Фактографическая проза, или пред-текст (6058-1)

Посмотреть архив целиком

Фактографическая проза, или пред-текст

Дневники, записные книжки, "обыденная" литература

М.Ю. Михеев, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Научного информационного вычислительного центра МГУ.

Дневники, записные книжки, черновики, заметки в альбом, маргиналии. .. - все это можно называть пред-текстом, но также и "обыденной литературой", по словам друга Пушкина кн. П.А. Вяземского. Выражаясь современным языком, это non-fiction, т.е. тексты, обращенные более к жизни, чем к вымыслу и, скорее, просто к быту, чем к воображению и фантазии. Иначе говоря, это в корне отличная от изящной (художественной) литературы дневниковая проза - своего рода берестяные грамоты, только уже на современный манер. Отлична она от литературы прежде всего своим предназначением. Не рассчитана на то, что можно "рукопись продать", - во всяком случае первоначальной *. А со временем, конечно, любой автограф становится ценностью.

* Пушкин, кажется, умел счастливым образом совмещать вдохновение с учетом законов рынка, вернее, хотел бы учитывать последнее для первого, в частности, как утилитарный повод и предлог.

Большинство образцов пред-текста пишется, как правило, по какому-то конкретному, обыденному и вполне прозаическому поводу. В этом, правда, еще и сходство их с текстами инструкций, технических заданий, рекламы, документации - т.е. теми безличными продуктами современной цивилизации, которые невероятно распространились в XX веке, по сравнению со временем Пушкина и Вяземского, и по объему стали теснить даже литературу художественную *. В обыденной же литературе (дневниковой прозе и т.д.) адресатом выступает, как правило, не "читающая публика", а какие-то конкретные люди, знакомые автора, или просто он сам, поскольку дневник и записная книжка пишутся прежде всего для себя. Кроме того, от художественной литературы обыденную отличает еще и объект, потому что пишется она по фактом, или по крайней мере на основании событий, которые автор хотел бы считать (непреложными) фактами: тут не предусмотрено места вымыслу, как в литературе художественной, хотя он, конечно же, все равно есть.

* Вяземскому, очевидно, и в голову не могло прийти в проводимом им разделении "обыденной" от всей прочей литературы, что помимо художественной надо будет отличать еще и литературу документальную.

Сам вымысел в обыденной литературе своеобразен: так, например, читатель (но и автор) дневника воспроизводит эффект "человека перед зеркалом". По выражению М.Л. Гаспарова: они видят не совсем то, что есть, а, скорее, то, что автор хотел бы видеть сам (и хочет, чтобы увидели вслед за ним другие).

Строго говоря, границ между обыденной литературой, с одной стороны, документальной - с другой, и, наконец, между литературой художественной, с третьей стороны, вообще не существует. Одна переходит в другую, и они обе - в третью. Но переход, как правило, однонаправленный - лишь только обыденная и документальная литература (как литература фактов) может быть преобразована в литературу художественную: любой малый жанр обыденной литературы, а также любой документ, может быть подхвачен беллетристикой и обыгран ею как какая-то частная художественная форма.

Характерный пример - превращение дневниковых записей М.М. Пришвина в художественный текст (повесть "Мирская чаша", или же "Раб обезьяний", очерк "Башмаки", рассказ "Родники Берендея" или "Ленин на охоте" - все они основываются на его дневниковой прозе того времени). Все слишком откровенное (относящееся к самому Пришвину) отметается, текст делается, как правило, более нейтральным и как бы написанным не от его лица, а от лица некоего "литератора того времени". Как позже выразил это уже Ролан Барт: "Текст [имелся в виду прежде всего художественный текст] анонимен, или, во всяком случае, создается неким Псевдонимом, псевдонимом автора. А Дневник - нет (даже если его "я" - ненастоящее имя): Дневник представляет собой не текст, а "речь" (что-то вроде устной речи, записанной с помощью особого кода)" *.

* Ролан Барт о Ролане Барте [1979]. М., 2002. С. 258.

Пред-текст следует соотнести также с понятием бахтинских речевых жанров. Поэтому-то у дневника оказывается некий промежуточный статус: это еще не то, что следовало бы оформить как текст литературы, но уже и не то, что было эфемерной, сразу же исчезающей (в сознании, памяти, в колебаниях воздуха) речью. Иными словами, это почти-текст, недо-текст, околотекст, или пред-литература, однако уже теряющая полную невинность и безответственность спонтанной речи, хотя все же не приобретшая законченности и окончательной выверенности собственно текста. В этом смысле пред-текст - жанр вспомогательный, промежуточный. Как писал Кафка (о своем дневнике): "Не думаю, чтобы написанное до сих пор было особенно ценно или же решительно заслуживало быть выброшено" *.

