У входа в чащу (9287-1)

Посмотреть архив целиком

У входа в чащу

Марина Павлова

Вспоминается мне, как некоторое время назад вручали орден замечательному артисту Зиновию Гердту. Высокопоставленный чиновник, вручив награду, раскрыл заранее заготовленную папку-адрес и сказал: “А теперь, Зиновий Ефимович, я прочитаю вам стихотворение Пастернака”. И, запинаясь, начал читать с листа. Гердт остановил его: “Нет, давайте лучше я вам почитаю Пастернака”. И зазвучал незабываемый голос актёра: “Быть знаменитым некрасиво, не это подымает ввысь…”

Среди всего прочего пришедшего тогда в голову я подумала ещё и о том, как меняется стихотворение от того, кто его читает, как неумелым чтением (неважно, вслух или “про себя”) можно испортить любые стихи. Как говорила Марина Цветаева: “Книга должна быть исполнена читателем, как соната. Знаки ноты. В воле читателя осуществить или исказить”. Не понимая текста, неопытный (недобросовестный?) читатель рискует разрушить его.

Изредка после уроков кто-нибудь из учеников подходит и виноватым шёпотом говорит: “Можно, я задам один вопрос? Вы только не обижайтесь. А у Пушкина плохие стихи были? Вместо Пушкина может прозвучать фамилия Лермонтова, Пастернака, Бродского. Что ответить? Да, были. Неудачи бывают у каждого. И неудачи поэта не переводят стихотворение в разряд массовой литературы. Просто в стихотворении или живёт поэзия, или нет. Даже в наследии большого поэта. И если учитель сумеет научить ученика чувствовать это настоящее честь ему и хвала. Сами ученики сформулировали нашу общую задачу так: “Мы хотим превратиться из неопытных читателей в опытных. Для этого научиться понимать текст, чувствовать его, разбирать”. Или совсем просто: чувствовать вкус к хорошей литературе. Иногда, в минуты сомнений и тягостных раздумий, боюсь, что это невозможно вообще. Как привить человеку вкус, если у него его нет? А то чувствуешь себя в двусмысленной ситуации мистера Хиггинса, беседующего с Элизой Дулиттл…

Снова вернуться к этим мыслям меня заставила статья Е.Зотовой «Образцовые неудачи». Полностью согласна с автором: чтение художественной литературы занятие не из лёгких. А кто вообще обещал, что будет легко? Сомневаюсь только, что большинство читателей не в состоянии отличить хорошее произведение от посредственного именно потому, что литературоведы, с точки зрения автора, не решают одну из поставленных перед ними (кем?) задач не могут аргументированно оценить произведение. А как, должно быть, упростится преподавание литературы в школе, если учителю будут выданы для каждого произведения ярлычки-оценки: “творческая удача”, “творческая неудача”, “шедевр”, “гениально”, “слабо”, “неглубоко” и так далее. Каждой сестре по серьгам. Дальше и думать незачем всё уже оценено литературоведами… А вот Т.С. Элиот в одном из своих эссе писал, что если быть культурным человеком значит не иметь личных симпатий и антипатий и воздерживаться от различения плохого и хорошего, то он предпочитает не быть культурным. Вопрос учителя: “Почему это произведение можно считать неудачей? некорректно сформулирован, поскольку в самом вопросе уже заложена оценка. Не лучше ли предложить проанализировать текст, разобрать его и сделать вывод? Конечно, это гораздо сложнее, но как-то честнее.

Для изменения ситуации автор статьи «Образцовые неудачи» предлагает восстановить грань между высокой литературой и массовой. И в качестве примера сочетания массовой и высокой литературы рассматривает стихи Бориса Пастернака (?!). Создаётся впечатление, что автор смешивает понятия “массовая литература” и “творческая неудача”. Можно соглашаться или не соглашаться с тем, являются ли массовой литературой романы Пелевина и Сорокина, Марининой или Серовой, но относить к массовой литературе Пастернака по меньшей мере странно.

