Противоречивый Набоков (11360-1)

Посмотреть архив целиком

Противоречивый Набоков

А. Чех

...Да, знаю я, меня боятся люди,

и жгут таких, как я, за волшебство,

и, как от яда в полом изумруде,

мрут от искусства моего.

Но как забавно, что в конце абзаца,

корректору и веку вопреки,

тень русской ветки будет колебаться

на мраморе моей руки.

Владимир Набоков

Написавший эти строки родился сто лет назад, 23 апреля 1899 года. И написаны они были через полтора месяца после моего рождения. Я прожил значительную часть жизни, услыхав всего несколько раз имя Набокова как "автора полупорнографической "Лолиты". И к моменту первой встречи с собственно набоковской строкой прочёл немало великих книг великих авторов, мои вкусы, интересы, система ценностей и оценок сформировались. Во всяком случае, уже сложившиеся пристрастия отнюдь не торопились потесниться даже в условиях обвальной приватизации белых пятен на карте русской культуры.

В отличие от Бунина, я оценил "Защиту Лужина" как вещицу тяжёлую, претенциозную и неуклюжую. "Николая Гоголя" читал не без удовольствия, полагая, однако, что и в нём больше поверхностного остроумия, чем глубокого смысла. Откровенно говоря, я и до сих пор так считаю.

Зато "Весна в Фиальте" оказалась поистине первой любовью. Какой там вкус, какие системы! Я начал читать, а потом - потом было уже поздно. И обычная для первой любви чересполосица восторженного ошеломления и досадующего разочарования при прочтении каждого очередного произведения затянулась надолго. Пожалуй, что и навсегда.

Его пытаются выдать за классика - а он говорит и пишет глупости и откровенно валяет дурака.

Его называют "тончайшим стилистом" - а он постоянно сбивается с искусства на искусственность, тонет в полуторастрочных нагромождениях определений, и не знает, где поставить точку в описаниях, не интересных даже ему самому.

Говорят, "на нём заканчивается русский Серебряный Век"(З. Шаховская) - а он в ущерб всему остальному описывает предметы обстановки "в меблированных комнатах бытия" так, что оказывается бок о бок с западным поп-артом.

Сам он старается произвести впечатление полностью независимого в суждениях человека - но, давая интервью, позволяет своей жене, Вере Слоним, отвечать за себя и перебивать себя на полуслове.

Он вроде бы искренне восхищается Буниным, в особенности, его стихами - и адресует тому стихотворение, составленное из таких напыщенных банальностей, от которых остерёгся бы иной графоман.

В то же время, он стремится в своих рецензиях быть строгим критиком - и пеняет авторам на их "огрехи", которые сплошь и рядом допускает сам...

Он ненавидит пошлость и из-за этого ненавидит Советскую Россию, чурается всякой идеологии, психологии и политики - и во всё большей степени делает свои романы, от "Лолиты" к "Аде", апологией пошлости, нескончаемым сериалом похождений условных героев на условных территориях.

Он усиленно напирает на эстетическое содержание им написанного - и относит к своим лучшим английским книгам эту самую знаменитую "Ло", которая сделала его, наконец, обеспеченным человеком - да и то благодаря фильму Кубрика!

Это не просто его судьба - это его сознательный выбор.

"Чудовище",- отозвался о нём Бунин. И добавил: "Но какой писатель!"

И в несказанной роскоши того, что мы называем русской литературой рубежа веков, он, на самом рубеже родившийся, обречён, казалось бы, занять более чем скромное место:

никогда,

никогда не мелькнёт моё имя - иль разве

(как в трагических тучах мелькает звезда)

в специальном труде, в примечаньи к названью

эмигрантского кладбища и наравне

с именами собратьев по правописанью,

обстоятельством места навязанных мне.

Насколько закономерным был бы такой финал литературной карьеры, иллюстрирует эпизод, оказавшийся косвенно с Набоковым же и связанный. При первом российском переиздании в 1990-м "Романа с кокаином" М. Агеева, вышедшего в эмигрантской печати в середине 30-х, о его авторе не было известно абсолютно ничего - так что даже Никита Струве высказал гипотезу о тождестве Агеева и Набокова-Сирина, подкрепив её обстоятельным литературоведческим анализом. Он приводит десятки доводов "за"; а к немногочисленным доводам "против" можно отнести, во-первых, то, что "Роман..." сугубо "московское" и потому во всех отношениях "плебейское" произведение, тогда как Набоков-Сирин принципиальный "петербуржец" и "патриций", во-вторых, что и вдова, и сын Набокова возражали против приписывания ему "Романа..."

