Выгонные земли Византии и Глупова были до такой степени смежны, что византийские стада почти постоянно смешивались с глуповскими, и из этого выходили беспрестанные пререкания. Казалось, стоило только кликнуть клич…”

Клича” никто не кликнул — и Бородавкину вспомнились стихи известного славянофила А.С.Хомякова. Из этих стихов Щедрин привёл только заключительный рефрен — нам же нелишне вспомнить их целиком. Это стихотворение было написано летом 1847 года, когда Хомяков во время своего заграничного путешествия встретился в Праге с известным панславистом Вацлавом Ганкой (которому эти стихи и были отосланы и появились в чешской печати раньше, чем в русской). Обратим внимание к тому же, что Византия в этом стихотворении никак — ни прямо, ни косвенно — не упоминается:

Беззвёздная полночь дышала прохладой,

Крутилася Лаба, гремя под окном;

О Праге я с грустною думал отрадой,

О Праге мечтал, забываяся сном.

Мне снилосьлечу я: орёл сизокрылый

Давно и давно бы в полёте отстал,

А я, увлекаем невидимой силой,

Всё выше и выше взлетал.

И с неба картину я зрел величаву,

В уборе и блеске весь Западный край,

Мораву, и Лабу, и дальнюю Саву,

Гремящий и синий Дунай.

И Прагу я видел: и Прага сияла,

Сиял златоверхий на Петчине храм:

Молитва славянская громко звучала

В напевах, знакомых минувшим векам.

И в старой одежде святого Кирилла

Епископ на Петчин всходил.

И следом валила народная сила,

И воздух был полон куреньем кадил.

И клир, воспевая небесную славу,

Лил милость Господню на Западный край,

На Лабу, Мораву, на дальнюю Саву,

На шумный и синий Дунай.

В Праге это стихотворение было напечатано в 1852 году в журнале “Lumir”, под заглавием “Basen na Prahu” (“Стихотворение о Праге”); в России — в 1856 году, одновременно в “Русской беседе” и в “Москвитянине”, под заглавием “Мечтание”. Оно, собственно, и построено как “мечтание” о всеславянском единении — и единение это мыслится прежде всего как единство веры: в поэтическом “сне” возникает видение “златоглавого” (то есть православного) храма на пражском холме Петршин — на месте знаменитого католического костёла Святого Лаврентия. Именно с Православием связывается и “молитва славянская”; внешними атрибутами её становятся и епископ в “одежде святого Кирилла”, и “куренье кадил” — атрибуты собственно православного богослужения. Посылая это стихотворение Ганке, Хомяков комментировал: “Я вспоминал ваши последние слова об единстве веры, без которого нет полного единства в народах, и не то во сне, не то наяву написал следующие стихи” 1.

Вацлав Ганка в середине ХIХ столетия выступал своеобразным символом идеи “всеславянства”. Прославленный учёный, открыватель (а вернее, создатель) так называемой “Краледворской рукописи”, содействовавшей пробуждению национального чешского патриотизма; русофил, стремившийся сделать русский язык языком межнационального общения славянских народов и много сделавший для знакомства чехов с русской литературой; наконец, создатель панславистской политической утопии, “крамольной” как в России, так и в порабощённых южно- и западнославянских государствах… Тютчев ещё в 1841 году посвятил ему стихотворение “К Ганке” (“Вековать ли нам в разлуке?..”), после которого тема исторических судеб и будущего единения славянских народов стала основой его политической лирики. А тот же Хомяков летом 1847 года посвятил Ганке ещё два стихотворения, в которых идея “всеславянства” была выражена ещё более чётко: “Воссияет день прекрасный, // Братья станут заодно…” Впрочем, и в этом поэтическом рассуждении она проявляется как раз в цитированных Щедриным стихах, где через запятую поминаются реки, на которых проживают славяне разных стран и языков: Лаба, Морава, Сава, Дунай…

То обстоятельство, что эти “славянские” реки возникают у Бородавкина в связи с его “мечтанием” о присоединении Византии, свидетельствует о глубоком интересе глуповского градоначальника к историософским проблемам. Дело в том, что Византия в исканиях русских панславистов воспринималась как необходимый символ славянского единения. Поскольку это единение может свершиться только под эгидой России — не России как великого государства, а России как символа православной веры, — то требуется обращение к истокам Православия. Византия ещё в античности воспринималась как земля, приближённая к “святилищу небес” — по этой самой причине римский император Константин Великий, принявший христианство, перенёс сюда (в 324–330 годах) столицу новой империи. Возникло греческое название этой земли — Константинополь; именно здесь на Вселенском соборе 381 года был принят Символ веры, в котором излагалась сущность православного вероучения. В 1453 году Константинополь был захвачен турками-османами — и превратился в Стамбул (производимое от турецкого “Исламбол”, государство мусульман). Надлежало — для объединения славян на православной основе — вновь “отвоевать” этот символ Православия.

