У нас была великая литература... (5524-1)

Посмотреть архив целиком

У нас была великая литература...

Всеволод Сахаров

В романе М.А.Булгакова "Жизнь господина де Мольера" рассказчик говорит акушерке, принимавшей будущего великого драматурга: "Добрая госпожа, есть дикая страна, вы не знаете ее, это - Московия, холодная и страшная страна. В ней нет просвещения, и населена она варварами, говорящими на странном для вашего уха языке. Так вот, даже в эту страну вскоре проникнут слова того, кого вы сейчас принимаете". Так оно и вышло, пьесы Мольера обрели в России вторую жизнь и помогли становлению самобытного русского театра. Прошло сто лет, и в холодной, неуютной для муз и лир стране, которую иностранцы привычно продолжали именовать варварской, явились свои великие писатели, целая литература, постепенно получившая европейское признание. Родилась русская классика, о мировом значении которой написано множество книг и статей.

Говоря о ней, часто пользуются словом "вдруг", и здесь есть своя правда. Это стремительное развитие напоминало культурный взрыв, пробудивший к деятельной жизни и просвещению огромную страну, полную надежд и великих возможностей. "Положительно можно сказать, что почти никогда и ни в какой литературе, в такой короткий срок, не являлось так много талантливых писателей, как у нас, и так сряду, без промежутка", - удивлялся Достоевский. То же говорил и скептический Чехов: "Культура у нас еще очень молода. Триста лет назад Англия имела уже Шекспира, Испания - Сервантеса, а немного позже Мольер смешил Францию своими комедиями. Наши же классики начинаются только с Пушкина, всего каких-нибудь сто лет. И смотрите, мы начинаем обгонять: Тургеневым, Достоевским, Толстым зачитывается весь мир". Время показало, что то были предварительные итоги. Ибо затянувшаяся молодость вдруг обернулась печальной старостью, и Чехов стал последним нашим классиком.

Интерес к русской классике не угас и сегодня, когда самыми читаемыми в мире писателями остаются Толстой, Достоевский, Чехов и тот же М.Булгаков. В приведенных суждениях привлекает внимание другое: слова о варварской стране России и молодости ее классической культуры. Так мог судить иностранец, но Чехов или Булгаков...

Ведь речь идет о древней стране с тысячелетней историей, где классика стала закономерным итогом многовековой культурной деятельности, и для этого надобны были согласное напряжение лучших национальных сил и лишения бесправного народа. Может быть, именно поэтому она вся уложилась в одно XIX столетие, ее "золотой век", началась Пушкиным и кончилась Чеховым. За ними пришел короткий "серебряный век", уже названием своим предсказывавший близкий закат, декаданс, серые сумерки, холодную осень старой классической культуры. У нас свой литературный календарь: за оттепельным апрелем обычно следует не ласковый май, а черный сентябрь.

В 1918 году, когда одна литература кончилась и начиналась какая-то другая, неведомая словесность, умиравший с голода у стен богатейшего монастыря России религиозный писатель и философ Василий Розанов подводил итоги окончательные: «Собственно - гениальное, и как-то гениально-урожденное - в России и была только одна литература. Ни вера наша, ни церковь наша, ни государство - все уже не было столь же гениально, выразительно, сильно. Русская литература, несмотря на всего один только век ее существования, - поднялась до явления совершенно универсального, не уступающего в красоте и достоинствах своих ни которой нации, не исключая греков и Гомера их, не исключая итальянцев и Данта их, не исключая англичан и Шекспира их и, наконец - даже не уступая евреям и их Священному Писанию, их "иератическим пергаментам"... Этого, что лежит перед нашими глазами, уже нельзя переменить, переделать. Оно - есть, оно представляет собою факт, зрелище; нечто созревшее и переменам не подлежащее». Железный занавес истории с грохотом опустился, отделив одну культуру от другой. Мы остались одни, без ангелов, то есть без классики.

Мир русской классической литературы не исчез, он всегда у нас перед глазами: стоят на книжных полках многотомные собрания сочинений, издания с миллионными тиражами. Мир этот завершен, остался в нашем великом прошлом; но великая литература не умерла, она живет, воспитывает, помогает современной культуре и человеку найти верную дорогу. Мир ее полон и совершенен, это мы, со своим бедным «эвклидовским умом», не знаем и не постигаем свою классику во всей полноте.

Поэтому мы никогда не перестанем издавать, изучать, перечитывать русских классиков, задумываться над тем, как этот удивительный мир родился и почему он бессмертен. Нас вольно или невольно удручает неполнота нашего бедного знания, радует каждая новая мысль или счастливая находка. Хотя классика наша исследована, кажется, до дыр, обросла колоссальной библиографией, сегодня выясняется, что здесь пресловутых "белых пятен" и мифов ничуть не меньше, нежели в истории русской литературы XX века.

