Поэт железного века (11366-1)

Посмотреть архив целиком

Поэт железного века

А. Чех

Так бывает в горах, когда поднимаешься по долине и время от времени оборачиваешься, наблюдая, как меняется уже знакомый вид в новом ракурсе. Но в какой-то момент над оседающим позади хребтом с изумлением обнаруживаешь незнакомую вершину, прежде скрытую за ближайшими лесистыми склонами и скалами. И весь пейзаж сразу преображается.

Так бывает в искусстве.

Так было и когда я узнал имя Гюнтера Тюрка.

Хотя в первый момент внимание привлекли к себе обычные для того времени изломы линии жизни. Родился в 1911 году в Москве в обрусевшей немецкой семье; отец был детским врачом и приверженцем идей Льва Толстого, которыми прониклись и сыновья. И Густав, закончивший МГУ, и Гюнтер, техник-электрик, вступили в толстовскую коммуну, где занимались ручным трудом и учительствовали. И, естественно, сначала, в 1933 году, вместе с коммуной "Жизнь и труд" им пришлось переселиться на незанятые земли Кузбасса, а затем, в 1936-м, в ходе принудительного преобразования коммуны в колхоз, её активисты были арестованы. Вопреки горькой шутке Ахматовой о "вегетарианских временах", вегетарианство уже в те годы оказывалось преступлением - не выполнялись поставки государству мяса! Суды, раз за разом ужесточавшие приговор, окончились в 1940 году приговором к семилетним лагерям. Для страдавшего туберкулёзом Гюнтера он не оказался смертельным только из-за того, что его направили в Мариинские сельхозлагеря. А освобождение в 1946 году сопровождалось пятилетней ссылкой в Бийск - далеко не самое суровое место. Гюнтер смог, наконец, соединиться с женой Анной, стал отцом двух дочерей. Однако в марте 1950 туберкулёз осложнился воспалением лёгких - и 24 марта окончился смертью. В тридцать девять лет человека не стало.

Поэту же суждено было вернуться много лет спустя.

Я думаю о том, что чувствовали люди, занимавшиеся делами сталинских репрессий, когда при изучении свидетельств и воспоминаний они впервые наткнулись на цитаты и отрывки стихов, не вполне обычных для материалов такого рода. Стихов, излучавших нечто иное, чем стихи, скажем, Варлама Шаламова и других поэтов - бесспорно значительных, но всё же определённо связанных с лагерной темой.

Это то, что тоже замечаешь сразу. Не просто хорошие, сильные стихи - поэзия в самом взыскательном смысле слова. Поэзия, на фоне до сих пор не выцветшего лоскутного покрова бесчисленных направлений первой половины века производящая впечатление исконной. Реликтовая поэзия.

Так бывает в горах, когда подходишь к горному озеру, и долго не можешь оценить его глубины. Прозрачность вод скрадывает разницу между прибрежными камнями и скалами, покоящимися под их многометровой толщей.

Так и здесь. Прозрачность стиха обнаруживает завораживающую и многоликую глубину - причём всё это видится сразу, в едином охвате. Как не прийти в замешательство от естественно звучащего, наделённого своей неповторимой окраской и интонационным строем поэтического голоса - в котором при этом бродит глубинное эхо весьма разных времён и стилей!

Скажем, нередко можно заметить присутствие народнической, некрасовской традиции. И это более чем естественно, раз автор жил простым крестьянским трудом, был болен чахоткой и от молодых лет до судов и тюрем ходил в неблагонадёжных! Но Тюрк не ограничился обычными жалобами на горькую долю. Если такая интонация и возникает, то она часто - и естественно! - поднимается к метафизике, к вечной загадке пребывания человеческой души в далёком от совершенства мире. Смысловая перспектива в таких стихах оказывается поистине вселенской, хотя и сверхличное у Тюрка переживается как глубоко своё, интимное, здесь и сейчас.

Или прибито к небу солнце, что ли?

Дорога бесконечна предо мной.

Сухая пыль. Неотвратимый зной.

Куда ни глянь - лишь выжженное поле.

Одним желаньем я и жив, и болен.

Оно томит мечтою неземной:

Пройти бы Степь, прийти бы в Край Иной,

Где солнце жечь уже не будет боле...

Да, видно, надо претерпеть страданье,

Дабы потом возликовало знанье

Того, что зной тебя не может сжечь.

Хоть жизнь тебя не круто замесила,

Но есть, но есть в тебе такая сила -

Пройти сквозь ад и душу уберечь.

Никакой абстрактности, никакого умствования нет и в помине. Поэт может говорить о самых общих вопросах человеческого существования - но в стихотворении они будут "обставлены" осязаемыми подробностями бытия. И в этой связи припоминается другая традиция, прослеживается другой пунктир: от предсимволизма и Случевского - через символизм Анненского и Блока - к постсимволистскому Ходасевичу.

