Предложение выпить (75202)

Посмотреть архив целиком

Предложение выпить

«Зимний вечер» Пушкина

Вячеслав Кошелев

г. Великий Новгород

Автографа этого хрестоматийного стихотворения не сохранилось, в прижизненных публикациях дата отсутствует. Но сам автор дважды указал на дату написания: в цензурной рукописи сделана помета карандашом “1825”, и та же дата проставлена в списке стихотворений, предназначенных для издания, составленном не позднее сентября 1831 года («Зимний вечер 1825» 1). Никаких упоминаний об этом стихотворении в пушкинских письмах не сохранилось — и нет никаких оснований как-либо уточнить или опровергнуть предложенную датировку.

Стихотворение «Зимний вечер» представляется вполне ясным и “школьным” по содержанию. Несколько поколений учителей, изучая его, рисовали своим десяти-двенадцатилетним ученикам вполне “безошибочную” картинку: зима, метель, маленькая усадьба в Михайловском, занесённая снегом; ссыльный поэт, который вынужден делить своё уединение с единственным близким человеком — Ариной Родионовной, няней; няня, по обыкновению, прядёт; поэт просит спеть ему русские народные песни, прелесть которых он сумел оценить именно в михайловской ссылке. . . Можно с большой точностью указать, какие именно песни поёт няня: «За морем синичка непышна была. . . » и «По улице мостовой. . . » 2.

В школьном изучении художественных текстов часто применяется приём “составления плана произведения”. Для этого текст разделяют на части и каждую из частей озаглавливают. Помнится, в результате такой мыслительной работы у одного мальчика, склонного к математическому мышлению, получился следующий план стихотворения «Зимний вечер», состоявший из семи пунктов:

Описание бури.

Описание лачужки.

Описание старушки.

Предложение выпить.

Предложение спеть.

Описание бури.

Предложение выпить.

План” выглядит вполне анекдотически, и кажется, именно возможность появления подобных “планов” вызывает утверждения некоторых исследователей о “многовариантности” композиции «Зимнего вечера», о том, что здесь Пушкин применил “принцип множественного (нефиксированного) композиционного членения” 3. Ведь как ни крути, приведённый план абсолютно точно соответствует логике стихотворения, если этот текст воспринимать как “простой” и абсолютно “не затемнённый” никакой привходящей семантикой. Действительно, после “описания” в нём следуют два побудительных “предложения”, из которых “предложение выпить” выглядит предпочтительнее, ибо повторяется дважды, причём во второй раз в самом ударном месте поэтического высказывания — в его финале.

Более того: восприятие этого стихотворения как “простого” и прямо отражающего жизненные реалии провоцирует ряд показательных биографических “легенд” о Пушкине, постоянно опровергаемых, но устойчивых. Тут и представление о “лачужке” под соломенной “кровлей”, в которой был вынужден обитать ссыльный поэт (доводилось даже слышать утверждения, что Пушкин в Михайловском особенно полюбил не родовую усадьбу, а “домик няни”, где ему нравилось зимними вечерами писать стихи). И представление о “доброй нянюшке”, которая, по мнению А. П. Керн, была единственной женщиной, которую поэт “истинно любил” 4, — в «Зимнем вечере» непременно видят чуть ли не “портретное” изображение Арины Родионовны; во всяком случае, даже не представляют, чтобы под “моей старушкой” Пушкин мог разуметь кого-то ещё; и няня всегда предстаёт с неизбежными прялкой и “жужжащим” веретеном. И представление о неизбежной “кружке”, и связанное с нею “застолье”. Оно оказалось подкреплено поэтическим авторитетом Николая Языкова, который чуть позднее в стихотворном отклике на смерть “свет Родионовны” («Я отыщу тот крест смиренный. . . », 1830), кажется, почти “фотографически” описал те же устойчивые атрибуты пушкинского бытия в Михайловском: “ветхую лачужку”, “предложение спеть”, “предложение выпить”. . .

Вон тамобоями худыми

Где-где прикрытая стена,

Пол нечинёный, два окна

И дверь стеклянная меж ними;

Диван под образом в углу

Да пара стульев; стол украшен

Богатством вин и сельских брашен,

И ты, пришедшая к столу!

Мы пировали. Не дичилась

Ты нашей долии порой

К своей весне переносилась

Разгорячённою мечтой;

Любила слушать наши хоры,

Живые звуки чуждых стран,

Речей напоры и отпоры

И звон стакана об стакан!

Уж гасит ночь свои светила,

Зарей алеет небосклон;

Я помню, что-то там про сон

Давным-давно ты говорила.

Напрасно! Взял своё Токай,

Шумней удалая пирушка.

Садись-ка, добрая старушка,

И с нами бражничать давай!. . 5

Приведённая “литературная” аналогия вовсе не единична: как точно показал А. Ф. Белоусов в нескольких детальных анализах этого стихотворения 6, буквально все опорные образы этого лирического повествования имели устойчивую литературную основу и часто использовались в текстах пушкинского времени. Он же обратил внимание на крайне интересную литературную параллель к «Зимнему вечеру», появившуюся через год после первой публикации стихотворения. А. Ф. Белоусов лишь попутно, в примечании, упомянул о ней — между тем, кажется, эту параллель стоит рассмотреть подробнее.

