Иосиф Бродский. Гвоздика. Опыт комментария (11521-1)

Посмотреть архив целиком

Иосиф Бродский. Гвоздика. Опыт комментария

В.В. Шаповал

01 В один из дней, в один из этих дней,

02 тем более заметных, что сильней

03 дождь барабанит в стекла и почти

04 звонит в звонок, чтоб в комнату войти,

05 (где стол признает своего в чужом,

06 а чайные стаканы - старшим);

07 то ниже он, то выше этажом

08 по лестничным топочет маршам

09 и снова растекается в стекле;

10 и Альпы громоздятся на столе,

11 и, как орел, парит в ущельях муха; -

12 то в холоде, а то в тепле

13 ты все шатаешься, как тень, и глухо

14 под нос мурлычешь песни, как всегда,

15 и чай остыл; холодная вода

16 под вечер выгонит тебя из комнат

17 на кухню, где скрипящий стул

18 и газовой горелки гул

19 твой слух заполнят,

20 заглушат все чужие голоса,

21 а сам огонь, светясь голубовато,

22 поглотит, ослепив твои глаза,

23 не оставляя пепла - чудеса! -

24 сучки календаря и циферблата.

25 Но, чайник сняв, ты смотришь в потолок,

26 любуясь трещинок системой,

27 не выключая черный стебелек

28 с гудящей и горящей хризантемой.


Текст воспроизводится по изданию: Бродский Иосиф Александрович. Форма времени. Стихотворения, эссе, пьесы. В двух томах. - Том 1. Стихотворения. - Минск: Эридан, 1992. - С. 377. Авторская датировка отсутствует (снята?). Текст помещен в раздел Из "Старых английских песен" между стихотворениями "Псковский реестр" 1965 и "Дни бегут надо мной..." 1964 года. Нумерация строк принадлежит комментаторам.

Структура текста. 28 строк стихотворения визуально не разбиты на строфы. Сложная система рифмовки и отказ от заглавных букв в начале стихотворных строк также являются авторским указанием на отсутствие внутреннего формального членения. На этом фоне как смыслонесущая воспринимается разбивка текста на два неравных предложения. Первое представляет собой некоторое рамочное описание обстановки и рутинных действий героя, названного "ты". (Яков Гордин: "Бродский с болезненной щепетильностью относился к ситуации, когда "я" рассказчика заслоняло мир или персонажа: "По мере того как я пишу эти строки, я замечаю, что первое лицо единственного числа высовывает свою безобразную голову с тревожащей частотой" ("Поклониться тени"). Эта "безобразная голова" тревожила его не из-за гипертрофированной скромности, а по причине убежденности в приоритете текста - квинтэссенции языка - по отношению к автору. Писатель - поэт в особенности! - рупор языка и, соответственно, должен знать свое место" (с. 9).) Второе предложение (заключительное четверостишие) фиксирует некоторое состояние героя как поступок, противоречащий ("Но...") рамочному описанию.

Комментарий к заголовку и первому предложению. "Гвоздика" в привязке к 1960-м годам - это официальный цветок революции. "Красная гвоздика - спутница тревог, / Красная гвоздика - наш цветок", песня из пионерских сборников, которую школьники учили наизусть в обязательном порядке. В официальной иконографии Ленин часто изображался с красной гвоздикой в петлице, букет красных гвоздик - обычный элемент оформления праздничных открыток к 7 ноября и 9 мая. В 1970-е происходило снижение этого образа, вызванное потерей доверия к официозу. (В качестве примера такого снижения можно привести анекдот, в котором типичный "челнок" 1970-х, вечно путешествующий между Кавказом и Москвой с двумя чемоданами, плотно набитыми цветочным товаром, пресекает попытку угона самолета за рубеж, а потом вытирает окровавленный кинжал со словами: "В Турцию захотел, а у меня гваздыка гыбнет".) Да и за неимением выбора гвоздики дарились по всем поводам.

Бродский: "Биография писателя - в покрое его языка. Помню, например, что в возрасте лет десяти или одиннадцати мне пришло в голову, что изречение Маркса "Бытие определяет сознание" верно лишь до тех пор, пока сознание не овладело искусством отчуждения; далее сознание живет самостоятельно и может как регулировать, так и игнорировать существование" (эссе "Меньше единицы", с. 69 - Здесь и далее, если не оговорено иное, страницы даны по изданию. Бродский И. Поклониться тени: Эссе. - СПб.: Азбука, 2000). В сущности, "Гвоздика" представляет собой образчик интеллектуального сопротивления: в цветке газовой горелки вместо навязываемой гвоздики разглядеть хризантему - это и есть урок искусства отчуждения себя от быта, бытия и Системы. Но современному читателю этот текст интересен еще и исторически, как слепок быта коммуналки 1960-х.

