Явления русской литературы в оценке М. М. Бахтина (4793-1)

Посмотреть архив целиком

Явления русской литературы в оценке М. М. Бахтина

Николай Макарсков

Введение

Литературоведческие работы Михаила Бахтина четко разделяются на две группы: посвященные теоретико-литературным проблемам («Автор и герой в эстетической деятельности», «К методологии гуманитарных наук» и т. п.) и монографические исследования творчества отдельных писателей (книги о Рабле и Достоевском). Последний «разряд» явно более доступен и близок для понимания неискушенному читателю. Однако в своем научном творчестве Бахтин больше занят теоретическими исследования и работы историко-литературного плана нужны ему больше для иллюстрирования своих построений (полифонии, карнавала и т.п.). Может быть поэтому из всего многообразия литературного материала Бахтин выбирал только классиков, ведь их пример наиболее «репрезентативен» и прозрачен для понимания отвлеченных идей.

Писатели же 20 века как будто выбывают из историко-литературного кругозора Бахтина. Кроме разрозненных статей и высказываний до нас не дошло самостоятельных исследований, посвященных им. Это объяснимо отчасти тем, что Михаил Бахтин сам находился в литературной среде начала 20 века и хорошо ее знал непосредственно изнутри. Поэтому, заниматься подробным исследованием этой среды означало бы столкнуться с противоречием собственной же теории: эстетический феномен может быть подлинно оценен только тогда, когда исследователь занимает позицию «вненаходимости».

Однако это лишь прибавляет цену каждым отдельным высказываниям ученого о литераторах-современниках. Свидетель литературного процесса и личный знакомый многих известных писателей, блестяще знавший их творчество, Бахтин тонко и глубоко чувствовал современную ему литературу, видел ее подчас под иным углом зрения, нежели смотрим на нее мы.

Сейчас достаточно легко составить мнение о том, что думал Бахтин по тому или иному вопросу: его сочинения тщательно собраны, изданы, прокомментированы. Издаются сборники, истолковывающие мельчайшие нюансы теории ученого. Выходит даже журнал «Диалог. Карнавал. Хронотоп», целиком посвященный Бахтину. Однако филолог-исследователь при взаимодействии с наследием Бахтина вновь и вновь вынужден реконструировать, «синтезировать» его мысли заново. Причина тому – разрозненность, граничащая даже с эклектичностью, с которой мы сталкиваемся при чтении и сопоставлении его работ, особенно «теоретических». Чего стоит одна неразбериха с авторством некоторых текстов! Невольно вспоминаются слова С. С. Аверинцева о П. А. Флоренском, сочинения которого своей отрывочностью сравниваются с творениями досократиков. Бахтин парадоксальным образом предстает иллюстрацией своих же построений о понимании, диалоге. Такого моря интерпретаций со столкновением полярных точек зрения не знал, пожалуй, ни один исследователь литературы. Тем не менее основные положения теории Бахтина стали научными мифологемами.

Для оценки того века, культурным героем которого без преувеличения можно назвать Бахтина, настало самое время. Поэтому его помощь при обращении к 20 веку представляется очень важной, даже бесценной. Составить впечатление о взглядах ученого на эту проблему можно из обширной беседы Бахтина с В. Д. Дувакиным, которая состоялась в 70-х годах . По сути – это непринужденный разговор двух специалистов (хоть и несопоставимых по масштабам научного дарования) на самые различные темы, касающиеся культурной жизни начала 20 столетия, особенно «Серебряного века» (Дувакин – специалист по Маяковскому и беседа с Бахтиным ему нужна была в том числе и для того, чтобы почерпнуть материал для своих исследований), а также людей, входящих в так называемый «круг Бахтина». Поэтому разговор Дувакина с Бахтиным носит больше культурологический, нежели литературоведческий оттенок. В высказываниях о писательских персоналиях у Бахтина редко сквозит литературно-критический мотив. Большое внимание уделяется тому впечатлению, которое производил на ученого тот или иной писатель или поэт.

Воспоминания Бахтина можно сравнить с эккермановскими «Разговорами с Гете». Это, наверное, самостоятельный жанр – элегические мемуары. Элегические, потому что через воспоминание о собственном прошлом у Бахтина прорывается грусть по поводу настоящего. Дело даже не в изоляции ученого, в которой он тогда находился, а в принципиальной враждебности ему атмосферы времени брежневского застоя. Хоть к тому моменту открытые гонения на Бахтина и прекратились, он был вынужден прозябать в безвестности и бездействии. Диссидентское же позерство ему было всегда чуждо. Отсюда – безвыходность ситуации, хорошо определяющейся словами Блока:

Когда ты загнан и забит

Людьми, заботой иль тоскою;

Когда под гробовой доскою,

Все, что тебя пленяло спит;

Когда по городской пустыне,

Отчаявшийся и больной,

Ты возвращаешься домой

И тяжелит ресницы иней,

Тогда – остановись на миг

Послушать тишину ночную:

Постигнешь слухом жизнь иную,

Которой днем ты не постиг.