Тогда, прежде чем проводить грань, давайте попытаемся разобраться в том, что такое массовая литература. Иначе получится, что творчество одного и того же писателя можно разложить на разные полочки в районной библиотеке: здесь для массового читателя, здесь для продвинутого. Интересно, куда книги Набокова положить? А Пушкина и туда и туда можно поставить…

Давайте задумаемся, что же такое массовая литература и можно ли поставить знак равенства между ней и неудачными произведениями хорошего поэта. Если ответ неочевиден, раскроем 22-й номер «Нового литературного обозрения» за 1996 год, полностью посвящённый “другим” литературам. “Другие” литературы инокультурные, включающие те пласты, которые игнорируют историки литературы и “которые были важнейшими для достаточно многочисленных читательских кругов (для одних, скажем, духовно-нравственная проза, для других уголовный роман, для третьих сборники исторических анекдотов). Пограничным литературным явлением деликатно названы лубочная словесность, современный фольклор, фельетон, массовая литература и так далее. Номер включает статьи о развлекательном романе, детективе, романе-боевике, любовном романе, порнографическом романе, “другой” поэзии, анекдотах и даже о текстах девичьих альбомов. Действительно, хоть бы скорее литературоведы договорились о том, что же такое массовая литература. Но когда в товарищах согласья нет… Итак, какие же признаки массовой (“другой”) литературы можно сформулировать? Вот разные, порой взаимоисключающие друг друга, положения, извлечённые из филологических статей:

массовая литература литература для всех;

массовая литература литература для масс, следствием чего является упрощённость конструкции, стереотипность приёмов и сюжетных ходов, шаблонность героев, обстоятельств места и действия и так далее;

в центре проблема репрезентации человеческих взаимоотношений, которые моделируются в виде готовых игровых, ролевых, ситуационных правил и ходов;

принципиальная позитивность отношения массовой литературы к миру;

массовая литература строится вокруг действия, а не рефлексии;

массовая литература, которую читают все, противопоставлена “изящной” литературе, которую изучают настоящие филологи;

у массовой литературы особый читатель (то есть не настоящий филолог);

для анализа текстов массовой литературы необходим инструментарий не только литературоведения, но и психологии, психиатрии, социологии, культурологии, экономики, истории;

массовая литература отражает современные тенденции общественного сознания;

для массовой литературы характерна обнажённость приёма.

И ещё, по-моему, следует добавить важный вопрос о том, как сделано произведение, в чём особенности его стиля и языка автора. Так что больше вопросов, чем ответов.

Е.Зотова элементами массовой литературы в стихах Пастернака называет “стремление к естественности разговорной речи”, “простоту и понятность”, “увлечённость формальной задачей”, “недостаточную степень эмоционального освоения темы”. Далее следует вывод: стихотворение «Хмель» явная неудача. Так ли это? Давайте попробуем разобраться.

Под ракитой, обвитой плющом,

От ненастья мы ищем защиты.

Наши плечи покрыты плащом,

Вкруг тебя мои руки обвиты.

Я ошибся. Кусты этих чащ

Не плющом перевиты, а хмелем.

Ну так лучше давай этот плащ

В ширину под собою расстелем.

При внимательном чтении стихотворения можно заметить, что настроение отчётливо передаётся уже на уровне фонетики. Явное преобладание глухих согласных звуков, многократно повторённые почти в каждой строке [т, щ, ш], действительно передают страстный шёпот влюблённого попробуйте прочитать стихотворение вслух и убедитесь сами. Чередование глухих звуков с сонорными [р, л, м] создаёт впечатление скрытой силы переживания. Образ ракиты, обвитой плющом, возникающий в первой строке, перекликается с образом тесно сплетённых в объятии рук влюблённых. В первом четверостишии очевидно стремление скрыться, спрятаться от окружающего мира, сосредоточиться только на переживании близости любимого человека. Это ощущение подчёркивается троекратным усилением: герои ищут защиты от ненастья, их (наши воспринимается как нечто целое, неразделимое) плечи укутаны плащом; от посторонних глаз, как от всего мира, они укрыты ветвями ракиты, в свою очередь увитых плющом. Ветви плащ руки. Можно отметить противопоставление внешнего мира, наполненного ненастьем, и маленького мира в чаще ракит, наполненного любовью. Кроме того, образы плюща, хмеля, обвивающих ветви, отчётливо намекают на атрибутику вакханалий с их экстатическим любовным чувством: тирсы (жезлы) вакханок были увиты именно плющом и хмелем. В поэзии Пастернака 50-х годов образ вакханалий возникал не раз достаточно вспомнить одноимённое стихотворение 1958 года.

Во втором четверостишии границы мира расширяются или исчезает сам внешний мир, перестаёт быть важным. Кусты ракит превращаются в сказочные чащи (райские кущи?), в которых возлежат влюблённые. Вертикально организованное пространство распахивается в ширину. Плащ из покрова превращается в ложе. Скрытое убежище оборачивается началом отсчёта новой системы координат. Стихотворение непривычно заключённой в нём силой и непосредственностью переданного чувства и именно этим может смутить читателя.


Случайные файлы

Файл
175950.rtf
86151.rtf
157855.rtf
35541.rtf
27591.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.