Комические дефиниции в прозе Дон-Аминадо 1920-х годов (3365-1)

Посмотреть архив целиком

Комические дефиниции в прозе Дон-Аминадо 1920-х годов

Голубков С.А.

Как известно, у художественного слова в литературном произведении есть по меньшей мере две функции, с которых начинается эстетическое освоение мира: номинативная и определительная. Действительно, перед тем, как ввести те или иные лица, предметы или явления в художественный мир, их надо соответствующим образом п о и м е н о в а т ь и в главных чертах о п р е д е л и т ь. В отличие от философа, строящего дефиниции строго специфических, интересных именно с философской точки зрения понятий, художник слова стоит перед необходимостью определить буквально весь наличный мир — от житейских пустячных предметов повседневного обихода (“вещиц”, “безделушек”) до закономерностей мирового исторического развития. Безусловно, более всего писателя интересуют человеческие типы, персоны, составляющие наше пестрое, противоречивое общество. Многие такие дефиниции поэтому располагаются в смысловом “поле” практической психологии, с которой художественная литература (как “занимательная психология”, по известному выражению Валерия Брюсова) непосредственно связана.

Дефиниция — это по сути дела посланница логики, постучавшая в дверь художественного произведения, своеобразная “гостья” в мире образных параллелей, интуитивных озарений, это “логическое определение понятия, установление содержания понятия, его отличительных признаков”(1).

Дефиниция во многом противоположна метафоре, ведь последняя являет собой попытку постигнуть суть реалий мира нелогическим путем - через сопоставление внешних признаков двух предметов, явлений, действий. В таком зашифрованном, неявном сравнении всегда немало случайного, непредсказуемого, непросчитываемого. Метафоры чаще всего — продукты ассоциативного мышления. Ассоциация как случайная связь дистанцированных друг от друга образных представлений актуализирует в предмете новые, еще невостребованные массовым сознанием смысловые пласты. Метафора при этом выступает как единственное в своем роде наблюдение, как некая частность в мозаике случайного. Дефиниция же в силу изначальной природы своей претендует на семантическую универсальность. Это предельно общее определение, исчерпывающий перечень необходимых признаков явления.

Повествователь, созидающий ткань своей речи из дефиниций, неизбежно становится весьма категоричным. Разумеется, юморист, использующий язык комических дефиниций, отличается другой — мнимой — логикой, он, что называется, рационалистичен “невпопад”.

Не случайно многие создатели юморесок, пародий, шуточных стилизаций избирали знакомые жанры “истории”, “путеводителя”, “биографии”, “мемуарного свидетельства”, даже какой-нибудь элементарной “инструкции”. В таких жанрах всегда есть место дефинитивным повествовательным формам.

Весьма показательный в этом отношении пример — “Всеобщая история, обработанная “Сатириконом”, авторами которой явились Тэффи, Осип Дымов, Аркадий Аверченко (вышла в издании М.Г.Корнфельда — СПб., 1910) . Перед нами пародия на обыкновенный гимназический учебник всеобщей истории. Поскольку в любом учебнике как таковом непременно должны быть лаконичные определения, чёткие, запоминающиеся формулировки, авторы буквально “пригоршнями” разбрасывают пародийно-смехотворные псевдодефиниции, в которых, с одной стороны, тщательно соблюдена суховато-деловая форма академических (с некоторым оттенком необходимой в дидактических целях популяризации) определений, но, с другой, само содержание иронически буквально “взрывает” эту столь серьезную и “благополучную” форму (2).

Двадцатые годы в жизни нашей страны — период бурного, каскадоподобного творчества новых формулировок, создания новых дефиниций буквально во всех областях знания и духовной жизни. И это понятно: в жизнь каждого гражданина страны вошли новые реалии (от бытовых мелочей до модели государственно-политического устройства, социальных институтов, идеологем и т.д.). Сознательное освоение любого предмета, понятия, явления начинается c его определения, уяснения доминирующих признаков.

В активную социально-политическую жизнь включались миллионы совершенно необразованных или полуобразованных людей, для которых интеллектуальная деятельность (а создание краткой и в то же время исчерпывающей, точной формулировки требует порой немало интеллектуальных усилий и соответствующего духовного опыта!) была непривычна. В этой ситуации могли возникнуть комические ошибки, анекдотические несообразности. Все это умножалось на известную долю амбициозности: строители нового мира не собирались учиться у тех, чью Систему жизни они разрушали.

Чаще всего тягой к творчеству дефиниций отличались герои-идеологи отечественной литературы (вспомним резонёрствующих персонажей драматургии М.Горького послеоктябрьского периода, героя повести А.Платонова “Город Градов” Ивана Петровича Шмакова и многих им подобных).

