Предметная детализация художественных образов как одна из основных форм повествования (11836-1)

Посмотреть архив целиком

Предметная детализация художественных образов как одна из основных форм повествования

Петр Алексеевич Николаев

Обычно, когда говорят о художественной форме, обращаются прежде всего к речи, к языку. Известна классическая формула, популярная в XX веке: язык - первоэлемент литературы. Однако, учитывая известное положение выдающегося немецкого эстетика XVIII века А.Баумгартена о том, что прекрасное есть конкретно-чувственная особенность мира, и, помня о том, что искусство есть высшая степень красоты, логичнее начать исследование формы с характеристики именно предметных деталей. Кроме того, акцент на предметный мир, на пейзаж, на портрет, на бытовую обстановку мотивируется тем, что человек как основной предмет искусства очень часто в своем содержании по существу сводится к этой предметной особенности жизни. Иначе говоря, сущность человека, причем именно психологическая сущность человека очень нередко может быть сведена к этому миру вещей.

Этот акцент на деталь представляет широкий простор для самых различных форм условности: гротескность, анекдотичность. Г.Успенский в своей повести "Нравы Растеряевой улицы" рассказывает о муже некоей Балканихи, которую он, увидев на пороге чуланчика, куда он вошел тайно от нее, чтобы попробовать варенье, "испустил дух" от страха. В этом эпизоде виден характер Балканихи, маниакально устремленный в вещь, и вся ситуация их семейной жизни. Этот мотив повторен Чеховым в рассказе "Неосторожность", где герой также тайно подходит к шкапу, чтобы выпить что-нибудь крепенькое. Но выпил он керосин. На крики его проснулась его свояченица Дашенька, и когда он, удивленный тем, что не умер, и стал объяснять это своей праведной жизнью, угрюмая свояченица стала бормотать: нет, не потому что праведный, а потому что не того керосину дали, не того, что за 5 копеек, а того, что за три. Христопродавцы! Вот еще один вариант маниакальности человеческой страсти.

Пример Чехова заставляет обратить внимание на то, что характерологической особенностью структуры произведения может выступать одна предметная деталь. В рассказе Чехова "На гвозде" именинник Стручков ведет к себе на ужин друзей-чиновников. Они видят в прихожей на стене большой гвоздь, а на нем новую фуражку с сияющим козырьком и кокардой. Чиновники, побледнев, ушли, чтобы переждать, пока у именинника побудет их начальник. Вернувшись, они видят: на гвозде висит уже кунья шапка. Это другой начальник приехал с визитом к жене Стручкова, и они вновь покидают дом своего товарища.

Функция предметной детали получила классическое определение как непременно действенное, в том чисел и в сюжетном отношении, эстетическое явление. Более ста лет назад сказано: если в одном из актов пьесы выставлено ружье, то оно должно выстрелить. А не просто быть убранным в антракте. Кстати, эти слова неточно приписывают Чехову, в действительности они принадлежат режиссеру В.Немировичу-Данченко. Хотя не следует это понимать слишком прямолинейно: ружье может не непременно стрелять, оно может функционировать иначе, но функционирует обязательно. Есть какой-то особый, космический, секрет во влечении человека к природному конкретному миру. Иногда кажется парадоксальным, что искусство говорит о человеке, уходящем из жизни, в ситуации некоего реального пантеизма. То есть человек думает больше всего о природе, а не о людях, которых он оставляет, даже самых близких. Но это именно так происходит в искусстве, и одним из самых показательном в этом отношении примеров являются строки Б.Пастернака в стихотворении "Уроки английского":

Когда хотелось петь Дездемоне,

А жить так мало оставалось,

Не по любви своей - звезде...она

По иве, разрыдалась.

Когда хотелось петь Офелии,

А горечь грез осточертела,

С какими канула трофеями?

С охапкой верб и чистотела.

Очень часто художники для смысловой характеристики прибегают к предметным деталям обстановки. Вот Тургенев в "Отцах и детях" характеризует бытовые подробности в обстановке нелюбимого им Павла Петровича Кирсанова. За границей он "придерживается славянофильских воззрений, ...он ничего русского не читает, но на письменном столе у него находится серебряная пепельница в виде мужицкого лаптя". Вот почти сатирический образ показного народолюбца: лапоть - символ мужицкой нищеты, но он у Кирсанова серебряный, то есть являет собой лишь предмет светского обихода. Такой пример прямого критического метода в художественной характерологии писателя по существу универсален в классической литературе. У писателей, как правило, прямое сопоставление внешнего и внутреннего. Вот популярный пример. У гоголевского Собакевича в "Мертвых душах" в доме все "было самого тяжелого и беспокойного свойства, словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: и я тоже Собакевич". Это всем известно, но не всегда замечают смысл слова "беспокойного", а ведь Собакевич полон тревоги перед новыми явлениями, перед той авантюрой, которую являет собой коммивояжерство Павла Ивановича Чичикова. Гоголь вообще, может быть, первый писатель в России по смелому введению в характерологию этих самых предметных деталей. У него в "Женитьбе" Подколесин перед свадьбой думает больше не о невесте, а о ваксе и сукне.

