Будь или не будь (3642-1)

Посмотреть архив целиком

Будь или не будь

Кокшенева К. А.

Тиранию времени ощущают многие критики, принявшие участие в дискуссии – отсюда и вопросительные интонации ("Зачем критик?"), и решительные утверждения ("Русскую критику съел Чубайс"), и беспощадные выводы об "утрате критикой статуса государственного взгляда" (П. Басинский). Но все же и "возвышенные думы" о ситуации в критике (критик и читатель, критик и премиальные раздачи), социологическая и "бухгалтерская" отчетности (сколько прибыло в критику и сколько убыло, и кого вообще считать критиком при валовом росте интернет-письма) уводят, на мой взгляд, от главного. Но чтобы понять это "главное", следует, очевидно, освободиться от тирании времени. А это значит – вести речь о художественной критике, не потерявшей художественное же чутье.

Содержание и задачи художественной критики обширнее и значительнее служения какой-либо одной "любимой идее". И если укрупнить масштаб до обязанности критики не ошибаться, то есть почувствовать и установить в современной литературе ту меру, которая "оставит" имя писателя в истории, то многие ли могут на нее претендовать?! Между тем, кроме, очевидно, отчаянных дилетантов и никогда не имеющих реальной самооценки графоманов, критики и сегодня (несмотря на все "критические моменты") все же догадываются, что в русской литературе всегда сохранялся свой тип нормы, который во многом и определял "государственное состояние" ее взгляда. И "состояние" это уже четвертое столетие крепчайшим образом связано с народностью, бывшей, конечно же, ценностью еще и до всякого высказанного отношения к ней как ценности.

На мой взгляд, критика все последнее время не поспевала за современной литературой. Назвать, перечислить, отметить, осветить, пожалуй, успели абсолютно все – вся "сочинительская масса" попала в газетные столбцы. Но я говорю о другом. На сегодняшний день в критике не осмыслено, не прожито многое в рубежной литературе, достойное более серьезного разговора, нежели составление списков-рейтингов и укороченных во всех отношениях осведомительных рецензий-пересказов, или неудобочитаемых по длине интервью, где критик груз размышлений перекладывает на самого писателя. Критика, на мой взгляд, начала "проигрывать" сразу же, как только стало "все позволено", и проигрывать потому, что утратила необходимую дистанцию от писателя и его творений, утратила волевую и самостоятельную позицию, стремясь "все оправдать, все сгладить", руководствуясь отнюдь не художественными приоритетами. Критика потеряла необходимую эмансипацию от свободы – необходимую для того, чтобы иметь взгляд на литературу, не ограниченный современностью.

"Мы, консерваторы, славянофилы…, – говорил Н.Н.Страхов, – мы знаем только чего не делать…". Многие ли критики знали, чего не делать и отстаивали это знание в конце 80-х – начале 90-х годов XX века? В том-то и дело, что все (аль критик не человек?) хотели что-то делать: разоблачать, свергать, расчищать дорогу "запретным темам" и романам, "испытывать правдой" все подряд, все основания и основы и как-то почти теплохладно констатировать, что Айтматов, например, в "Плахе" поставил "целесообразность круга природной жизни – над человеческим разумом и зверя – над человеком" (из статьи Г. Белой 1988 г.) или не без критической приятности отмечать, что "народные нравственные ценности" "на наших глазах стремительно покидают народ, переставая быть опорой" в творчестве Астафьева и Распутина в том числе (Е.Сидоров, из статьи 1987 г.), не уточняя, правда, в каком пространстве – советском ли или обширном историческом – происходит "кризис" этих народных ценностей. Читаешь сегодня критику "эпохи перемен" и чувствуешь эту выпирающую разрушительную сверхсилу. При всей еще словесной осторожности уже ощутима настроенность на процесс "очищения – …процесс медленный, включающий в себя осмысление прошлого, беспощадный, трезвый взгляд на собственную историю" (Из статьи Аллы Латыниной того же времени). И цепляет намертво эта "беспощадность", вылившаяся позже и у других за границы советской реальности, отчеканившаяся в жестко-сладострастную формулу "Россия – империя зла". Теперь-то так ясно, что весь свободно-беспощадный опыт последнего десятилетия должен был бы научить тому, "чего не делать". Стоило ли поддерживать нашествие проституток в литературу и на сцену, стоило ли видеть проявление свободнейшей свободы в голых актерах (первая, напомню, появилась на сцене московского ТЮЗа), стоило ли абсцентную лексику, то есть мат – сорокинский, ерофеевский, лимоновский, ширяновский – прикрывать "учеными" размышлениями об "интенциях" и "чистоте порядка", устанавливающегося с помощью …грязи, и, наконец, стоило ли спокойно реагировать на темы "героя перевернутого Евангелия" или инцеста, например, помещенные в литературные произведения? И стоит ли только похохатывать да иронизировать над эпатажно-дешевыми и вульгарными "лагерными произведениями" Лимонова после чистейшей прелести "Года чуда и печали" – повести Л. Бородина, тоже написанной в "местах заключения"?! Или для критики нет разницы в письме и мысли? Такая критика, которая сама требовала и требует на себя критики, чтобы читатель смог хоть как-то ориентироваться в том, что читать и почему роман N следует читать, – такая критика попросту стала не нужна. Вал безоценочной информации, поддержка грязного литературного отстойника лишила ценности саму критику. Право, лучше читать детективы, то есть читать "несерьезно", чем читать "всерьез" (как тому учили критики) о совокуплении с сатаной у Ерофеева. Можно скорее говорить об анатомии критики последних лет, чем о ее эстетической честности и новизне. Так что, нечего на зеркало пенять…

