Медный всадник и Золотая рыбка. Поэма-сказка Пушкина (4790-1)

Посмотреть архив целиком

Медный всадник и Золотая рыбка. Поэма-сказка Пушкина

Михаил Эпштейн

1.

У культуры есть одно свойство, которое можно назвать смысловой обратимостью, или законом обратного смыслового действия. Это означает, что каждое последующее произведение отзывается в предыдущих и меняет их смысл.

Так, по наблюдению Борхеса, Кафка сближает писателей, существовавших до него совершенно раздельно, в неведении друг о друге. Например, что общего между древнегреческим философом Зеноном, китайским автором 1Х века Хань Юем, датским мыслителем Кьеркегором и французским прозаиком Леоном Блуа? Все они были кафкианцами задолго до Кафки, как видно, например, из древнегреческой притчи об Ахилле, который никогда не догонит черепаху, или из древнекитайской притчи об единороге, встреча с которым сулит удачу, но которого невозможно опознать. Если бы не Кафка, все эти авторы и произведения так и остались бы особняком в прошлом культуры, теперь же они становятся звеньями единой традиции. Они непохожи друг на друга, зато каждое из них чем-то похоже на Кафку. "В каждом из них есть что-то от Кафки, в одних больше, в других меньше, но не будь Кафки, мы бы не заметили сходства, а лучше сказать - его бы не было. (... ) Суть в том, что каждый писатель сам создает своих предшественников".

В данной работе мне хотелось бы проследить тот случай смысловой обратимости, когда два произведения одного автора вдруг обнаруживают сходство благодаря другому автору, жившему позднее. Казалось бы, каждая строчка Пушкина, даже черновая, расследована по всем возможным линиям влияния и заимствования, а уж тем более такие классические произведения, как "Медный всадник" и "Сказка о рыбаке и рыбке", написанные в одно время, болдинской осенью 1833-го года. Но по замыслу, композиции, системе образов эти произведения, насколько мне известно, никогда не сопоставлялись. И действительно, что общего между детской поучительной сказкой и шедевром историософского поэтического мышления?

Неожиданным посредником в сопоставлении двух пушкинских произведений стал для меня Достоевский. Быть может, потому эти два произведения раньше и не сопоставлялись, что точка их видимого скрещения находится вне творчества самого Пушкина, в проекции его воздействия на последующее развитие русской литературы.

У Достоевского есть одна фантастическая сцена, которая по крайней мере трижды повторяется в его произведениях. Это видение Петербурга, который вдруг, во всей своей архитектурной красе, как бы испаряется и уносится вместе с гнилым туманом - остаётся только болото, на котором когда-то возник этот сказочный город. Так выглядит этот мотив в "Слабом сердце" и в "Петербургских сновидениях в стихах и в прозе", а в "Подростке" (ч.1, гл. 8, 1) к нему прибавлена ещё одна деталь: из всего вознесшегося к небу Петербурга остаётся только памятник Петру - "бронзовый всадник", увязнувший прямо в трясине. "Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: "А что, как разлетится этот туман и уйдёт кверху, не уйдёт ли вместе с ним и весь этот гнилой, склизлый город, подымется вместе с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?"

Эта фантазия на тему Петербурга перекликается, естественно, с "Медным всадником" Пушкина, прообразом всей петербургской темы в русской литературе. Город на время как бы исчезает, уходит под воду взбесившейся Невы, тонет в своем зыбком основании... Но не хватает какого-то последнего, решающего сдвига, чтобы город исчез полностью и на его месте воцарилось то же запустение и одичание, какое ему предшествовало, "прежнее финское болото". Чтобы конец вернулся к началу, обнажив мнимость, "умышленность" всего, что было посредине. Между тем эта тема исчезновения города как грезы и призрака у Достоевского тоже соотнесена с чем-то пушкинским, но не в "Медном всаднике"...

Тут и вспомнилась мне "Сказка о рыбаке и рыбке", сначала как нечто случайное и лишь внешней сюжетной канвой напоминающее "Медного всадника". На месте ветхой землянки возникают высокий терем, царский дворец, чтобы потом все это унеслось и на пороге прежней землянки осталась старуха со своим разбитым корытом. И далее, мотив за мотивом, вскрылась такая глубокая система образной соотнесенности между поэмой и сказкой, как будто это два варианта одного произведения.

2.

И в поэме, и в сказке действие разворачивается на берегу моря, чем задается сходная расстановка противоборствующих сил: властная воля человека и стихийная вольность природы. В начале изображена скудость и убожество повседневного существования, куда вскоре вторгнутся горделивые помыслы героев:

"Сказка о рыбаке и рыбке" (в дальнейшем СР)

Они жили в ветхой землянке

Ровно тридцать лет и три года.

Старик ловил неводом рыбу,

Старуха пряла свою пряжу.

"Медный всадник" (в дальнейшем МВ)

Где прежде финский рыболов,

Печальный пасынок природы,

Один у низких берегов

Бросал в неведомые воды

Свой ветхий невод...