* * *

Впервые «Зимний вечер» появился в составе альманаха А. А. Дельвига «Северные цветы на 1830 год» (вышедшем в конце 1829 года), рядом с другими стихотворениями и прозаическими отрывками Пушкина. Буквально через несколько месяцев в журнале «Московский телеграф» (где Н. А. Полевой в начале 1830 года создал особенный пародийный раздел под названием «Литературное зеркало») была напечатана странная пародия на это стихотворение, вроде бы непосредственно против Пушкина не направленная, но озаглавленная так же: «Зимний вечер» 7. Пародия построена в форме диалога Поэта и Дядьки (заменяющего “старушку”); в начале её (монолог Поэта) воспроизводится “пушкинская” ситуация: поэт, скучающий зимним вечером, просит своего Дядьку развлечь его пением народных песен (тоже легко “угадываемых”). Ну а рядом с “предложением спеть” стоит, как водится, и “предложение выпить”:

Ветр бушует по полям;

Полно, дядька мой, вставай-ка,

Скучно, брат, с тобою нам. . .

Где гудок, где балалайка?

Спой мне песенку лесов

Старых Муромских, дремучих;

Спой, как в глубь речных валов,

Размахнувшись, с плеч могучих

Бросил деву-красоту

Атаман лихой, удалый.

А чтоб старую мечту

Запеканка оживляла

Подавай сюда стакан:

Я налью. — Ну! Бог с тобою!

Пей, седой мой Оссиан,

И тряхни мне стариною!

Описание бури” здесь уместилось в одном стихе. Легко прочитываются те народные песни, которые поэт просит воспроизвести. Дядька “воспроизводит” их; поэт тут же переделывает на “литературный” лад. Полевой представлял интерес к народному творчеству не более как модной забавой литературного “аристократа”. Ближайшим объектом его насмешки был Антон Дельвиг, издатель «Северных цветов» и создатель многих “русских песен”, чей сборник стихов, вышедший в 1829 году, ощущался модной литературной новинкой: на его появление тот же «Московский телеграф» чуть раньше отозвался едкой рецензией Кс. Полевого.

Включённые в пародию стихотворения Поэта не имеют прямой адресации к конкретным стихам Дельвига: в задачу пародиста, видимо, входило представить некую “модель” литературного “перекраивания” и “улучшения” народных песен, проявившуюся в новой словесной моде. На Дельвига, однако, указывают прямые намёки на “чухонца” — в заглавии пародической “песни” («Русская песня на чухонский лад» — в противовес исконной «Русской песне без чухонских приправ») или в следующем пассаже рассуждений Поэта:

Теперь чухонец красоту

Преданий русских понимает,

Поёт нам: по мосту, мосту

И сарафан наш надевает.

И не к лицу ль такой наряд,

Кто сам чухна, а грек душою,

Кто с русской музою простою

Плясать и петь умеет в лад?. .

Столь назойливое повторение “чухонца” (“чухны” с греческой “душою” ) в тексте пародии кажется не случайным. Сначала Дядька поёт для Поэта песню «Ты рябинушка, ты кудрявая. . . » — и Поэт “перекраивает” её (“вычищает”, по терминологии пародиста) совершенно по-дельвиговски: вводит привычный силлабо-тонический размер (нерифмованный четырёхстопный ямб), изымает постоянные фольклорные эпитеты (“ветры буйные”, “сердце молодецкое” и тому подобное) и вводит формулы сентиментальной поэтики типа: “жар любви девической”, “в груди огонь, на сердце лёд”, “постыл, уныл мне белый свет”, “к могиле красной девицы” и тому подобное. Новые формулы организуют новое “романсное” содержание — по типу известной дельвиговской “русской песни” «Соловей мой, соловей. . . » — и целое как будто предназначено не столько для собственно “народного”, сколько для “салонного” пения. Против такого восприятия фольклора Н. Полевой активно протестовал: чуть позднее, в статье о песнях и романсах А. Ф. Мерзлякова (1831), он выступил против обыкновения “улучшать”, “перелагать” народное творчество: “Не чувствуя, что в народных думах, в простоте, грубости вымысла и изложения заключаются красоты необыкновенные, нам хотят гладить, лощить, исправлять песни народа и — портят их. Выходит какая-то смесь щегольства с дикостью и простотою, какие-то театральные пляски с па и антраша, крестьяне в маскараде. . . ошибка страшная и нестерпимая!” Пример этой “ошибки” Полевой видит прежде всего во внедрении в фольклорный текст чуждых элементов: “«Пустыня», «тиран», и ещё «милый», «притворное плаканье», «клятва сердца в слезах» — это фонтенелевское, мармонтелевское аханье. . . ” 8


Случайные файлы

Файл
141320.rtf
7366-1.rtf
98995.rtf
80923.rtf
147233.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.