Энергия критического суждения (5505-1)

Посмотреть архив целиком

Энергия критического суждения

Всеволод Сахаров

Литературная критика как любимое занятие русской интеллигенции

Сегодня о литературной критике пишут у нас много, эти статьи и книги посвящены в основном известным именам и главным вехам ее непростой истории и потому неизбежно неполны. Но и они показывают, что цели и проблемы критики на протяжении трех веков ее бытования в нашей словесности остаются неизменными. Здесь история указывает на теорию и одновременно на общественное значение критики и критиков. Ощущает это значение и литература, писатели, само общество. Ведь не случайно же жаждавший влиять на литературу и общество Достоевский не ограничивался своими великими романами, а все время писал статьи и рецензии, издавал журналы, завершил жизнь критическим «Дневником писателя». Стоит честно, т.е. профессионально написать критическую статью или рецензию, и быстро выясняется, что нет мира под оливами.

Любое честное и обоснованное суждение критика о писателе, произведении или самой литературной ситуации обладает скрытой энергией, нарушает сложившиеся в литературе взаимоотношения и понятия, пробивает устоявшиеся штампы, ставит под сомнение те или иные частные репутации и всю систему литературных ценностей, словом, неожиданно порождает то, что в политике называется «принципом домино». Оно сразу выходит за пределы собственно критики, поскольку и сама она не ограничивается литературой, становится частью русского общественного сознания. Происходит шум, спор, скандал, взрыв, а взрыв в литературе часто бывает полезен, ибо сокрушает ложные ценности и дутые репутации и освещает все вокруг. Критика невозможна без безоглядной смелости, личных заблуждений, «драгоценного раздражения» (слова Гончарова о Белинском) и неизбежных в этом живом деле «преувеличений от увлечения» (любимое выражение Г.Н.Поспелова, моего завкафедрой и оппонента на дипломной защите на филфаке МГУ), но они должны быть искренними, непосредственными, частью натуры пишущего. Как говорили в старину, нужен кураж. Потому так много думали и писали у нас на тему «Об искренности в критике».

Позволим себе один пример из собственной литературной судьбы. Автор на заре туманной юности начинал именно как критик, и к тому же шумный и вызывавший раздражение и споры, и как-то поместил в газете «Литературная Россия» рецензию на сборник прозы Василия Шукшина «Беседы при ясной луне». И высказал там довольно банальную мысль: эта книжечка маленьких рассказиков будет повесомее иных романов. Да, не очень ново, но в данном случае это была реальная правда. И сразу выяснилось, что такая правда никому не нужна.

В те блаженные времена свежая газета утром уже лежала в почтовом ящике подписчика, и отклик приходил сразу. А члены редколлегии получали свой номер днем ранее прямо в редакции. Неожиданно позвонил главному редактору «Литроссии» человек очень тогда весомый – прозаик Петр Лукич Проскурин, лауреат всех премий и обладатель всех регалий, чьи объемистые романы о страданиях Захара Дерюгина переиздавались, экранизировались и т.д. Это был суровый разнос, причем тяжеловесное и капризное неудовольствие маститого писателя вызвала именно моя скромная рецензия и именно фраза о весомости романов. Каюсь, никогда не читал ни одной его книги и совсем не думал о нем. Но сразу понял смысл солдатской поговорки «Пуля виноватого сыщет». Знаю, что Шукшин успел эту рецензию прочитать, но вот его мнения, увы, не услышал. А жаль, оно для меня как критика куда ценнее и интереснее… Впрочем, помню замечательное, очень уместное в данной ситуации шукшинское суждение: «Критическое отношение к себе – вот что делает человека по-настоящему умным». Отношу его не только к писателю, но и к честной критике, воспитывающей в творческом человеке такое строгое, честное отношение к себе и своим творениям.

Взаимоотношения писателя и критики – проблема вечная и острейшая, можно привести множество пренебрежительных суждений литераторов о попытках людей нетворческих объяснять и судить творца. «Критики – это всегда те, которые пытались быть художниками и не успели… Они знают высоту и размер… И толпе критики говорят, что хорошо и что дурно… По отношению к толпе они необходимы – они посредники между толпой и художником. Но если художник в их суждениях будет искать отражения своего произведения, он отчается», - сердился Лев Толстой. И был, конечно, прав.

