Роман о человеческой душе (Обломов И.А. Гончарова) (3653-1)

Посмотреть архив целиком

Роман о человеческой душе ("Обломов" И.А. Гончарова)

Мельник В. И.

На протяжении многих десятилетий классический роман "Обломов" трактовался в школе как произведение о русском барстве и о крепостном праве. Лишь сравнительно недавно наметились сдвиги в сторону более адекватного восприятия гончаровского текста, в который художник заложил целые напластования смыслов. Но до самой сердцевины романа, кажется, мы не добрались и по сей день. По одной простой причине. Мы не учитываем степень ориентированности писателя 19 века на духовную, а не просто нравственно-гуманистическую проблематику.

Более ста лет назад Д. С. Мережковский попытался определить своеобразие религиозности Гончарова-писателя: "...Религия, как она представляется Гончарову, — религия, которая не мучит человека неутолимой жаждой Бога, а ласкает и согревает сердце, как тихое воспоминание детства"[1].

Действительно, христианство присутствует в романах Гончарова "стилистически" сдержанно, неакцентированно. Однако за этим спокойствием, как всегда у автора "Обломова", а позже — А. П. Чехова, — скрывается глубинный трагизм земного бытия человека, проблема духовной жизни и смерти. В этом смысле роман "Обломов" есть православный роман о духовном сне человека, о попытке "воскресения" и, наконец, об окончательном погружении в "сон смертный".

Естественно, что привычка апеллировать к совершенно иным категориям при анализе гончаровского творчества порождает вопрос: в самом ли деле Гончаров жил столь сосредоточенной и углубленной духовной жизнью, чтобы можно было трактовать его "Обломова" преимущественно в православном духе? И. А. Гончаров не относится к числу писателей-пророков, искателей религиозной истины, подобно Л. Н. Толстому или Ф. М. Достоевскому. Поклонник искусства, красоты, защитник либерального воззрения на жизнь, любитель комфорта, художник, чуждый всякой утопии и тяготеющий к античному культу горацианской "меры", "золотой середины", автор "Обрыва" отчасти справедливо казался современникам человеком, весьма далеким от религиозного максимализма. Неслучайно Л. Н. Толстой однажды характерно противопоставил его Ф. М. Достоевскому: "Конечно, это настоящий писатель, с истинно религиозным исканием, не как какой-нибудь Гончаров".

Между тем, личность и творчество Гончарова совершенно невозможно понять вне религиозного контекста. Достаточно напомнить, что настольной книгой писателя было Евангелие, которое он постоянно цитировал. Романист родился в весьма религиозной, как считают некоторые исследователи, старообрядческой семье. О том, что значила религия в его личной жизни, дают наиболее ясное представление несколько строк воспоминаний его друга, известного юриста А. Ф. Кони: "Глубокая вера в иную жизнь сопровождала его до конца. Я посетил его за два дня до смерти, и при выражении мною надежды, что он еще поправится, он посмотрел на меня уцелевшим глазом, в котором еще мерцала и вспыхивала жизнь, и сказал твердым голосом: „Нет! Я умру! Сегодня ночью я видел Христа, и он меня простил"..." В этих словах своего рода духовный итог Гончарова как личности и как художника.

Следованием традиционным православным догматам не исчерпывается религиозная позиция Гончарова. Оставаясь, причем твердо и принципиально, "младенцем" в вопросах веры, романист в то же время не отрицал таких понятий, как "цивилизация", "наука", "культура", "прогресс", "общественное устройство", "комфорт" (т.е. весь либерально-западнический набор ценностей). Путь ко Христу не исключал для него понятия "истории", "прогресса", "цивилизации", а, напротив, включал их в себя. В этом смысле "герои-цивилизаторы" в гончаровских романах и во "Фрегате „Паллада"" (например, Петр Адуев, Штольц, Тушин) воплощают для автора одну из важных сторон христианской этики. В этом плане Гончаров был типичным представителем либерально-западнического круга русской интеллигенции, хотя со временем его позиция менялась.

