Диалог читателя с культурой: русская литература в текстах Игоря Яркевича (11183-1)

Посмотреть архив целиком

Диалог читателя с культурой: русская литература в текстах Игоря Яркевича

A. Греб

В фокусе данной статьи находятся рассказы современного русского писателя Игоря Яркевича. Автора неоднозначного, сочетающего "эпатажность постмодерниста с безусловным талантом" ("Аргументы и факты"), но в любом случае оцениваемого ныне "живым классиком". Как правило, тексты Яркевича критика рассматривает в связи с "растабуированием табуированного", в данной статье внимание направлено на героя Яркевича, и на его (героя/автора) взаимоотношения с русской литературой.

Учитывая особенности материала, представляется правомерным, прежде чем рассматривать тексты Яркевича, познакомить читателя с некоторыми особенностями современной литературной ситуации. Одной из характерных черт русской литературы нового времени является так называемый "диалог культур", который в последнее время естественным образом трансформировался в "диалог с культурой". Самые серьезные следствия этого - цитатность (культурологичность) современной поэзии и прозы ("Нотации" Т. Кибирова, "Прогулки с Пушкиным" А. Терца, "Москва-Петушки" Вен. Ерофеева), "ремейки" классических произведений ("Чайка" Б. Акунина, "Медный кувшин старика Хоттабыча" С. Обломова, "Чапаев и пустота" В. Пелевина) и появление в текстах писателей, персонажей, произведений литературы и, наконец, самой литературы в качестве персонажа ("Пушкинский дом" А. Битова, "Двадцать сонетов к Марии Стюарт" И. Бродского, "Женские и неженские рассказы" И. Яркевича).

Традиция "литературы о литературе" в России начинается с книг Довлатова; именно он, как никто другой, работает над созданием истории "русской литературы и литераторов". Среди его персонажей Битов и Вознесенский, Найман и Рейн, Бродский и Войнович. В отдельных рассказах и главах присутствуют рассказы о том, как был написан и как (не) опубликован тот или иной текст. В книгах Довлатова фабула, сюжетная канва, яркие события уводятся автором на второй план. И это тоже свидетельство обретения русской литературой нового качества. Вот что пишет сам Довлатов в "комментариях" к "Зоне": "Я решил пренебречь самыми дикими, кровавыми и чудовищными эпизодами лагерной жизни. Мне кажется, они выглядели бы спекулятивно. Эффект заключался бы не в художественной ткани, а в самом материале". Автору уже не столько важно передать "правду жизни", сколько создать подлинное художественное полотно. Начинается эпоха обращения к художественной составляющей литературы. И естественно, внимание писателей начинает привлекать технология создания художественных произведений.

Следует, правда, отметить ряд других причин появления "литературы о литературе", объективно имевших место быть в русской культуре 80-90 гг. Прежде всего, не следует забывать, что новая русская литература зарождалась еще в советское время, т. е. тогда, когда не обо всём и не всем можно было писать. Более того, отгороженным от сегодняшнего дня мировой культуры, русским авторам оставалась для анализа, рефлексии и творческой переработки только русская классическая "одобренная" литература. Пушкин, Достоевский, Тургенев, Горький, Блок заменяли тогда русской интеллигенции и Ницше, и Кафку, и Сэлинджера, и Миллера. Появление писателей и их персонажей в тексте новой литературы явилось, как нам кажется, закономерным следствием многолетних диалогов (за школьной партой, на диване, за рабочим столом, на кухне) авторов 80-х с авторами 19-го. Упомянем еще один достойный внимания факт: после развала СССР и "обретения свободы" перед русскими писателями встал вопрос "о чем писать?". Выверенные десятилетиями романы об успехах производства, борьбе с мелкими нарушителями, природными условиями и о помощи братским народам теперь оказались неактуальны. Попытки писать на злобу дня не всегда приводили к результату ("Пирамида" Л. Леонова), и вот на сцене появляется старый друг, проверенный годами и признанный не только у нас, но и во всем мире - русская классическая литература: "Для России литература - точка отсчета, символ веры, идеологический и нравственный фундамент". (П. Вайль, А. Генис).

Итак, новая культура вступает в диалог с авторами 19 века. При этом диалог этот переживает несколько этапов: вначале классики выступают в качестве неоспоримых авторитетов, наставников; затем наступает достаточно продолжительный период, когда современная литература говорит с классической на равных, наконец, третий этап - попытка писателей конца 20 века оторваться от традиций русской классики, преодолеть и превзойти ее. Показательны даже названия произведений этого времени, которые отсылают читателя к тому или иному литературному произведению русской классики. Несколько примеров: "Жизнь с идиотом", "Персидская сирень", "Девушка и смерть", "Бердяев", "Болдинская осень", "Мать"(В. Ерофеев); "Девятый сон Веры Павловны", "Чапаев и Пустота" (В. Пелевин); "На встречу северной Авроры", "Гонец из Пизы", "Буре-вестник", "Депутат Балтики", "Путешествие из Петербурга в Москву", "Тайна двух капитанов", "Выстрел" (М. Веллер).

Подходя к Яркевичу, следует уточнить, что с преодолением авторитета русской классики утрачивается и пиетет, который прежде испытывали авторы перед творчеством Гоголя, Гончарова, Гумилева. Вначале деконструкции подвергаются образы наиболее официозных, "государственных" авторов; но со временем "очередь" доходит до классиков, модернистов и даже современников (Окуджава, Бродский, Довлатов, Битов).