* Там же. С. 259.

Прежде всего, к пред-тексту (как я уже сказал, хочется обозначить этим словом сразу несколько малых жанров *) относятся разного вида дневники, а именно, список текущих дел, чтобы не упустить их из виду и иметь всегда под рукой, когда понадобятся [это так называемый ежедневник, блокнот, отрывной календарь, телефонная книжка (или Что мне сегодня делать?]. Кроме того, регулярная фиксация необходима для порядка или "для истории" - того, что уже случилось, что так или иначе происходило (за день, за истекший период), чему сам оказался свидетелем и что хотелось бы когда-нибудь, в удобной обстановке воскресить в памяти. Условно говоря, это вахтенный журнал, адрес-календарь или же книга записей актов (гражданского) состояния.

* Оговорюсь, что малые жанры я называю так вовсе не по объему, а только лишь по их значимости в литературном процессе.

Помимо собственно дневника очень близки к нему и практически неотличимы разного рода записные книжки. Предназначение и адресат таких текстов могут быть различными: иногда - вообще для всех, кто только в состоянии их прочесть (тогда трудно отличить их от художественной литературы), либо, что безусловно чаще, для себя лично. Но между этими крайними границами, естественно, лежит множество промежуточных ступеней.

Скажем, Александр Блок в1911-м году, в свои тридцать лет, будучи уже давно знаменитым, наряду с записными книжками, которые вел регулярно в течение всей жизни, начинает вести и дневник, открывая его таким широковещательным признанием: (17 окт. 1911)

"Писать дневник, или, по крайней мере, делать от времени до времени заметки о самом существенном, надо всем нам. Весьма вероятно, что наше время - великое и именно мы стоим в центре жизни, т.е. в том месте, где сходятся все духовные нити, куда доходят все звуки" *.

* Блок A.A. Дневник. M., 1989. С. 64.

Правда, уже через пять лет он не выдерживает этого созданного для себя режима ежедневного распределения событий на два сорта: более важные и значительные - в дневник, а личного, частного (или даже постыдного?) характера - в записную книжку; какое-то время дневник им вообще не ведется, а затем записные книжки и дневниковые записи начинают проникать друг в друга: что оставить для себя, а что предназначить потомкам (и вечности), решать становится затруднительно *.

* Разделение сознания на зоны по предназначенности или адресованности каждого сообщения, хранящегося в памяти человека, - задача крайне интересная. В 1921 году, незадолго до своей смерти, Блок, по воспоминаниям тетки писателя М.А. Бекетовой, взялся приводить в порядок свой архив (что делал, вообще говоря, регулярно): "Он любил такую сортировку своих бумаг и основательную уборку с уничтожением ненужного материала. Теперь он отобрал при помощи Любови Дмитриевны [жены] все, что находил лишним, сделав тщательные записи того, что осталось и что подлежало уничтожению. Он сжег ненужные рукописи и письма, привел в порядок все остальное и закончил перечень своих работ..." (Бекетова М.А. Александр Блок. Биографический очерк [1922]. Л., 1930. С. 299).

В России традиционно сложилось именно такое, причем как будто терминологически закрепившееся разделение функций между записными книжками и дневниками, т.е. дневник и может, скорее всего, быть предназначен для печати, тогда как записные книжки * остаются исключительно в ведении, пользовании и "на попечении" самого автора. При этом само обозначение "записная книжка" часто выступает просто в качестве некого остране-ния того же самого "дневника", чтобы отличить первозданный и приватный текст от вторичного, созданного на его основе, собственно литературного, печатного и публичного. Нередко и то, что предназначается для широкой печати, и то, что пишется только для самого себя, называют словом дневник.

* Или еще: "своеручные записки" - название дневников кн. Н. Долгоруковой (XVIII в.).

Значительно более надежным способом разведения понятий дневника и записной книжки может служить его функциональное предназначение - переписывание дневника (время от времени) заново. И тогда записная книжка, или записные книжки (отрывной блокнот, отдельные листы и т.п.), - это просто первичная форма того же самого дневника, но уже как вторичного текста.

Именно свой дневник, переработанный на основании записных книжек, Лев Толстой показывал перед женитьбой будущей жене, Софье Андреевне. А конфликт, обернувшийся гораздо позже разрывом между супругами с уходом Толстого перед смертью из Ясной Поляны, возник во многом именно из-за того, что Толстой не желал показывать свои последние записи в дневнике Софье Андреевне (а та справедливо считала, что написанное мужем, возможно, будет компрометировать ее в глазах потомков и всего человечества *).


Случайные файлы

Файл
81002.rtf
104810.rtf
6413-1.rtf
147.rtf
84944.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.