Два капитана (12756-1)

Посмотреть архив целиком

Два капитана

Николай АНАСТАСЬЕВ

Вот парадокс, даже цепь парадоксов: вполне посредственный писатель становится в своём поколении литературным вождём.

Интересный, но не слишком глубокий философ полагается крупнейшим мыслителем.

Проповедника-отступника, можно сказать, попа-расстригу чтут как выдающегося религиозного деятеля, едва ли не Моисея местного розлива.

Закоренелый индивидуалист, чья церковь, по словам современника, состоит из одного человека его самого, ждёт, чтобы к нему присоединился весь мир, и мир действительно присоединяется, во всяком случае американский.

Страстный пропагандист национальной самобытности собственное учение составляет из лоскутов европейской мысли.

Всё это один и тот же человек. Звали его Ральф Уолдо Эмерсон. Он прожил долгую жизнь, в которой занял пустующее после смерти Франклина место духовного лидера нации.

Вот вехи пути, не обещавшего вроде поначалу будущей звёздной славы.

Родился в 1803 году в семье почтенного унитарианского священника с хорошей родословной. Окончил Гарвард. В 1829 году принял сан и стал настоятелем Второй Бостонской церкви, но, усомнившись вскоре в некоторых догматах христианского вероучения, от религиозной деятельности отошёл. Далее продолжительная поездка по Европе, в ходе которой Эмерсон сближается с Колриджем, Вордсвортом и главным образом с Томасом Карлайлом, переписка с которым впоследствии растянулась на десятки лет и составила яркую страницу в интеллектуальной жизни столетия. Это, к слову, ещё один парадокс: бесспорный демократ и реформатор по складу характера черпает вдохновение у бесспорного монархиста и консерватора.

Вернувшись в Америку, Эмерсон принимается за лекционную деятельность и выпускает одну за другой книги, каждая из которых становится событием. Постепенно он превращается в прижизненный памятник самому себе. Первый камень в основание монумента был заложен 31 августа 1837 года, когда Эмерсон прочитал на рутинном выпускном вечере в Гарварде лекцию под названием «Американский учёный». Встречена она была громовой овацией.

Быть может, пришло уже время... когда дремлющий разум Америки разомкнёт отяжелевшие от сна веки и удовлетворит затянувшееся ожидание мира, предложив ему нечто более высокое, нежели образцы своего искусства в технике. Время нашей зависимости, нашего длительного литературного ученичества у иных народов близится к концу... начало, да и вся интеллектуальная энергетика речи, выдержанной в стиле античных риторов, была чрезвычайно близка духовному настрою не только аудитории, собравшей, к слову, весьма видных людей того времени, но и всей нации. Это даже не лекция это митинговое выступление, призыв к действию, каковое должно начаться с самосозидания. А оно предполагает доверие к жизни, к природе, главное же доверие к самому себе, которое “обнимает все добродетели”.

За «Американским учёным» последовал целый обвал публичных выступлений, в которых постепенно выстраивалась целая мыслительная система, именованная впоследствии трансцендентализмом. Термин восходит к Канту: “Всякое знание, которое связано не с объектами, но со способом нашего познания объектов, я называю трансцендентальным” («Критика практического разума»). Но вообще-то, потрясая слушателей могучим напором красноречия, Эмерсон обращался к разным авторитетам начиная с Платона и неоплатоников, кончая Фихте и Шеллингом. А особое почтение питал он к шведскому естествоиспытателю и теософу-мистику Эммануилу Сведенборгу, которому в «Американском учёном» целый гимн пропел.

Однако сразу же бросается в глаза некоторая особенность, которая явно выводит рассуждения Эмерсона за круг классического философствования. Дело в том, что, серьёзно говоря, системы-то у него как раз и нет, а если и есть, то это менее всего определённая концепция миростроения, наподобие тех, что предлагают подлинно теоретические умы. Да, Эмерсон употребляет философские понятия: “разум”, “природа”, “красота”, “дух” и даже “сверхдуша” (единственная, кажется, оригинальная категория в его наследии) но рефлектирует их как-то слишком житейски. В лучшем случае он мог набросать эскиз единого человека, который есть “не фермер, не учитель, не инженер, но всё. Человек это и священник, и учёный, и государственный муж, и работник, производящий продукты, и солдат”. Но даже такое нехитрое теоретическое построение Эмерсон немедленно ограничивает во времени и пространстве, дрейфуя в сторону именно американского человека, или, скажем, американского учёного, а ему “не нужно великого, далёкого романтичного... Не нужны рассказы о том, что происходит в Италии или Аравии, о греческом искусстве, о провансальских трубадурах; я отдаюсь обыденному, я познаю привычное и низкое и присаживаюсь рядом с ними”. Это, упаси Бог, никакое не высокомерие и не вульгарность нувориша. Просто Эмерсон убеждён, что мир древности, как и провидение будущего, лишь тем доступны, кто способен оценить величие современности.

