Дворянское общество в романе «Война и мир» (2932-1)

Посмотреть архив целиком

Дворянское общество в романе «Война и мир»

Исторический контекст в художественном образе

Е. Цимбаева

Исторический анализ обычно бесполезно применять к произведению, автор которого описывает мир, отделенный от него временем или пространством. Ясно, что по незнанию, заблуждению или небрежности писатель может наделать ошибок. Указать на них нетрудно, но что докажет этим историк, кроме собственной эрудиции? Художник не ученый, художественная правда неравнозначна правде исторической. Вольности обращения с исторической истиной представляются в литературном произведении вполне правомерными, ибо автор описывает не столько то, что было, сколько то, что могло быть — или даже, как ему кажется, могло бы быть.

Однако бывает, что писатель намеренно искажает прекрасно известные ему исторические факты, сознательно, целенаправленно видоизменяет, переворачивает их во имя собственного замысла. Думается, в этом случае восстановление истины совершенно необходимо. Разумеется, не для того, чтобы уличить в обмане или раскритиковать литератора, изобразившего то, чего — как он точно знает — заведомо быть не могло, но при этом заставившего читателей поверить в правдивость выдуманного мира. Указание на расхождение между исторической и художественной правдой важно тем, что позволяет проникнуть в мастерскую писателя, уяснить его художественную и идейную концепцию. Как и творчество автора, пишущего на современный ему сюжет, творчество исторического романиста может стать вполне понятным только при выявлении разницы между реальностью эпохи и ее отражением в литературном тексте.

Не знаю, насколько обоснованным покажется это утверждение, но мне хотелось бы проиллюстрировать его на примере изображения дворянского общества в эпопее «Война и мир». Л. Н. Толстой избрал для романа эпоху, которая в его время не только была памятна старикам, но многие явления которой сохранялись практически неизменными, то есть были частью современной жизни и в 1805, и в 1865 годах. Кроме того, он отдал много сил изучению мемуаров и исторических сочинений о периоде наполеоновских войн. Наконец, он создал свое произведение в какой-то степени с полемическими целями, желая показать историкам, как следует подходить к изучению прошлого. Свои историко-теоретические взгляды он изложил в целом разделе «Эпилога», не удовлетворясь их воплощением в сюжете, образах и философских раздумьях героев. Тем интереснее «Война и мир» историку. Перед нами не просто источник, отражающий взгляды эпохи 1860-х годов на события Отечественной войны 1812 года; перед нами — гигантский труд, поставивший целью передать характер времени, характер русского народа, опираясь на исторические материалы и на четко сформулированную историческую теорию. Назвать ли «Войну и мир» историческим сочинением в художественной форме или художественным произведением с историософским подтекстом, — в любом случае оно заслуживает самого пристального внимания как явление по-своему уникальное.

Поскольку к дворянскому обществу принадлежат главные герои «Войны и мира», через их биографии всего удобнее рассматривать творческий метод писателя. Анализ же выведенных в романе исторических лиц представляется с этой точки зрения наименее существенным. Тема эта благодатна для критики, но для выявления писательского замысла она, по моему убеждению, вторична. Реально жившие люди, входя в художественное пространство, изменяются под воздействием художественной концепции автора, подчиняются ей, а не подчиняют ее себе. Идейная составляющая романа выражается в первую очередь через образы вымышленных героев, через сюжетные ходы, через историко-бытовой фон, нарисованный писателем. Именно эти стороны эпопеи прежде всего привлекают читателей, определяют ее всемирную славу, и в то же время они ярче всего демонстрируют подход Толстого к историческим источникам, его работу с фактами, способы, какими он подчиняет реальность начала XIX века интересам своего романа.

Наконец, всего важнее понять, какими причинами руководствовался писатель, подвергая художественному переосмыслению историческую истину. Произвольно ли он пересоздавал известные явления, покоряясь полетам своей фантазии, или следовал определенной системе, имевшей для него идейный смысл? Разумеется, в последнем случае уяснение этой системы стало бы не просто важно, а совершенно необходимо для оценки творческой и исторической концепции Толстого.

Думается, что нижеизложенные факты позволят прийти к выводу, что нередко отмечаемый в литературе неисторизм — и даже антиисторизм — Толстого был составной частью обширного, но по сути простого и ясного комплекса идей, пронизывающих роман от первых до последних слов.

Действие «Войны и мира» начинается в июле 1805 года в салоне фрейлины вдовствующей императрицы Марии Федоровны — Анны Павловны Шерер. Как известно, Толстой долго выбирал место зачина романа, не раз его менял. И после многих колебаний он остановился на варианте, которого… заведомо не могло быть! Фрейлины по определению не могли иметь салон и принимать у себя светских посетителей. Фрейлины состояли при императрицах и цесаревнах; обыкновенно раз в неделю одна из них назначалась дежурной и неотлучно находилась при своей повелительнице, но и свободные от дежурства могли потребоваться в любой момент, обязаны были являться с утренними приветствиями, присутствовать на торжественных приемах, аудиенциях и т.д. Поэтому фрейлины постоянно жили в Зимнем дворце, в так называемом «фрейлинском коридоре», при разъездах царской семьи сопровождали ее — словом, полностью лишались независимости и возможности завести собственный дом. Такое положение не изменялось вплоть до революции. В виде какого-то совершенного исключения правило могло быть нарушено, но устраивать светские вечера фрейлина все равно не могла.