Большая кровавая лужа

В небе отражена.

Рядом такой неуклюжий

Барак в четыре окна.

Забор, два тополя, будка

Собачья, и всё в крови.

По луже плавает утка.

"Уточка, плыви, плыви!" -

Это говорит девчурка.

А утка, нырнув, окунается,

Показывая зад. "Шурка, Шурка,

Скорее иди, начинается!"

Девочка домой убежала

Слушать по радио сказки,

А солнце на земле полежало

И тихонько закрыло глазки.

При беглом взгляде и символизма-то никакого нет: самый трезвый и горький реализм; однако, образ у Тюрка постоянно дорастает до символа, не теряя при этом земли - предметной точности и конкретности. И в таком здравом и разборчивом отношении к новейшим средствам поэтической выразительности видна несомненная близость с новокрестьянскими поэтами - Клюевым, Клычковым, Есениным. Несомненно и отличие от них: при том, что техническая сторона стиха у Тюрка на самом высоком уровне, у него нет такого упора на сверхчуткость народной речи, нет виртуозной игры на особенностях лексики и диалекта. Он более литературен - причём как литературен!

Ведь из многоликого западноевропейского романтизма русская поэзия выбрала "для себя" одного Байрона - и всю Германию. Сколько немецких стихов обрусело благодаря нескольким поколениям поэтов-переводчиков, начиная с Жуковского! А сколько Гофмана растворено в русской прозе! А сколько немецких сказок выслушано на ночь русскими детьми! Самое-самое "наше", с детства нежно любимое каждым, балеты Чайковского - они-то откуда?

И потому стоит ли удивляться, что, немец по крови, Тюрк с чисто русской задушевностью воспроизвёл многие темы и мотивы германского романтизма? Удивительно ли, что у него это обветшавшее наследие вновь обрело свежесть и жизненность?..

А, между тем, это удивительно! Ведь как раз периодическое обветшание языка искусства - некогда дразняще-нового, остро-волнующего для одних и шокирующего для других - это главный стимул к его обновлению. Почему же то качество поэтики Тюрка, которое я выше назвал реликтовостью, лишено даже намёка на банальность или ретроградность?

Первый и безусловный фактор - беспощадная искренность поэта. Казалось бы, что ему не быть искренним, если он не собирался печататься? Но отсутствие малейшей надежды на публикацию может по-разному сказаться на стихах. С одной стороны, это может сказаться на завершённости отделки стихотворения - ведь если ему не суждено увидеть свет, то стоит ли упорно биться за точность рифмы или стройность фразы?

К счастью, у Гюнтера Тюрка совсем мало примеров небрежности или недоработанности стиха; если таковые и встречаются, то это связано скорее с тем, что в стихотворении, пишущемся по слуху, некоторые шероховатости едва ли могут быть замечены; и только когда оно занесено на бумагу, становится возможна окончательная правка. Да и шероховатости эти оказываются таковыми только на общем фоне родниково чистого струения стиха!

Зато в полной мере проявляет себя другой важнейший фактор: отсутствие стихов проходных, незначительных - если говорить о времени, начавшемся с первого взятия под стражу (до того Тюрку частенько доводилось писать стихи на тот или иной случай из жизни коммуны). Никаких дышащих очарованием экспромтов, никаких "счастливых моментов" и "находок", ничего, что было бы написано просто "под настроением" (не говоря уж о том, что пишется именно для печати, а не по внутреннему настоянию, по потребности души) мы среди написанного в заключении и после него не встретим.

Дыхание очарования, моменты счастья - мало сказать: присутствуют - поражают непосредственностью и остротой переживания, особенно в общем контексте зрелой, выдержанной горечи. Это и понятно: речь здесь идёт чаще всего о давних воспоминаниях юности, иногда - о редких мгновениях настоящего, или же, в стихах последних лет - о чём-то, связанном со второй дочкой, Надей Драгоценные камешки подобных строк то тут, то там буквально прорывают нищенский покров повседневности, которая, впрочем, в стихотворном преображении тоже обнаруживает свою особую красоту.

Здесь как нельзя лучше проявляет себя мастерская звукопись и словесная инструментовка. Как удивительно расцветает звуковыми красками тюрковский стих, передающий эмоциональный подъём! Ему часто достаточно нескольких слов, чтобы набросать картину того самого мгновения, которое не смогли заслонить годы лагерной жизни - но слова эти будут настоящими аккордами ярких фонем. И какого удивительного эффекта достигает поэт столь же явным "угасанием" стиха, почти визуально воссоздающим эффект возвращения в бесцветную действительность. Или зловещую...

Когда-то был я полон грёз,

Тоски по девичьему взору.

Средь лунной белизны берёз

Дивился звёздному узору.

И что ж - оглох я и ослеп? -


Случайные файлы

Файл
154662.rtf
30003.rtf
people.doc
114925.rtf
152923.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.