Однако есть и признание Гончаровым правоты Добролюбова в статье об обломовщине, имеется и письмо замечательного прозаика Н.С.Лескова к критику А.С.Суворину: «Чего мне недостает? – Вы отгадали: именно критики. Я очень чуток, и правдивое замечание меня восполняет и родит во мне много мыслей. Критики я никакой не слыхал…». Однако именно великие русские писатели умели спокойно и тактично указать критике ее место в литературном процессе. Сказал же Тургенев: «Критика наша, особенно в последнее время, не может предъявить притязания на непогрешимость, – и тот писатель, который слушается её одной, подвергается опасности испортить своё дарование».

А когда критика оказывалась несостоятельной или слишком робкой, те же писатели обнаруживали необходимую глубину и беспощадность суждений о творчестве своих собратьев по перу, и скромный, тихий Чехов вдруг «прихлопнул» любимца марксистской критики и Горького Леонида Андреева одной точной фразой: «В Андрееве нет простоты, и талант его напоминает пение искусственного соловья». И это было сказано именно в чеховском письме к Горькому, отличавшемуся тем же врожденным недостатком несомненного, как и у его друга Леонида Андреева, дарования.

Но самокритичности и терпимости в нашей литературе всегда как-то не хватало. И не только в советском тоталитаризме тут дело. Так бывало и в иные, куда более либеральные времена. Мы все привычно браним царскую цензуру, сильно преувеличивая ее жестокость, разумность и решительность, и цензуру советскую (хотя и по личному опыту знаем ее патологическую трусливость, безыдейность и беспринципность), но всегда у нас имелась и ныне существует иная, неофициальная, но куда более влиятельная и деспотичная цензура – мнение либеральной «общественности», умело закрывающее перед нарушителем норм и приличий все двери редакций и окошечки издательских касс. Тронули одного давно ушедшего критика-классика, и начинается общий шум, иногда превращающийся в гвалт, умело режиссированные взрывы эмоций.

Критику А.В.Дружинину, поэту К.К.Случевскому, прозаику Н.С.Лескову и публицисту В.В.Розанову дорого обошлись их публицистические походы против социальной критики школы Белинского и наследия революционной демократии 1860-х годов. Не изменили общей ситуации и неизбежное крушение «деревенского» народничества и приход «европейской» литературы русского индивидуалистического декаданса (именно на этой грани было уникальное явление Максима Горького). Никто не мог снять с литературной критики вериги общественности, служения, публистичности.

«Крайнее утилитарное направление публицистики хотело бы не дать и этого места искусству, а устранить его совсем из круга жизни», - сетовал Гончаров, сам жестоко пострадавший от революционно-демократической критики. Слово сказано. У нас в советское время много и уверенно писали о критике, литературоведческих трудах и философских воззрениях Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Плеханова и даже В.Воровского с Луначарским, но цитировали при этом одни и те же их сочинения. А автор «Обломова» нашел для всех этих творений одно правильное название – публицистика. Публицистического же литературоведения и философии просто не бывает, как не бывает публицистической физики или химии.

Хотела ли русская литературная критика быть только публицистикой? Нет, она в лучших ее явлениях и именах была именно литературой. Сведение ее главных задач к «общественности» и публицистике порождало протест, неизбежный индивидуализм и личные искания подлинных художественных ценностей, точнее, возврат к ним, известным еще Пушкину-критику.

Затравленный демократической и декадентской критикой В.В.Розанов писал о другом замечательном, замолчанном литературном критике 1880-х годов Ю.Н.Говорухе-Отроке (Николаеве): «Он вовсе не имел «общественных» чувств… В его писаниях общество, его судьбы, тревога о его будущем не занимают никакого места… Он был весь погружен в то единственное, что в истории, в народе можно было созерцать под углом вечности, - в человека. Человек, его лицо, его сердце, и никогда «человечество» 60-х годов, - его занимали. И в этом он представляет собой заметное и ценное звено перехода тех лет в нечто новое и противоположное». Современный критик-эстет М.В.Толмачев, благоразумно отъехавший из грубой России в культурный Мюнхен, верно пишет: «Главная, ведущая тенденция критики начала XX века, при всем разнообразии ее проявлений, состояла в отталкивании от критической традиции XIX века, превратившей критическое слово в разновидность революционной публицистики».

Да, конечно, но неужели те же Говоруха-Отрок, Константин Леонтьев, сам Розанов – это только «отталкивание», одна только творческая и идейная полемика с наследием «передовой» публицистики 1860-х годов? Они встретили самый яростный отпор или упорно замалчивались на протяжении столетия именно потому, что знали уже и захотели публично сказать на языке литературной критики свою другую реальную правду, показать недостаточность и субъективность демократической идеологии. И разве сами они отказывались от острейшей публицистики, от «общественности», от газетной работы? Одного «отталкивания» в критике и литературе мало.






Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.