Очень часто предметные детали служат способом сниженного изображения объекта. Отчасти на этом основывалось недовольство русской церкви Толстым, который в романе "Воскресенье" часто изображает явление таким, каким оно предстает взору наблюдателя, совершенно свободного от гипноза мнимых чар, продолжавших окутывать это явление в массовом представлении. У Толстого идет такой текст: "...священник, взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей". А люди, зараженные чарами христианской мистики, в соответствии с церковно-книжной терминологией, говорили: не блюдце, а дискос, не салфетка, а антиминс. Описание оперы в "Войне и мире", куда привезла тоскующую Наташу Марья Дмитриевна Ахросимова, подтверждает отрицательное отношение Толстого к опере. Оно в данном случае мотивировано настроением Наташи. Ей было не до оперы, и вот что она видит: "во втором акте были картины, изображающие монументы, и была дыра в полотне, изображавшая Луну..., потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая прежде была в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили". Литературоведы, зафиксировавшие это карикатурное описание, вполне бы могли, как и церковники, осудить Толстого, но уже, естественно, не с точки зрения канона, а с позиции эстетической нормы, но и этот прием у Толстого не есть единичное явление в художественной словесности, и потому вряд ли упреки будут справедливы.

Эту "эстетику" вещного Лев Толстой признавал одним из высших качеств словесного творчества. Он говорил, что "надо заострить художественное произведение, чтобы оно проникло, заострить - значит сделать художественно, тогда оно пройдет через равнодушие и повторением возьмет свое". Способ для этого - именно предметные детали, повторяемые неоднократно. Отсюда - "лучистые глаза" княжны Марьи, "белая ручка" маленького, "жирного" Наполеона, "толстого, большого" Пьера Безухова, "губка с усиками" маленькой княгини Болконской. Это не аллегории и символы, это просто подробности индивидуально-интимные, оживляющие образ, причем они могут иногда считаться главной характерологической приметой. Так, упомянутый Пьер Безухов представлен как человек, у которого постоянная привычка смотреть "сверх очков". Сам писатель объяснял это так: Пьер всю жизнь смотрел куда-то далеко, поверх людских голов, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой. Главный герой романа Горького "Жизнь Клима Самгина" воспроизводится в таких вещных "подробностях": "нерешительная, крадущаяся походка", "бесцветный голос", "невыразительное, застывшее, мертвое лицо", "сероватое, угнетенное лицо". Он приобретает очки, чтобы казаться умнее. Это важная деталь. Потом он стал страдать близорукостью, и тут эта деталь (очки) стала выполнять большую смысловую роль, "его суховатое, остроносое лицо украшали дымчатого цвета очки, прикрывая недоверчивый блеск голубоватых, холодных глаз". "Да - сними ты очки! Они у тебя как на душу надеты - право!" - говорит ему Дуняша. "Носите очки, чтобы ничего не видеть", - говорят ему беженцы. С приближением старости Самгин теряет близорукость, но очки не снимает - по привычке маскироваться. Деталь в конце концов превращается в символ, в представление о призрачности и нереальности мира, сливаясь со знаменитым рефреном романа: "Да был ли мальчик, может, мальчика-то и не было?" Щедринский Иудушка Головлев - образ, олицетворяющий уничтожение всего окружающего, рисуется как "изнуренная, мертвенно-бледная фигура... губы дрожали, глаза ввалились и при тусклом мерцании пальмовой свечи казались как будто незрячими впадинами, руки были сложены ладонями внутрь" (традиционный образ смерти). Вот единство внутреннего и внешнего в образе смерти, которая впоследствии бумерангом возвращается к зловещему персонажу.

Есть принципиальное различие в использовании предметных деталей как, во-первых, реальных характеристик мира, а во-вторых, как художественных иносказаний, нередко приобретающих символическое значение. Вот знаменитые стихотворения Пушкина и Лермонтова о небесном пейзаже. Лермонтов пишет о "тучках небесных", которых гонит "зависть тайная", "злоба открытая" и "друзей клевета ядовитая". Это очевидные метафоры широкого функционирования. У Пушкина в стихотворении "Туча", несмотря на некий подтекст, все-таки изображается просто природное явление, возбуждающее или радость, или тревогу. Это различие связано с родовыми различиями в этих текстах, первый - чистая лирика, второй - эпическая картина, хотя и имеются некоторые элементы лирики.


Случайные файлы

Файл
163186.rtf
10548-1.rtf
60777.rtf
76167-1.rtf
179699.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.