Литературная художественная критика сразу же, вместе с "эпохой скачек", стала делом сугубо одиноким и личным., зато беспрепятственно позволяющим общаться с блестящим сообществом собеседников – историческим-ли (Плавильщиков, Киреевские, Ап. Григорьев, Страхов, Говоруха-Отрок и др.), или ставшим классическим в последние пятнадцать лет (Селезнев, Кожинов, Лобанов). Личностное начало в критике, ясность позиции, "свой голос" совершенно необходимы, и на самом-то деле мы все знаем цену всяким "критикам" критиков, которая часто не соразмерна мельканию имен в информациях о презентациях. Критик, как и всякий живущий всерьез своим делом творческий человек, должен писать так, чтобы и через десятилетие его статья говорила нечто существенное о литературе и писателях. Силы личности, на мой взгляд, современной критике решительно не хватает (я разделяю личностность и индивидуализм как достаточно разные способы культурного самоощущения). Личностное начало в критике – это не "выявление оригинальности я", не "как я хочу – так я пишу". Личностное начало – это постоянная работа по укреплению в историческом времени боли и радости человека своего времени.

В принципе, критика должна была уже тогда, с началом хаоса и смуты, на мой взгляд, взять на себя функцию цеховой эстетической цензуры (самоцензуры), – ведь цензура, в сущности, все эти годы существовала, но это была цензура на имена даже в большей степени, нежели на идеи, стоящие за именами. Так что чрезвычайно странно слышать сегодня С. Чупринина, сожалеющего об отсутствии диалога в литературной критике (в журнале "Москва", например, были художественно-критические статьи о прозе, печатавшейся в "Знамени", а вот в "Знамени" я что-то таковых не припомню). Создать крепостные стены на пути чудовищных разрушительных процессов, которые шли гораздо быстрее созидательных, в общем, критика не смогла, так как большая часть ее с удовольствием обслуживала процесс "развоплощения" всякой (не только советской) действительности и подводила (казалось) прочный фундамент под постмодернистские "правила игры" в литературу. Редкие критики сознательно и ответственно ставили своей задачей отрицать отрицателей – проще было отдаться в полон модным тенденциям и литературе нетрадиционной ориентации. Вот эта-та литература была обеспечена и остается обеспечена критикой гораздо более мощно (новейшие книжки по "истории" современной литературы практически исключительно посвящены постмодернистским направлениям), нежели современная русская литература, обретающая себя медленно и трудно в пространстве исторической России.

Я полагаю, что критику нынче совершенно не на кого жаловаться, поскольку есть абсолютно химически-чистая, беспримесная ситуация – либо быть критиком (будь!), то есть писать о современной литературе независимо ни от каких обстоятельств, кроме обстоятельств любви и нелюбви, желания роста подлинному и талантливому и смерти грязному и эстетически порочному, либо не быть (не будь!) – и тогда держаться всего того, о чем уже так жалобно рассказали участники дискуссии. Кроме обстоятельств признания ценности литературы независимо от количества читателей у В. И. Белова, Л. И. Бородина, например, в сравнении с Марининой и прочими, кажется, у критика больше не остается опор. Да и когда они были?! История критики тут тоже мало утешает.

Ситуационное доминирование маргинальных произведений (от Сорокина и Ширянова до Лимонова), в принципе, будет пережито как болезнь времени. Какие модернистские силы были брошены, чтобы отхватить всю литературную территорию! Но перевертывания полюсов все же не произошло – сколько бы мало не писал Распутин, Белов, Бородин, Лощиц, Крупин, Сегень, А. Семенов, Л. Сычева, В. Галактионова (а они все пишут меньше модернистов, что тоже имеет отношение к этике и эстетике), все равно традиционная неоклассическая проза занимает иерархически-значимое место в историческом пространстве русской литературы. Вообще, мне кажется, было бы вернее говорить о "переходном периоде" в современной литературе (80-90-е годы) не как о постмодернистском, а как о постмарксистском: без позитивизма и материализма марксизма, без его интернационального универсализма и принципа борьбы совершенно был бы невозможен наш, перестроечного разлива, модернизм, который в насильственном утверждении своего литературного абсолютно-свободного рая был готов пожертвовать любыми культурными нормами (от правил правописания до полного разрушения ядра культуры – для них тоже вненациональной). Кроме того, желание модернистов "завершить собой все" (их теоретичность, интеллектуальный демонизм) оказалось не менее утопичным, нежели моделирование литературы по интернационал-советскому проекту. Естественно, Запад и тут нам помог, так как более продвинут и более оснащен постмодернистской интеллектуальностью (самые крутые западные интеллектуалы – как правило – левые, о чем нам многократно сообщали сами же модернисты, цитируя и издавая "старших товарищей"). Неоклассическая проза очень далеко отстоит от позитивизма марксизма. И осмысление картины реальной (а не информационно-пиаровской) жизни современной литературы – тоже дело критики, не работающей как правило с "разным материалом", с разными типами художественности, но предпочитающей узкий захват. Любопытным в статье С. Чупринина "Граждане, послущайте меня…" мне показалось не столько социологически-емкое описание репрезентативных групп критики (я лично ни к одной себя отнести не смогла), но некие "итоговые ожидания" писавшего – его тоска по "целостному взгляду" на "живое родство и живое противоборство" в современной литературе, его возвращение к фундаментальным для советской школы критики вопросам о "традиции и новаторстве", в частности. Я готова поддержать эти ожидания и полагаю, что "целостный" взгляд на ушедшие пятнадцать лет существенно изменит литературное пространство: достоинства многих постмодернистских текстов окажутся их "комплексами" и теоретическими намерениями, имеющими как раз гораздо меньшую в сравнении с манифестируемой ценность.


Случайные файлы

Файл
115295.rtf
15420-1.rtf
66273.rtf
BORODINO.DOC
11361.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.