Следует учесть, что возникала настоятельная потребность не только в определении того нового, что вторгалось в жизнь, но и, так сказать, п е р е о п р е д е л и т ь всю совокупность сложившихся, давно известных понятий. Шла тотальная переоценка ценностей, и в этом процессе новым дефинициям принадлежала одна из главных ролей. Серьезные исторические, философские, социально-экономические труды читали немногие. Остальные, как правило, довольствовались нехитрым содержанием популярных брошюрок, учебников политграмоты, газетных передовиц, лозунгов и плакатов. Любой материал начинался с первичного определения предмета предстоящего разговора. Привычка говорить готовыми формулами шла и от митингов, которые входили в плоть и кровь нового постреволюционного поколения. В атмосфере всеобщего у п р о щ е н и я жизни легче было заниматься незатейливым комбинированием простейших “кубиков” совокупного духовного багажа всего общества. Зашел разговор о религии? Наготове зацитированные до блеска слова: “Религия — опиум для народа”. Заявленная формула сразу задает агрессивную установку: опиум — яд, отрава, дурман, значит, надо бороться с теми, кто народ травит. Беседа свернула на темы истории человечества? И опять, как клинок из ножен, выхватывается широко известная фраза из “Манифеста Коммунистической партии”: ”История — это борьба классов”. Массовый человек двадцатых годов был покрыт “чешуей” газетных штампов, лозунгов, фраз из наспех усвоенных примитивных учебников. Это “чужое”, предельно заидеологизированное слово неизбежно вступало в противоречие с бытовым языком так называемого “простого” советского человека. Однако и традиционный бытовой язык начинал меняться, ибо менялся и сам быт. Постреволюционная эпоха породила управдомов, коммуналки, жэки, жакты и т. п. Возникала причудливая смесь нескольких начал: традиционно-деревенского, перенесенного в город (послеоктябрьское время было отмечено многими колоссальными миграциями — при этом маргинальность социального статуса человека приводила и к маргинальности его сознания), низового городского, мещански-псевдоинтел-лигентского. Человек попадал не в свою среду, терял былую естественность поведения, старался казаться кем-то, стремился приспособиться к новым условиям своей персональной жизни.

Запрос на новые дефиниции дала и деловая жизнь. Новые учреждения не могли продолжать механически жить по дореволюционным служебным инструкциям. Если такие попытки и делались, то неизбежно приводили к смехотворному результату. Тому выразительный пример — фельетон Михаила Булгакова “Кондуктор и член императорской фамилии”.

Причем интерес к комическим возможностям дефиниций возникал не только в творчестве писателей, живших в Советской России, но и у литераторов русского зарубежья. Причины обращения к такому приему микропоэтики сатирико-юмористических произведений были по сути дела теми же, что и у авторов “метрополии”. Эмигранты мучительно пытались определиться в новой системе социально-политических и экономических координат, в новом историко-географическом пространстве своего бытия. Тут были свои трагедии, трагикомедии и фарсы.

Показательна в этом отношении малая проза Дон-Аминадо (А.П.Шполянского), созданная в Париже в 1920-е годы. (Книга “Наша маленькая жизнь”, вышедшая в издательстве “Терра” в 1994 году, печатается по парижскому изданию 1927 года). Эта проза и является предметом рассмотрения в настоящем сообщении.

Создавая те или иные дефиниции, профессиональный составитель энциклопедии, словаря или учебника обычно выявляет принципиальные различия между близкими понятиями. Это позволяет сузить семантический объем определяемого, сделать дефиницию более точной и конкретной. Дон-Аминадо использует этот логический ход — только по принципу юмористического вывертывания наизнанку. Так, в миниатюре “Электрификация мозговых полушарий” читаем:”Какая разница между дансингом и парламентом? Никакой разницы, милостивые государи, между ними нет. Эти оба очага общественного бедствия открыты всю ночь напролёт, что же касается нюанса конечностей, то в одном происходит простым поднятием руки, в другом — простым поднятием ног, но факт налицо: всеобщее разложение нравов и борьба за власть”(3). Рассуждая в той же юмореске о диктатуре, Дон-Аминадо опять прибегает к строгому стилю дефиниций, комически его изнутри взрывая:”Диктатором называется человек, умеющий диктовать. Все остальные пишут под диктовку и называются населением. Кто не желает подчиняться правилам правописания, высылается вон и называется эмигрантом. При диктатуре пролетариата правописание — новое, при едином диктаторе правописание — старое. Но эмигранты неизбежны при всех правописаниях”(4). Комический эффект в данном случае рождает соединение двух значений глагола “диктовать”: “1.Медленно и раздельно произносить что-либо вслух с тем, чтобы слушающие записывали... 2.Предлагать, навязывать что-либо для безоговорочного выполнения; предписывать”(5). По “законам” комической несообразности сближаются, с одной стороны, рядовой гимназический учитель, читающий своим подопечным очередной диктант, и, с другой стороны, глава государства, верховный властелин, навязывающий (“диктующий”) народу свою волю. Отсюда, как следствие, и появление слова “правописание” с расширенной художественной семантикой, ибо помимо обыкновенного значения (“правописание - общепринятая и единообразная система правил написания слов”) это слово вдруг начинает означать и нечто более широкое — распорядок государственной жизни, особенности политического режима. Комизм той или иной дефиниции, создаваемой юмористом, возникает и из-за нарочитого включения в словесную формулу, претендующую на академическую строгость, просторечных, выпадающих из определенного стилистического ряда слов и выражений. В фельетоне “Руководство для начинающих”(1926) Дон-Аминадо дает россыпь подобных псевдодефиниций: ”Государственным переворотом называется такое явление, когда всё летит вверх тормашками. Тормашки есть юридическое понятие, установленное с незапамятных времен энциклопедией права. Тормашками можно лететь только вверх, и ни в каком случае — вниз. Это очень важно, так как при обилии государственных переворотов внизу не хватило бы места, в то время как наверху его сколько угодно. Когда переворот не удается, он называется бунтом. Между тем как удавшийся бунт называется переворотом. Есть такие государства, которые переворачиваются не менее четырех раз в год. Так, например, Мексика очень гордится своими мексиканскими тормашками, стяжавшими ей всемирную славу”(6). Здесь принцип построения комической дефиниции по сути дела тот же, что и в предыдущем случае — обыгрываются два значения слова “переворот” (“1. Коренное изменение существующей общественно-политической системы. 2.Действие по глаголу перевернуться”(7). Элементарное физическое действие и серьезная политическая акция, историческое потрясение семантически соединены, смешаны друг с другом.


Случайные файлы

Файл
178454.rtf
poli.doc
181223.rtf
history.doc
143961.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.