Представляется вероятным, что (1) "В один из дней, в один из этих дней" герой не знает куда деть себя именно в связи с праздником. Этот день и без дождя был бы (2) "заметным" (24) "сучком календаря". Но лишний повод осмыслить "заметность" этого дня навязана дождем, вынуждающим сидеть дома, хотя (Бродский:) "Все было под рукой: Летний сад, Эрмитаж, Марсово поле" (эссе "Полторы комнаты", с. 51): (3-4) "дождь барабанит в стекла и почти / звонит в звонок, чтоб в комнату войти". Бродский: "Из трех высоких сводчатых окон нам ничего не было видно, кроме школы напротив; но центральное окно одновременно служило дверью балкона" (эссе "Полторы комнаты", с. 25). На этой двери не могло быть звонка, но дождь создает такой акустический эффект. Напомним молодым читателям, что мелодии дверных и телефонных звонков в то время были еще абсолютно стандартны и бедны.

(5) "стол признает своего в чужом", эта аллюзия к сцене узнавания тайно возвратившегося Одиссея собакой одухотворяет стол. ("Одушевленный мир не мой кумир. / Недвижимость - она ничем не хуже. / Особенно, когда она похожа / На движимость" ("О, как мне мил кольцеобразный дым!" // Бродский И.А. Форма времени. Стихотворения, эссе, пьесы. В двух томах. - Том 1. Стихотворения. - Минск: Эридан, 1992. - С. 392)). Бродский: "Странным образом наша мебель оказалась под стать обличью и внутреннему виду здания"; "Здание было громадным тортом в так называемом мавританском стиле, столь характерном для северной Европы начала века. Законченное в 1903 году, в год рождения моего отца, оно стало архитектурной сенсацией Санкт-Петербурга того времени, и Ахматова однажды рассказала мне, как она с родителями ездила в пролетке смотреть на это чудо. / В западном его крыле, что обращено к одной из самых славных в российской словесности улиц - Литейному проспекту, некогда снимал квартиру Александр Блок. Что до нашей анфилады, то ее занимала чета, чье главенство было ощутимым как на предреволюционной русской литературной сцене, так и позднее в Париже в интеллектуальном климате русской эмиграции двадцатых и тридцатых годов: Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. И как раз с балкона наших полутора комнат, изогнувшись гусеницей, Зинка выкрикивала оскорбления революционным матросам. / После революции, в соответствии с политикой "уплотнения" буржуазии, анфиладу поделили на кусочки, по комнате на семью"" (эссе "Полторы комнаты", с. 25, 19-20). Стол был современником весьма населенного минувшего, он мог узнать многих. Не ясно, почему (6) "чайные стаканы [признают чужого] старшим". Эти стаканы - классическая примета советского быта, 14-гранные, толстого стекла с круглым ободком по верху, кажется, по 6 коп. за штуку, они встречали вас в столовых и поездах, дома и в школе, в кафе и кабинетах. Стаканы много моложе стола, а главное - они лишены индивидуальности. Если задеть стол или полку, то в ответ их плотная шеренга (даже пара) издавала подобострастное, визгливое дребезжание. Такова фактуальная и ассоциативная база для понимания строк 5-6.

Строки 5-6, кроме того, имеют прямое, бытовое прочтение: чайник, как чужак, обычно живущий на кухне, приходит и занимает свое место на столе среди стаканов.

С известной долей осторожности можно дополнить строку 6 ("стол признает своего в чужом") следующим комментарием: в комиссионные магазины попадали не только вещи, сдаваемые гражданами, но и дешевый НКВД-шный (как сейчас - таможенный) конфискат. В этом ключе может быть прочитана и фраза "Эта кровать была предметом особой гордости матери, ибо она купила ее очень дешево в 1935 году, до того, как они с отцом поженились, присмотрев ее и подобранный к ней в пару туалетный столик с трельяжем во второразрядной мебельной лавке" (эссе "Полторы комнаты", с. 40). Кто-то уходил, а кому-то повезло остаться и ждать своего часа среди чужих вещей, хозяин которых мог вернуться только как "тень".

Дождь то усиливает свои попытки ворваться в дом: (7-8) "то ниже он, то выше этажом / по лестничным топочет маршам", то ослабляет их: (9) "и снова растекается в стекле". Эта привычка прислушиваться к шагам на лестнице ("Идут арестовывать?") столько раз описана в контексте 1930-50-х, что нет смысла на ней останавливаться. Можно лишь заметить, что звук шагов ночных патрулей в музыке революции уловил уже Блок (то, что ракурс у него зеркальный, обратный, ничего не меняет эмоционально: ведь и тем и другим страшно): "Революцьонный держите шаг, / Неугомонный не дремлет враг" (Блок А. "Двенадцать").

(10) "и Альпы громоздятся на столе". Бродский: "Летними вечерами три наших высоких окна были открыты, и ветерок с реки пытался обрести образ предмета под тюлевой занавеской" (эссе "Полторы комнаты", с. 50). Кроме этих "Альп", действительных лишь в том случае, если стол стоял под окном в комнате родителей, есть еще предположение. Поскольку "Альпы"-занавески над столом совершенно невероятны для закутка ("полукомнаты") Иосифа: "высокое зашторенное окно точно в полуметре над коричневым, довольно широким диваном без подушек" (там же), то, думается, что "Альпы", которым более пристало громоздиться, - это стеллажи: "Поскольку у соседей с противоположной стороны этой двери стоял рояль, я со своей заслонился от бренчания их дочери стеллажами, которые, опираясь на мой письменный стол, точно подходили под нишу" (там же).


Случайные файлы

Файл
178016.rtf
82878.rtf
176825.rtf
130421.rtf
187037.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.