Русские панслависты настаивали на этом как на исторической задаче. Тот же Тютчев в 1849–1850 годах (в материалах к незавершённому трактату “Россия и Запад”) формулировал эту задачу с оглядкой на события античности: “Удаление Империи из Рима и перенесение её на Восток. Это мысль христианская, которую мысль языческая пытается отрицать” 2. Византийские императоры и патриархи объявили христианский Константинополь “вторым Римом”, наследником славы и могущества древнего Рима. Их языческие оппоненты утверждали, что именно христианство-то и погубило Римскую империю. Однако после падения Византии на роль “третьего Рима” (центра Православия) могла претендовать Москва… Тютчев откровенно сочувствовал этой идее и так представлял “всемирную судьбу России” в стихотворении 1850 года:

То, что обещано судьбами

Уж в колыбели было ей,

Что ей завещано веками

И верой всех её царей, —

..........................................

Венца и скиптра Византии

Вам не удастся нас лишить!

Всемирную судьбу России

Нет, вам её не запрудить!..

Идея завоевания Константинополя становилась частью “византийского мифа”. Такого рода завоевание вовсе не означало только новое территориальное приобретение России — символический смысл его заключался в торжестве русского Православия в противовес историческому бессилию Запада, не сумевшего за четыре столетия освободить исконную христианскую столицу от несправедливого мусульманского завоевания. После этого “освобождения” Россия получала моральное право выступать объединителем всех славян…

К концу 1860-х годов эти генеральные панславистские идеи не получили ещё того “крайнего” выражения, какое приобрели позднее (например, в трактате К.Н.Леонтьева “Византизм и славянство”, 1875), но уже, что называется, витали в воздухе и имели многочисленных последователей…

Вернёмся, однако, к “Истории…” Щедрина. Странно, но и приведённые стихи, и авторские рассуждения о характере “сочинительства” Бородавкина имеют своей целью одно личностное сопоставление. Вот обстоятельства работы градоначальника над своим трактатом:

За десять лет до прибытия в Глупов он начал писать проект “о вящем армии и флотов по всему лицу распространении, дабы через то возвращение (sic!) древней Византии под сень российския державы уповательным учинить”, и каждый день прибавлял к нему по одной строчке. Таким образом составилась довольно объёмистая тетрадь, заключавшая в себе три тысячи шестьсот пятьдесят две строчки (два года было високосных), на которую он не без гордости указывал посетителям, прибавляя при том:

Вот, государь мой, сколь далеко я виды свои простираю!”

Подобные же “обстоятельства” находим в предисловии Ю.Ф.Самарина к первой публикации из трактата Хомякова “Семирамида” (“Отрывок из Записок о Всемирной истории”), напечатанной во втором томе “Русской беседы” за 1860 год. В предисловии сообщается, что этот посмертный труд Хомякова был начат “тому лет двадцать назад”, что автор писал его для себя, “не задавая себе целью сочинить книгу, он втягивался в работу понемногу”, и после ежедневных трудов “набралось у него два толстых тома из 21 мельчайшим почерком исписанных тетрадей” (ниже ещё уточнялось: “284 полулиста почтовой бумаги, исписанные мельчайшим бисерным почерком”). Указывалось также, что автор не озаглавил своего труда, но что труд этот “обнимает собою всемирную историю от древнейших племён до распадения скандинавского Севера на отдельные племенные группы” 3.

Хомяков далеко не случайно оказался адресатом “личностного” сопоставления с градоначальником, задумавшим “возвращение” древней Византии и присоединение её к России. Подобные идеи — причём вполне серьёзно — Хомяков высказывал ещё в 1845 году в предисловии к “Сборнику исторических и статистических сведений о России и народах, ей единовременных и единоплеменных”. “Сборник…” этот, вышедший в Москве, стал первым “этнографическим” и историософским обоснованием славянофильства и панславизма. В предисловии же Хомякова тема Византии возникала очень активно и, поскольку это предисловие носило популярный характер, то Византия выглядела очень похожей на ту, “выгонные земли” которой соседствуют с глуповскими.


Случайные файлы

Файл
11946-1.rtf
14276.rtf
138921.rtf
159008.rtf
884-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.