А.С.Пушкин в жизни И.А.Гончарова (3719-1)

Посмотреть архив целиком

А.С.Пушкин в жизни И.А.Гончарова

Мельник В. И.

В 1887 г., в 50–летнюю годовщину со дня роковой гибели А.С. Пушкина, И.А. Гончаров писал великому князю Константину Константиновичу Романову:"Почти все писатели новой школы, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Майков, Фет, Полонский, между прочим, и все мы, шли и идем по проложенному Пушкиным пути, следуем за ним и не сворачиваем в сторону, ибо это есть единственный торный, законченный классический путь искусства и художественного творчества".

Известно, что Гончаров наизусть знал практически всего Пушкина, беспрестанно цитируя его в своих письмах, статьях, очерках, романах. Это неоднократно отмечали современники писателя. Известный юрист Анатолий Федорович Кони, давний знакомый романиста, писал, что Гончаров "благоговел перед Пушкиным и знал наизусть не только множество его стихов, но и выдающиеся места его прозы".

Автор "Обломова" беспрестанно цитирует своего литературного кумира. Так, например, в письме от 29 июня 1857 г. к Ю.Д. Ефремовой он восклицает: "А хотелось бы сказать еще одно заветное, последнее сказание…". В письме к графу П.А. Валуеву от 6 июня 1877 г. он пишет: "Свет не карает заблуждений, но тайны требует для них" - вот светская заповедь морали, выраженная Пушкиным". Любопытно свидетельство известной русской актрисы Марии Гавриловны Савиной о пушкинском вечере, состоявшемся в Петербурге в 1875 г.: "Под впечатлением плохого чтения на Пушкинском вечере он (И.А. Гончаров - В.М.) прочел "Сцену у Фонтана", Марину… Все, что я знала наизусть из стихотворений, я должна была читать по его просьбе". Из письма к В.П. Гаевскому от 19 ноября 1875 г. становится ясно, что Гончаров вместе с М.Г. Савиной должен был участвовать в чтениях пьесы "Борис Годунов", возможно, в роли Самозванца. Нужно сказать, что читал Гончаров великолепно.

Пушкин представлял собою для Гончарова не только поэтический, но и личностный, человеческий феномен. Естественно, что Гончаров знал, как и многие его современники, не только творчество, но и биографию Пушкина, - причем весьма подробно; в письме к В.П. Авенариусу, издавшему в 1888 г. книгу "Юношеские годы Пушкина", романист заметил: "… Я все знаю, что написано в книге, так как изучал Пушкина и все подробности и мелочи его жизни…"

Гончаров объясняет в письме к Великому Князю Константину Константиновичу Романову (К.Р.) от 27 июня 1887 г., зачем необходимо такое внимательное изучение биографии: "Меня очень радует, что Вы изучили Пушкина, не только с его лицевой, но и с изнаночной стороны. Узнав детали его частной, интимной жизни, можно разгадывать яснее мотивы его произведений.

Я очень рад, что принесенная мною Вам книга о нем послужила Вам маленькой дорожкой к этому капитальному и плодотворному изучению нашего вечного образца и наставника в поэзии…"

Из письма к К.Р. от января 1884 г. мы узнаем о том, как внимательно вглядывался Гончаров в творческую лабораторию Пушкина. Он учил молодого поэта: "И у Пушкина "Бахчисарайский фонтан" и "Кавказский пленник" вовсе были не первыми: им должны были предшествовать многие, многие младенческие шаги, которые он, конечно, бросил. Нельзя же сразу в первый раз сесть да написать "Руслана и Людмилу" или "Кавказского пленника". К этим первым произведениям вела, конечно, длинная подготовительная дорога - с трудом, разочарованиями, муками одоления техники и. т. д. ".

Для Гончарова нет более высокой похвалы, чем сравнение (хотя бы и отдаленное) с Пушкиным. Так, в письме к датскому переводчику П.Б. Ганзену от 7 июня 1878 г. чрезвычайно высокая оценка драм А.К. Толстого "Смерть Иоанна Грозного" и "Царь Федор Иоаннович" выражается в том, что эти драмы можно, по мнению писателя, поставить подле "Бориса Годунова" Пушкина.

Говоря о своем первом знакомстве с творчеством Пушкина, Гончаров всегда указывал на тот эстетический фон, который оттенял значение этого знакомства. В письме к Л.А. Полонскому от 20 мая 1880 г. романист вспоминал:"… В деле поэзии мне и моим сверстникам, 15-16 - летним юношам, приходилось питаться Державиным, Дмитриевым, Озеровым, даже Херасковым, которого в школе выдавали тоже за поэта. И вдруг Пушкин! Я узнал его с "Онегина", который выходил тогда периодически, отдельными главами. Боже мой! Какой свет, какая волшебная даль открылась вдруг и какие правды - и поэзии, и вообще жизни, притом современной, - хлынули из этого источника, и с каким блеском, в каких звуках! Какая школа изящества, вкуса, для впечатлительной натуры!"