Фрейлина — это всегда незамужняя особа; а в дворянском общежитии всякой добропорядочной девице, как бы стара она ни была, не полагалось приглашать к себе никого, кроме родственников и близких друзей, да и то днем. На балах, раутах и jour fixe’ах (то есть приемах любых посетителей в установленные дни, что и составляло понятие «салон») непременно должны были быть хозяин и хозяйка, хотя бы номинально. Даже вдовы без взрослых сыновей принимали только в дневные часы, до начала бального времени. То обстоятельство, что при Шерер находилась ее престарелая тетушка, принципиально ничего не меняло: в доме без мужчины нельзя было собирать холостяков и девиц для непринужденного общения. Это было бы вопиющим нарушением светских норм, которое бросило бы тень не только на хозяйку и ее гостей, но и на императрицу, чьей приближенной являлась Шерер.

Словом, салон фрейлины, салон незамужней дамы — место, в действительности не существовавшее, и автор это прекрасно сознавал. Можно допустить, что Толстой был неосведомлен об обычаях придворной среды, но нормы существования его собственного круга были ему известны с младенчества. Интересно, что фрейлины 1860-х годов с одобрением приняли роман: вероятно, в их глазах образ Анны Шерер был поэтическим преувеличением их роли при дворе и в свете1 .

Время начала действия также нереально. В июле любого года XVIII—XIX веков не могло быть великосветского праздника, на который удаляется часть гостей Шерер. Сезон в Петербурге завершался в июне, двор переезжал в Царское Село или другую загородную резиденцию, придворные отправлялись вслед за двором, общество разъезжалось по дачам или имениям. В честь исключительного события — важной победы, коронации и тому подобного — английский посланник мог дать свой праздник, однако он не нашел бы «высшую знать» в опустевшей столице. Не могло быть и офицерской пирушки у Курагина, куда отправился Пьер Безухов, поскольку войска переводились в летние лагеря. Не нашел бы Пьер и «женщин», привлекавших его в круг Анатоля, — молодые люди развлекались в те времена в обществе актрис и фигуранток, а труппы с закрытием театрального сезона отправлялись на ярмарки или в имения аристократов. Толстой достаточно долго жил в Петербурге и не мог не замечать особого характера столицы, существование которой зависело от приездов — отъездов двора, отражавшихся на всех сферах, вплоть до закрытых учебных заведений.

Наконец, еще один факт, понятный любому читателю: грипп, которым якобы больна Анна Шерер, можно подхватить, разумеется, в любое время, но июль для этого наименее вероятен.

По отдельности данные обстоятельства не кажутся важными, могут объясняться равнодушием автора к правдоподобию, но вместе они создают впечатление, что Толстой сознательно изобразил ситуацию, словно бы воплощавшую в исторических терминах сказочную формулу «в некотором царстве, в некотором государстве». Такой прием вполне оправдан: в самом деле, удобно помещать вымышленных героев в вымышленный мир! Фантастичность зачина должна была броситься в глаза внимательному читателю и подготовить к восприятию всего романа.

В этом небывалом салоне, в самое неподходящее время года автор представляет нам многих из основных персонажей романа.

Семейство Курагиных не пользуется любовью Толстого, и, стремясь унизить его членов, он применяет все средства, в том числе не только художественные. К самому князю Василию это не относится, а вот образы его троих детей вызывают удивление — и прежде всего их имена.

Князь Ипполит носит вопиюще не княжеское имя. Сплошной просмотр родословных русских княжеских родов показывает, что их отпрыски, родившиеся между началом XVIII и концом XIX века, такого имени не получали2 . Это не только не княжеское, но вообще не дворянское имя. Оно стоит в том ряду, о котором Пушкин писал: «Сладкозвучнейшие греческие имена… употребляются у нас только между простолюдинами». В 1805 году, как и во времена Толстого, имена людей имели отчетливый сословный характер, выраженный настолько, что простое представление человека полным именем ясно показывало его происхождение, происхождение его отца и деда. Так, можно вспомнить возражение Е. Новосильцевой против женитьбы сына, потомка екатерининских Орловых, на дочери генерала Чернова: «Не хочу иметь невесткой Чернову Пахомовну, — экой срам!»3 Суть возражения в том, что дед или бабка невесты явно происходили из крестьян или однодворцев, раз назвали сына Пахомом. Он и дослужился до генерал-аудитора (эту псевдоармейскую должность не желали занимать даже сироты-кантонисты), — каким родством свяжет Чернова аристократическое семейство! Как известно, забота о фамильной чести привела к смертельной дуэли между В. Новосильцевым и К. Черновым; погиб последний продолжатель рода Орловых; его мать всю жизнь каялась и считала себя убийцей сына; титул перешел к Давыдовым, — но кровь Орловых с крестьянской не смешалась!


Случайные файлы

Файл
23339.rtf
99530.rtf
71909.rtf
20264.doc
179509.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.