Интереснейшая ситуация в ракурсе рассматриваемой проблематики сложилась в романе "Обломов". В образе Ильи Обломова тонко и сложно синтетизированы черты античной этики (философ-созерцатель, эпикуреец) и черты православной аскезы. Если первое слишком очевидно и почти не требует доказательств, то второе может показаться парадоксом. На самом деле в романе есть едва ли не единственная ассоциация, связывающая образ Обломова с православием. В IX главе 4-й части "Обломова" автор как бы подводит итог духовному состоянию героя: "С летами волнения и раскаяние являлись реже, и он тихо и постепенно укладывался в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками, как старцы пустынные, которые отворотясь от жизни,-копают себе могилу" (IV, 481). Нужно сказать, что этот образ уже прорывался ранее на страницах "Обломова". Во второй главе заключительной части романа Штольц обращается к Илье с напоминанием об Ольге и ее воле: "Она хочет слышишь? чтоб ты не умирал совсем, не погребался заживо, и я обещал откапывать тебя из могилы..." (IV, 395). Мотив захоронения заживо, добровольного самозаточения, упоминание пустынных старцев всё это символизирует аскетическую сторону православия. Античная созерцательность и эпикурейство Обломова в православии оборачиваются "отворачиванием от жизни". Образ Обломова в романе постоянно сопровождается мотивом изолированного пространства, и это пространство тяготеет к упомянутым определениям, к образу "могилы". Так, в VIII главе 1-й части романа Илья Ильич говорит Захару: "Сижу взаперти". А автор корректирует и обобщает переживания героя и вводит в текст образ могилы: "В нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало". Он "закопал в собственной... душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища" (IV, 96, 99). Образ могилы в "Обломове" по своей смысловой заполненности близок образу пустынножительской пещеры, как она осмысливалась в аскетической ветви христианской традиции: это не только "место спасения", "инобытия", "иного мира", но и "место погребения", "гроб". Обломов изолируется от мира, чтобы "спастись", сохранить душу среди океана зла. Но в то же время его "старчество" ущербно, ибо он не возвращает Творцу "плод брошенного им зерна" (выражение И.А. Гончарова), а хоронит эти сокровища в себе. В сущности, Гончаров в судьбе Ильи Обломова возвращает читателя к евангельской притче о человеке, закопавшем таланты в землю.

Путь к Богу в произведениях Гончарова лежит через мир, через преобразование мира, через историческое творчество. В числе добродетелей человека и христианина у Гончарова числятся не только "золотое сердце" и "младенческая вера", но и "ум и воля", неоднократно упоминаемые в "Обломове" и других романах, и даже "самолюбие" (но не гордость!). Вопрос о духовной жизни Гончарова принципиально ясен [2]. Всю свою жизнь романист думал и писал о главном в человеческой жизни — в православном значении: о духовной смерти, очищении и воскресении человека, о приближении к идеалам Евангелия. С уверенностью можно сказать, что все остальные без исключения вопросы были (и не могли не быть) для Гончарова второстепенными.

Сон

Герои "Обломова", конечно, не живут столь же интенсивными религиозными переживаниями, как, например, герои Ф. М. Достоевского. Они не размышляют вслух о том, есть ли Бог; в своих духовных "падениях" и "обрывах" они не цитируют Евангелие, не спорят страстно о религиозных вопросах. Многие религиозные реминисценции и мотивы вообще кажутся в его романах обиходно случайными, слишком тесно связанными с бытом. Таков, например, диалог Агафьи Матвеевны Пшеницыной и ее жильца Ильи Ильича Обломова:

Под праздник ко всенощной ходим.

Это хорошо, — похвалил Обломов.

В какую же церковь?

К Рождеству: это наш приход... (Ч. 3, гл. IV)

Однако постепенно выясняется, что герои живут наполненной религиозной жизнью, хотя и не выставляют ее на вид. Выясняется также, что вся нравственная проблематика романа — в узловых ее моментах — решается и разрешается автором в религиозном ключе, — с точки зрения Православия. Именно с этой позиции наиболее ясно и полно понимается, о каком "сне" Ильи Ильича Обломова идет речь в романе. Слово "сон" в "Обломове", несомненно, многозначно, оно несет в себе различные смыслы. Это и сон как таковой: лежание Ильи Обломова на диване стало символическим обозначением "русской лени" героя. Это и сон-греза, сон-мечта, сон-утопия, в рамках которого развиваются в романе созерцательно-поэтические мотивы. И то, и другое важно для понимания образа. Однако и то, и другое является лишь телесно-душевной формой проявления "сна смертного", сна духовного, "сна-уныния". Этот последний сон — сон-грех, сон-падение, отнимающий у человека надежду на спасение бессмертной души. Об этом сне говорится в молитве Василия Великого: "Тем же молим безмерную Твою благость, просвети наша мысли, очеса, и ум наш от тяжкого сна лености возстави..."

Противоположным "сну" понятием является "бодрость", "трезвенность". Описывая лежащего "в лености", "падшего" на диван и "обленившегося" Обломова, Гончаров, разумеется, имеет в виду не одну лишь примитивную бытовую лень, не только лень душевную, но и духовную.

Вышедший из недр почти языческой Обломовки, усвоившей христианские истины едва ли не только с их обрядовой стороны, Обломов несет на себе ее родимые пятна. Обломовцы по-своему религиозны. Как когда-то Ларины из "Евгения Онегина", Обломовы живут обрядовой стороной православного календаря: они не упоминают месяцев, чисел, но говорят о святках, Ильине дне, крестинах, поминках и т. д. "Потом потянулась пестрая процессия веселых и печальных подразделений ее (жизни — В. М.) крестин, именин, семейных праздников, заговенья, разговенья..." ("Сон Обломова"). В обряд и только в обряд вкладываются душевные силы обломовцев: "Все отправлялось с такой точностью, так важно и торжественно".


Случайные файлы

Файл
kursovik.doc
73076.rtf
101872.rtf
49469.rtf
ref-21178.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.