Сам Гончаров относит знакомство с поэзией Пушкина к довольно позднему периоду - к 1827-1828 гг. Можно думать, что Гончаров не обратил внимания на пушкинский сборник стихотворений, вышедший в 1826 г., хотя в это время он уже находился в Москве и, кроме того, - "читал все, что попадалось под руку, и писал сам непрестанно". Гончаров прочел сразу зрелого Пушкина, минуя его ранние опыты, разбросанные в журналах, его лирику - и это, разумеется, тоже наложило свой отпечаток на первое восторженное восприятие пушкинского творчества, резко противопоставленного Гончаровым всему допушкинскому в русской литературе.

Примерно в это же время Гончаров впервые лично увидел Пушкина. В 1880 г. во время прогулки по Рижскому взморью романист рассказал своему близкому знакомому юристу А.Ф. Кони об этой встрече: "Пушкина я видел впервые… в Москве в церкви Никитского монастыря. Я только что начинал вчитываться в него и смотрел на него более с любопытством, чем с другим чувством".

В 1832 г. состоялась вторая встреча с Пушкиным, которого Гончаров теперь воспринимал уже совсем иначе. Он к этому времени числился уже студентом Московского университета по "словесному" факультету. Очевидно, Гончаров уже сознавал свое писательское призвание, т.к. в шестнадцатом номере "Телескопа" за 1832 г. появляется первое его произведение: перевод 2-й и 3-й глав из пятой книги романа Е. Сю "Атар-Гюль". Начиная с 1831 г. Гончаров слушает лекции таких профессоров, как С.П. Шевырев, Н.И. Надеждин, И.И. Давыдов, М.Т. Каченовский. Интересно, что их лекции, как вносящие нечто новое в рутинные представления, - будущий писатель соединяет в своем сознании с тем влиянием, которое оказывала на все русское общество поэзия Пушкина: "Лекции эти были благотворны для слушателей по новости, смелости идей, языка - они сближали науку и искусство с жизнию, изломали рутину, прогнали схоластику и освежили умы слушателей – внесли здравый критический взгляд на литературу. Кроме того, производили и другое нравственное влияние, ставя идеалы добра, правды, красоты, совершенствования, прогресса и. т. д. Все это совпадало с возникавшею и в тогдашней современной литературе жизнию, внесенною, после застоя, Пушкиным и его плеядою…". В своих университетских воспоминаниях Гончаров довольно подробно повествует о посещении Пушкиным 27 сентября 1832 г. лекций Давыдова по истории русской литературы:"Когда он вошел с Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. На меня, как благотворный дождь, падали строфы его созданий ("Евгения Онегина", "Полтавы" и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекающиеся поэзию, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование. Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни – и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг этот гений, эта слава и гордость России – передо мной в пяти шагах! Я не верил глазам".

Далее Гончаров описывает спор, возникший между Пушкиным и Каченовским: "… Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса (очевидно, речь шла о "Слове о полку Игореве" - В.М.), а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож" (VII, 208).

В этот раз Гончаров внимательно рассмотрел внешность своего кумира: "Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающийся - это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу голова, с негустыми, кудрявыми волосами" (VII, 208). Гончаров отмечает "задумчивую глубину" и "благородство" в глазах, "сдержанность светского, благовоспитанного человека" (VII, 208).

В воспоминаниях "В университете" Гончаров упоминает "литературный антагонизм" между историком Михаилом Трофимовичем Каченовским и Пушкиным, при этом он особенно подчеркивает, что этот антагонизм - "известный". Это свидетельствует о том, что будущий писатель, сидя в университетской аудитории и слушая таких ученых, как М.Т. Каченовский, Н.Н. Надеждин, видел в последних не только обычных профессоров, но и литераторов, имевших непосредственное отношение к Пушкину. Учитывая, что Гончаров буквально боготворил автора "Евгения Онегина", можно догадываться о степени его интереса к личности и мнениям Каченовского или Надеждина.

Трудно сказать, в какой степени был известен "антагонизм" Пушкина и Каченовского студенту Гончарову. Ведь начался конфликт еще в 1820-м году после опубликования в "Вестнике Европы" Каченовского статьи А.Г. Глаголева о "Руслане и Людмиле". В статье поэма Пушкина уподоблялась мужику "в армяке, лаптях", который ввалился в московское благородное собрание.

В дальнейшем в "Вестнике Европы" находили себе место и иные неблагожелательные отзыва о Пушкине. Пушкин посвятил Каченовскому целый ряд эпиграмм: "Хаврониос! Ругатель закоснелый…" (1820), где Каченовский назван "глупым невеждой", "Жив, жив курилка!" (1825), в которой Пушкин назвал своего оппонента "сухим, скучным, грубым" и "завистью размученным", "Словесность русская больна" (1825), "Охотник до журнальной драки" (1825), "Литературные известия", "Журналами обиженный жестоко" (1825) и др.


Случайные файлы

Файл
183547.rtf
41496.rtf
74909-1.rtf
148701.doc
Banksys.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.