Разумеется, поэма гораздо богаче по своему образному строю, чем сказка, но совпадают ключевые мотивы исходных ситуаций, обозначенные редкими и потому стилистически выделенными словами: "ветхий" и "невод". Таков природный, неизменный антураж глухого, забытого, первозданного бытия в экспозиции обоих произведений.

Противоположный полюс в системе образов поэмы: "юный град, Полночных стран краса и диво, Из тьмы лесов, из топи блат Вознесся пышно, горделиво" (МВ). Точно так же в сказке, на берегу синего моря, на месте прежней ветхой землянки, возносится одно жилище краше другого: сначала "изба со светелкой", затем "высокий терем" и наконец "царские палаты" (СР).

Меняется как бы весь оптический фон действия: "парчовая на маковке кичка..., на руках золотые перстни, на ногах красные сапожки" (СР). Так же приобретает цвет и яркость пустынная местность, в которой раньше чернели одни только избы: "темно-зелёные сады", "девичьи лица ярче роз"... (МВ). Причем в поэме и сказке соблюдается определённый порядок представления той "царской" жизни, которая начинает играть на когда-то мёртвых берегах.

Сначала - пышная архитектура:

(СР) Что ж он видит? Высокий терем. /.../

Что ж? пред ним царские палаты.

(МВ) Громады стройные теснятся

Дворцов и башен...

Затем - роскошь пиршества:

(СР) Наливают ей заморские вины;

Заедает она пряником печатным...


(МВ) ...Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой

Наконец, военная охрана:

(СР) Вкруг её стоит грозная стража,

На плечах топорики держат.

(МВ) Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость...

И "военная столица" в поэме, и "царские палаты" в сказке одинаково защищены вооруженным порядком, грозной стражей. Названы также служивые сословия, охраняющие престол: "бояре да дворяне", "генералы", "чиновный люд". В поэме достоверно, в сказке условно рисуются все признаки укрепленной в себе и восходящей на высшую ступень мирской власти.

В варианте сказки, не вошедшем в окончательный текст, старуха, побывав на царском престоле, воссела ещё выше - на вавилонскую башню.

Перед ним вавилонская башня.

На самой на верхней на макушке

Сидит его старая старуха.

Если вспомнить, что Мицкевич в своей поэме "Дзяды" (3-я часть, фрагмент "Олешкевич"), полемическим откликом на которую послужил "Медный всадник", сравнивает Петербург с Вавилоном, который так же, как столица древнего языческого мира, будет обречен Божьей каре, то параллелизм двух пушкинских произведений выглядит ещё убедительнее.

"Кто доживет до утра, тот будет свидетелем великих чудес,

То будет второе, но не последнее испытание:

Господь потрясет ступени ассирийского трона,

Господь потрясет основание Вавилона,

Но третьего не приведи, господи, увидеть!"

В данном случае существен не конкретный спор-согласие Пушкина с Мицкевичем, а сам мотив непрерывно возрастающей власти, вплоть до Вавилона или вавилонской башни на том месте, где раньше была лишь "тьма" и "топь", "ветхая землянка" и "приют убогого чухонца".

3.

В самом этом "властительном" аспекте обоих произведений наиболее значим момент покорения чуждой стихии. И Пётр в поэме, и старуха в сказке достигли предела земной власти, что символизируется "новой столицей" одного и "царскими палатами" другой, но им необходимо владычество и над иной, морской стихией. Здесь и заложен решающий сюжетный сдвиг обоих произведений. Старухе недостаточно её земного престола, и все её триумфальное возвышение по воле золотой рыбки завершается следующим, самым заветным желанием: "Не хочу быть вольною царицей, Хочу быть владычицей морскою, Чтобы жить мне в Окияне-море, Чтоб служила мне рыбка золотая И была б у меня на посылках". Это и есть то дерзание, которое переполнило чашу терпения настоящей морской владычицы.

Заметим, что в сказке братьев Гримм "Рыбак и его жена", откуда Пушкин, как известно, заимствовал свой сюжет, жена рыбака выразила напоследок желание повелевать луною и солнцем, стать владычицею мира, - у Пушкина же движение сюжета разворачивается не по прямой, а по замкнутому кругу: получив власть от моря, старуха хочет теперь властвовать над самим морем. Этот мотив, отсутствующий у братьев Гримм, отдаляет пушкинскую сказку от её немецкого первоисточника - и впрямую сближает с его же поэмой. Ведь главное дело Петра, каким оно изображается в поэме, - покорение не земных царств, а чуждой человеку водной стихии, царем которой он хочет стать благодаря основанию Петербурга - "ногою твердой стать при море". И автор, подводя в конце вступления итог славным деяниям Петра, провозглашает: "... Да умирится же с тобой И побежденная стихия; Вражду и плен старинный свой Пусть волны финские забудут И тщетной злобою не будут Тревожить вечный сон Петра!" Тот пир, который обещает Пётр всем народам на "новых им волнах", - это, по сути, праздник победы над морем.


Случайные файлы

Файл
100205.rtf
17299.rtf
35777.rtf
98275.doc
162711.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.