Словом, Эмерсон и вместе с ним американский трансцендентализм это не столько миросозерцание, сколько мироощущение и даже подсказка, как вести себя в этой жизни, что делать, к чему стремиться, от чего бежать. Вот тут он на самом деле становится систематиком, ранжируя суждения в некотором правильном порядке.

Трепетная, заветная тема Эмерсона природа. Впервые он широко развернул её в одноимённой публичной лекции, читанной в 1836 году и вскоре вышедшей отдельным изданием. Основная мысль автора состоит в том, что лишь в естественном, нерукотворном мире человек обретает собственную сущность.

Американец по рождению и по духу, не только преемник, но и прямой наследник Франклина, ибо не было на этих берегах ничего похожего на ту пропасть, что расколола в Европе век Просвещения и век романтизма, Эмерсон начинает с удобства, которое приносит человеку пребывание в родном доме доме природы. “Человеку служат животные, огонь, вода, камни, пшеница, поле это и его пол, и его рабочее место, и площадка для игр, и сад, и постель”.

Далее красота. Это более высокая потребность, нежели просто удобство. “Первичные формы небо, гора, дерево, животное заключают в себе и доставляют нам сами по себе наслаждение; его приносят их очертания, цвет, движение, расположение в природе”. Нечто подобное могли сказать, и действительно говорили, причем намного глубже Эмерсона, немцы Новалис и главным образом Шеллинг. Но их природа метафизична, как метафизичны морские пространства Колриджа. Эмерсон же ни на миг не упускает родной почвы: “В июле на отмелях наших прекрасных рек цветут широкими клумбами голубой гиацинт и роголистник”. Тут дело, может быть, не просто в особенности местного зрения, которое прежде всего схватывает и узнаёт именно своё, родное. Или, скажем, особенности эти не в последнюю очередь определяются коренным различием ландшафта. Европейцы теснятся на пятачке, да и тот катастрофически усыхает под напором цивилизации: лес превращается в ухоженный сад, в парк наподобие английского либо Версаля. Вокруг Эмерсона же и людей его поколения всё ещё расстилались пространства неосвоенного континента.

Следующее “полезное приложение, которое природа создаёт для человека”, это язык. Он позволяет найти соответствие между вещами и мыслями. Подобно всем романтикам, Эмерсон обращается к речи дикаря это чистая природа и потому чистая поэзия, но, как романтик американский, отголоски того утраченного первоязыка он улавливает в самобытной речи фермера и траппера.

И наконец, природа это дисциплина, иначе говоря царящий в мире единый порядок, который уничтожает кажущееся несогласие вещей: “Кусок гранита по своим законам отличается от уносящей его реки лишь тем, что получает больше или меньше тепла”.

Рассуждая таким образом, Эмерсон, естественно, упирается в проблему Божественного Промысла. И решает её совершенно отлично от американских первопроходцев колонистов-кальвинистов. Бог его это, собственно, и есть природа, точнее говоря, природа это орган, посредством которого “всеобщий дух говорит с человеком”.

Для этого духа и придумал Эмерсон термин “сверхдуша”. Впервые он мелькнул всё в том же эссе «Природа», а впоследствии Эмерсон посвятил ему специальное эссе, в котором объяснил смысл понятия. Сверхдуша это “та великая природа, которая объемлет всех нас... то целое, внутри которого пребывает каждая отдельная человеческая личность и которое объединяет её со всеми”. Постигаемый только интуитивно и в словах не выразимый, этот Божественный дух является источником всякого интеллектуального и морального роста, ибо “сердце, предающееся высшему разуму, обретает родство со всеми его свершениями и царственно направляется в области специального знания и приложения сил”. Такими сердцами наделены герои лучшие порождения рода людского, которым Эмерсон посвятил специальную книгу «Представители человечества», внятно перекликающуюся со знаменитым трудом Карлайла «Герои и почитание героев».


Случайные файлы

Файл
97863.doc
4566.rtf
63548.rtf
30949-1.rtf
76061-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.