Своё послесловие Н. Струве завершает так: "Окончательное подтверждение наша гипотеза может получить в то не скорое время, когда набоковский архив будет всем доступен. А пока тем, кто не разделяет нашего убеждения, остаётся только гадать, кто же мог быть автором прекрасного романа, ни в чём не уступающего мастерству Набокова 30-х годов..." Литературный блеск "Романа с кокаином" действительно производит сильнейшее - и подчас отталкивающее - впечатление (что прекрасно вяжется с Набоковым-не-Сириным!). Огромный литературный дар автора вне всяких сомнений - тем более, что это его дебют. Обратим же внимание ещё раз на то, с чего начали: на полную безвестность М. Агеева, который при иных обстоятельствах мог бы стать корифеем русской прозы... Но ведь при иных обстоятельствах - да при любых обстоятельствах, кроме тех, которые (хвала Случаю!) фактически имели место - и сам Набоков понёс бы судьбу, предречённую себе в цитированном выше фрагменте стихотворения "Слава"...

Почему же хорошо его знавшая и отнюдь не ослеплённая им Зинаида Шаховская утверждала, что "Владимитр Набоков самый большой писатель своего поколения, литературный и психологический феномен. Что-то новое, блистательное и страшное, вошло с ним в русскую литературу и останется в ней"?

Почему именно под его "фонарём с оттенком маскарада лист жилками зелёными сквозит" так, что от этого невозможно оторваться? Почему только он может буквально пригвоздить вас к своему тексту, добиться такой зримости детали, такой моментальной остроты чувства, что, с трудом приходя в себя и в своё, вы готовы поверить его кредо: искусство - это единственная реальность?..

Загадка Набокова - разве не загадка царя Мидаса, превращающего в золото всё, чего ни коснулся рукой? Не загадка жизни, которая шампиньонами взламывает асфальт и ускользает от любых толкований? Или же о нём, насмешливом порицателе общих мест, возможно сказать нечто необщее?

А ведь сначала всё было довольно ясно. Юный поэт, получив во время пребывания в Крыму несколько уроков у Максимилиана Волошина, в 1923 году, уже в Берлине, выпустил сразу две книги стихов, став тем самым "В. Сириным". Если и было в них нечто парадоксальное, так это только волнующее сочетание свежего взгляда и половодного чувства с приверженностью к русской поэтической традиции - до рубежа и всего, что оказалось с ним связано.

Сколько вполне характерных стихотворений В. Сирина написал наш главный природовед, Аполлон Майков, и сколько за Майкова дописал Сирин! Виртуоз метафоры, гений эпитета, как властно вызвал он дух своего тёзки - по неразумению и прославленного, и развенчанного - Владимира Бенедиктова! Мастер переклички и игры интонаций, как легко перенял он то, что было личным достоянием Иннокентия Анненского! Наконец, он восхитительно-дерзко приближается к самим классическим образцам.

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои -

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне...

Молчи, не вспенивай души,

не расточай свои печали, -

чтоб слёзы душу расцвечали

в ненарушаемой тиши...

А чем не совместный репортаж двух наблюдателей одного события:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.

Стоишь ли, смотришь ли с балкона,

деревья ветер гнёт и сам

шалеет от игры, от звона

с размаху хлопающих рам!

Гремят раскаты молодые,

Вот дождик брызнул, пыль летит,

Повисли перлы дождевые,

И солнце нити золотит.

Клубятся дымы дождевые

по заблиставшей мостовой

и над промокшею впервые

зелёно-яблочной листвой...

...И даже окончание обоих стихотворений обращено к тебе - поди скажи, что не одной и той же!

Быстрое, жадное, блистательное усвоение всего досимволистского наследия стиха - и ироничное: "Спасибо, не стоит," - всему, что после (но надо сделать существенную оговорку: после рубежа в литературе, и после "Горнего пути", первой из двух книг, лично у него, а в ней-то как раз он перепробовал многие голоса, звучавшие в порубежном Петербурге; гуляет эхо Бальмонта и Блока, целые стихотворения легко сошли бы за своих у Гумилёва и ранней Ахматовой, и, что уж совсем неожиданно, тут и там откликается Есенин, уже проблиставший над Невой!) И рядом "Машенька" - восхитительная повесть первой любви и горького опыта её излечения...

Щедрый, несмотря на бедность; любопытный, несмотря на аристократическое происхождение; весёлый, несмотря на все пережитые трагедии, человек. Раньше, чем прочие дебютанты, замеченный старшими собратьями по перу и эмиграции - а также и издателями! - автор.

Что же произошло дальше? Как и почему пиршество поэзии и прозы мало-помалу превратились в литературу, по сюжету всё более напоминавшую шахматные задачи, по взаимоотношениям с героями - пришпиливание пойманных бабочек к надлежащему месту в коллекции? Только ли в том дело, что оба излюбленных нелитературных занятия - шахматная композиция и энтомология - очень прохладны?


Случайные файлы

Файл
65998.rtf
66062.rtf
131952.rtf
30432-1.rtf
chemical.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.