И последнее "предварительное замечание". Рассматриваемые нами произведения предполагают особого читателя. Читателя тонкого, образованного, начитанного, знающего особенности поэтики "Улисса" и способного объяснить термины "деконструкция" и "языковая игра". Мы не будем останавливаться на преимуществах и недостатках такого читателя, но отметим, что появление таких читателей повлияло на отношения между читателем и писателем; русская литература с задержкой в 30 лет (по сравнению с европейской литературой) наконец признала читателя соучастником творческого процесса. Отличие "соучастника" от "соцучастника" очевидно: если прежде читатель должен был подстраиваться под язык автора, его мышление, признавать авторские нравственные и эстетические абсолюты, то теперь читателю дано право на свою точку зрения, которая нисколько ни хуже и не легковеснее авторской. Читатель получил возможность спорить с книгой, не соглашаться, критиковать. Появились разночтения. А "деконструкция стала происходить сама собой - текст деконструирует сам себя, почти не нуждаясь в исследователе". (Б. Гаспаров).

Развитие "литературы о литературе" должно было достигнуть некоторой пиковой точки, определенного предела, и пределом этим, по всей видимости, стал Игорь Яркевич. Если раньше мы говорили о диалоге культур, то у Яркевича мы можем говорить о диалоге героев Яркевича и культуры. Практически во всех текстах так или иначе фигурируют: культура, литература, отдельные авторы, книги. Причем плотность реминисценций и цитат Яркевича может быть сопоставима только что с Абрамом Терцем и Венедкитом Ерофеевым: И. Бродский, Л. Толстой, Ф. Достоевский, Лермонтов, Пушкин, Гоголь, Тургенев, Чехов, Платонов, Ахматова, Маяковский, Маршак, Чуковский, Б. Пастернак, Кузмин, Владимов, Войнович, Аксенов, Саша Соколов, Некрасов, Аполлон Григорьев, Бернс, В. Гюго, Сафо, В. Шаламов, Сомерсет Моэм, Э. Ремарк, К. Маркс, Б. Окуджава. Как последовательный постмодернист, Яркевич подвергает образы писателей последовательной деконструкции. Апогей - рассказ "Временное правительство", в котором "Борис Пастернак" не писатель, а сексуальная поза, особо любимая героями.

Переигрываются не только отдельные фразы, сюжеты, но и факты истории русской культуры. К примеру, - в рассказе "В Турцию" воспроизводится ситуация "выбрасывания за борт" русской классики. Причем происходит это наглядно - отплывающие в Турцию герои берут с собой "любимые книги классиков", потому что они и там "будут с нами". Но на берегу встает вопрос - "А лодка не потонет под их тяжестью?" Плаванье, будучи фактом реальной жизни, а не выдуманной (т. е. книжной) заставляет героев иначе взглянуть на классиков: "Вот что, - она мило улыбнулась, - Лермонтова - за борт! Довольно мы с ним возились!" Но и без Лермонтова лодка по-прежнему шла плохо, "необходим был следующий решительный шаг. И я решился:

- Может быть, и Пушкина за борт?

- Конечно, - она задумалась ровно на секунду, - я никогда не смогу ему простить, что он не предотвратил проклятый октябрь. Пунш и триппер были ему дороже."

Следом отправляются в ту же "надлежащую" волну Гоголь с Тургеневым: "эти все знали и так мало для нас сделали, надо было больше".

Бунт героев Яркевича против классиков русской литературы связан с освобождением от стереотипов советской эпохи, одним из которых была русская классика. Для героев смена строя должна быть связана и со сменой культурной парадигмы: "Структура тоталитарного режима совпадала с тоталитарной структурой русской классики".; освобождение от бремени классической литературы для "русских мальчиков" Яркевича задача даже более насущная, нежели удовлетворение витальных потребностей. То, что классики пережили СССР воспринимается как трагедия: "Ортодоксы русской классики… От них не спастись. Никак. Не помогут даже прокладки с крылышками! Ничего не поможет. Они везде найдут и достанут". Тут просматривается определенная параллель с неприятием тотального засилья классиков в головах современников Виктором Ерофеевым: "Достоевский… Какая русская душа не задохнется от одного только воспоминания о нем?" Но есть такая душа - это душа героя Яркевича, для которого "Достоевский - плохой персонаж для сна! Точнее, плохая примета. Сегодня - Достоевский, а завтра - упыри, зомби, бэтмены и другие недоумки американской" поп культуры. Подобное отношение героев к русской классике в достаточной степени аргументируется на страницах книг и автора "Неженских рассказов" и прочих литераторов "новой волны" ; мы же отметим, что Яркевич идет дальше, он, размышляя над историей русской литературы, находит много общего между русской классикой, писателями метрополии, самиздата, эмиграции. М. Важно, что Яркевич принципиально не разделяет классическую и современную русскую литературу. Солженицын, и в этом Яркевич сходится с Довлатовым и Лимоновым, ничем принципиально не отличается от советской литературы. Особенно Солженицын-образ, созданный и внедряемый в сознание современников Яркевича массовой культурой. И герой Яркевича открыто иронизирует над Солжем: "Если бы я был Александр Исаевич, Галина Вишневская и Мстислав Ростропович дали бы мне возможность пожить на своей даче, а мимо бы шли люди, и каждый говорил бы: "Страдалец".


Случайные файлы

Файл
Методичка.doc
56783.rtf
48948.rtf
158734.rtf
4kurs.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.