Эти строки из поэмы «Возмездие» цитируются в беседе не случайно. Действительно, Бахтин был одним из немногих людей, кто ощущал «жизнь иную», испытывал тоску по ней, даже будучи прикованным к кровати и живя в типовой многоэтажке. Отчасти поэтому воспоминания о дооктябрьском прошлом не лишены известной доли идеализации, романтики (взять хотя бы главу, посвященную учебе в Петербургском университете). Для Бахтина – это время, в котором только и могло существовать настоящее творчество.

«Над Блоком»

К символизму Михаил Бахтин питал особую симпатию. Корень этого - в родственности идеалистического мироощущения. Строго говоря, вся русская идеалистическая философия начала двадцатого века, к которой, несомненно принадлежал Бахтин, «пляшет» от проблемы символа, как двупланового двустороннего феномена, соединяющего видимое и невидимое, тварное и несотворенное, трансцендентное и имманентное.

Свою родственность символистам Бахтин декларирует сам:

- Значит, вы вообще, по своим связям и симпатиям, принадлежали к кругу символистов? – спрашивает Дувакин.

- Символистов, символистов. Самым авторитетным для меня поэтом, и не только поэтом, но и мыслителем и ученым был Вячеслав Иванов всте-таки. И теперь я очень люблю его.

Об Иванове у нас речь пойдет ниже. Теперь обратимся к Александру Блоку. Этого поэта Бахтин цитирует в беседе несколько раз и речь о нем заходит чаще, чем о ком-либо другом из поэтов.

Прежде всего, «Разговоры» отразили тот облик, который являл собой Блок. Великий поэт и молодой ученый встречались на поэтических вечерах в Петербурге. Вот как вспоминает Бахтин о первых впечатлениях о поэте: «Просто когда он выходил… во всем этом чувствовалось что-то особое, не здешнее так сказать… Одним словом, мы все маленькие люди – это вот человек совсем другой. Этот человек сделан не из общего теста, из совсем другого. Мы все сделаны из теста совсем не блоковского. А Блок - это исключение» .

Не обошел вниманием Бахтин и такой «скользкий» для блоковедов вопрос, как характер религиозной веры поэта: «У нас, например, считают, что Блок был чуть ли не атеистом. Но другие утверждают, что нет, Блок атеистом никогда не был, что он богоборцем был, что нет в мире поэта такого большого, который бы не был богоборцем и который был бы чистым, да еще естественнонаучным атеистом. Это, конечно же, вздор».

Большая неприязнь кроется в словах Бахтина о «демократических» симпатиях поэта:

«…Он был приподнят даже над самим собой. Был Блок – это лучший Блок – в поэзии, но не всей поэзии. И потом был Блок – человек, который якшался черт знает с кем и черт знает с чем. Все его увлечение большевистской революцией, вся эта его ахинея вокруг темы «интеллигенция и революция», «отрыв от народа», «интеллигенция и народ» - все это, конечно, был тот Блок, над которым он сам поднимался в прекрасные минуты, когда он действительно творил, когда он был выше всего этого, он был над Блоком» . «Он не совпадал сам с собой, - говорит далее Бахтин, - он был выше себя – вот это его такое ренегатство. Он в какой-то мере был ренегатом символизма и ренегатом интеллигенции».

«Ироническая поэма»

Поэму «Двенадцать» Бахтин оценивает как «изумительное произведение по таланту и по тому, как Блок показал революцию».

«Вот эта вся изобразительная сторона – она очень сильна. Я это время помню, помню заснеженный Петербург с его выстрелами… и вот эти разговоры обывательские… Все это великолепно, конечно. И все это, разумеется, иронично. Ну и, конечно, ироничны, но только ирония здесь имеет совершенно другой смысл, ироничны эти двенадцать красногвардейцев». Думать, что красногвардейцы – «эти 12 апостолов, которые шли за Христом» – поданы серьезно, как считает Бахтин, нельзя. «В целом вся картина – изображение общества того времени, разноголосица того времени – все это… оговорено иронически, не до конца».

«Другой пессимизм»

Бахтин признает в Блоке декадентское начало, которое, впрочем, считает признаком любого настоящего поэта. «Известная опустошенность в нем была, но, если хотите, такая опустошенность есть во всяком поэте. Человек, который не знает пустоты и никак, ни с какого конца не причастен хоть немного к пустоте, не может понять и той полноты, которая необходима для поэта… Наша трагедия <в отличие от античной> не может быть такой чистой трагедией, она вся пронизана этим ощущением пустоты и, более того, она не отделима от элементов комедии».


Случайные файлы

Файл
153233.rtf
24327.rtf
1-5(готово).doc
66030.rtf
90301.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.