Сказываются очевидная недостаточность прежних суждений и схем, тягостные последствия многолетних умолчаний и запретов. В мире науки о литературе ощутима некая нелитературность, робость и схоластика научной мысли, боязнь смелых личных мнений. Все по-прежнему оглядываются на академика или какого-то другого штатного мудреца, все ждут, когда те важно махнут платочком, разрешая новые темы и мысли. Да и ученые наши, несмотря на все внешние компьютерные новации и важное профессорство в Вене и Стэнфорде, остались в массе прежними догматиками, несвободное сознание их - тоталитарно-советское либо либерально-групповое, и оба сегодня никуда не годятся. К тому же униженным и обобранным людям науки ловко навязана "сверху" философия нищеты, а это тоже не способствует свободе мысли и сплоченности.

Между тем каждый день в меняющейся истории нашей изящной словесности является множество новых имен, фактов, документов, требующих внимания и уточняющих общую картину литературного развития. Все это, понятно, хорошо. Но читатель-то подавлен якобы неуправляемым, а на самом деле продуманным информационным взрывом. Он оглушен (на то и взрыв), ловко сбит с толку, сомневается во всем, ждет от критиков и ученых квалифицированной помощи, быстрых точных объяснений, новых убедительных оценок, научного восстановления истины во всей полноте. Здесь надобна общая культурная работа, исключающая борьбу академических надутых самолюбий и кружковых пристрастий.

О характере этой жизненно важной для России работы говорил еще Гоголь: "Вышли новыми изданиями Державин, Карамзин, гласно требовавшие своего определения и настоящей верной оценки так, как и все прочие старые писатели наши, ибо в литературном мире нет смерти, и мертвецы так же вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как и живые. Они требовали возвращения того, что действительно им следует; они требовали уничтожения неправого обвинения, неправого определения, бессмысленно повторенного в продолжение нескольких лет и повторяемого доныне".

Что же этому мешало и мешает? Старая казенщина, академическая рутина и профессорское самомнение, въевшийся в чиновничью кровь административный садизм, ненависть к любой живой смелой мысли, иезуитские увертки и умолчания, "силовое" давление сохранивших звания и должности официальных "авторитетов", нищенская оплата и высокомерное унижение во всем мире ценимого научного труда, всегдашнее наше филологическое бескультурье? Да, все это висит тяжким грузом на ногах нашей разобщенной и отчаявшейся науки о литературе, где десятилетиями ценилось все, что угодно, кроме ума, глубоких знаний и профессионализма, а академические звания высиживались в прихожих ЦК КПСС. Впрочем, теперь в академики выдвигают за бурную хозяйственную деятельность, постоянно делаемые на арендные деньги ремонты, за которые борются очень заинтересованные и умеющие других заинтересовать подрядчики и поставщики. Тогда и институтского завхоза, не без пользы для себя распределяющего канцтовары, надо выдвигать в членкоры…

Но есть и другое: истеричное и безапелляционное давление новых литературных мод и мнений, повальная идиотическая "актуализация", волна хлестаковских "проектов" и "программ", выдвигаемых все теми же штатными институтскими профессиональными бездельниками и балаболами, суматошное скакание наших ученых по заграницам с наскоро сварганенными лекциями и докладами на заказанные иностранцами модные темы, вредный перекос, когда одни имена писателей вытесняются другими там, где они должны быть вместе. Этому способствует большая ложь о "самоокупаемости" (!?) науки и о рынке, которого в России нет и не будет. Пока никакой «самоокупаемости» тоже нет (она возможна именно при подлинном рынке и полной юридической и экономической независимости академической науки, но наше государство никогда не откажется от тоталитарного контроля над нею), но зато возле нищей, но обладающей огромным имуществом, и, прежде всего великолепными зданиями, науки сразу сгустились крепкие хозяйственники, брезгливо глядящие на пообносившихся полуголодных ученых как на ненужное и беспокойное приложение к этому богатству. Положили они глаз и на наши гранты, о чем ниже.

В навязанном нам антикультурном процессе всеобщего "разлитературивания" художественной литературы, вытеснения ее грязной политикой и лживой публицистикой русская классика пострадала более остальных. Она отброшена на третий план, тиражи ее потихоньку сокращаются, литературные исследования и их прямое финансирование сворачиваются; взамен на отнятые у ученых средства создаются государственные "научные фонды" для "процентного" кормления администрации и бухгалтерии, и без того хорошо освоивших арендные деньги. Здесь на почве общих материальных интересов возникают весьма интересные симбиозы, трогательное родство номенклатурных душ. А простодушные ученые все не могут понять, почему они ходят в фонды пешком, а крепкие хозяйственники приезжают туда на иномарках, зато «экономно» изданные ими для отчета научные книги разваливаются через три месяца.


Случайные файлы

Файл
94618.rtf
391.doc
80815.rtf
147275.rtf
71111.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.