Пушкин и литературное движение его времени (2867-1)

Посмотреть архив целиком

Пушкин и литературное движение его времени

В.Э. Вацуро

Центральное положение, которое занял Пушкин в русской литературе XIX в., определялось не только уникальностью его индивидуального дарования. Здесь действовали и общие закономерности историко-литературного процесса — силы, которые соединились как в едином фокусе в феномене Пушкина и выдвинули его на это место. Первая треть XIX в. в России не случайно определяется как «пушкинская эпоха» — и этот термин означает не только эпоху, проходившую под знаком Пушкина, но и эпоху, его сформировавшую.

Первоначальное литературное воспитание Пушкина питалось истоками Просвещения XVIII в. в его французском и русском вариантах. Принято считать, что доминантой его было именно французское Просвещение, — и в целом это верно, однако роль национальных начал в нем не следует недооценивать. Московская литературная среда, с которой тесно соприкасалась семья будущего поэта, была в это время в авангарде русского литературного движения: в Москве жили Карамзин и И.И. Дмитриев, и к их ближайшему окружению принадлежал, в частности, дядюшка Пушкина Василий Львович, бывший первым его литературным наставником. В Москве издавались лучшие русские литературные журналы карамзинской ориентации; в «Вестнике Европы», основанном Карамзиным, в первое десятилетие XIX в. сотрудничают В.А. Жуковский, братья Андрей и Александр Тургеневы, молодой П.А. Вяземский, несколько позднее К.Н. Батюшков и сам Пушкин.

У нас очень мало данных для воссоздания той литературной атмосферы, в которой проходили детские годы Пушкина. Несомненно, однако, что с литераторами уходящего столетия семью связывало живое предание. К нему восходят, например, сохраненные Пушкиным сведения об интересе его родителей и бабушки к жизни и деятельности Фонвизина (Новонайденный автограф, 1968); оно во многом предопределило и то глубокое впечатление, которое произвела на молодого Пушкина знаменитая встреча на лицейском экзамене 1815 г. с Державиным, назвавшим его своим поэтическим наследником.

Вместе с тем уже в долицейский московский период мальчик Пушкин становится [невольно вовлеченным в полемику] литературных групп и течений, принимавшую все более антагонистический характер и вылившуюся в прямые столкновения. Культурное созревание его шло необыкновенно быстро; оно совпадает по времени с формированием «Беседы любителей русского слова» и будущего «арзамасского» кружка. Первая объединила «архаистов», противников карамзинской литературной реформы и шире — противников европейской просветительской традиции, которой она противопоставляла патриархально-религиозные начала в общественной жизни, а в литературе — ориентацию на внеисторически понятые образцы русского XVIII в., в частности на Ломоносова; второй резко выступил против общественного и литературного консерватизма «беседчиков», составя своего рода «либеральный фронт» в политике и литературе. К 1810—1811 гг. относятся полемические статьи и стихотворные послания-памфлеты Д.В. Дашкова и В.Л. Пушкина, открывшие прямую литературную полемику, которая в 1815 г. привела к созданию «Арзамаса» (Альтшуллер, 1984; Арзамас и арзамасские протоколы, 1933; Арзамас, 1994).

К моменту переезда в Петербург и поступления в Лицей (1811) у Пушкина был уже достаточно широкий запас литературных впечатлений и ориентаций. Конечно, сочувствие его полностью принадлежит будущим «арзамасцам» и затем организационно оформленному кружку; его литературное творчество лицейского времени буквально пронизано идеями и речениями из арсенала «арзамасцев»; он внимательно следит и за литературной продукцией «Беседы», откликаясь на нее сатирами, посланиями и эпиграммами в «арзамасском» духе (свод литературы см. в: Пушкин А.С. Стихотворения лицейских лет. СПб., 1994). Он прямо причисляет себя к «арзамасскому братству», и эта группа — Жуковский, Вяземский, Ал. Тургенев, Д.В. Давыдов — составит впоследствии его литературный круг (Гиллельсон, 1974; Гиллельсон, 1977).

Два литературных деятеля из этой среды выдвигаются как непосредственные литературные учителя Пушкина. Это Батюшков и Жуковский. Традиционно на первое место ставится Батюшков.

Вопрос о значении для Пушкина литературных традиций, представленных этими двумя именами, представляет собою широкую и сложную проблему, перерастающую пределы собственно пушкиноведческой проблематики. Сущность художественного метода Батюшкова и Жуковского, его эстетические основы, доминирующие черты их поэтического стиля — все это по-разному осмысляется в историко-литературной науке. В классической работе А.Н. Веселовского «Жуковский: Поэзия чувства и сердечного воображения» (1904) Жуковский рассматривался как сентименталист — и эта точка зрения находит сторонников и поныне, — однако уже в 1930-е гг. возобладал взгляд на него как на романтического поэта, представителя консервативного, по определению Пушкина, «готического» романтизма, с ясно выраженными чертами религиозного мистицизма как в идеологии, так и в поэтике. Такая трактовка поэзии Жуковского, в несколько упрощенном и, в соответствии с идеологическими тенденциями времени, социологизированном виде, была дана в книге Б.С. Мейлаха «Пушкин и русский романтизм» (1937), оказавшей значительное влияние на дальнейшее изучение проблемы. Творческие искания молодого Пушкина совершенно очевидно не совпадали с религиозно-философскими устремлениями Жуковского, и это расхождение чаще всего осмыслялось как полемика. Такое понимание как будто находило себе и прямое фактическое подтверждение: в «Руслане и Людмиле» Пушкин откровенно пародировал «Двенадцать спящих дев» Жуковского и в более поздние годы демонстрировал свое равнодушие к «мистической» поэзии. Гедонистически-чувственная, предметная и «земная» поэзия Батюшкова оказывалась ему ближе; ранняя лирика Пушкина буквально пронизана реминисценциями из Батюшкова, более всего из «Моих пенатов»; самый облик Батюшкова в посланиях к нему лицеиста Пушкина выступает как стилизованный символ «наследника Тибулла и Парни», певца любви и эстетизированных жизненных наслаждений, символ поэтической и шире — духовной свободы. Это был тот самый комплекс поэтических идей, который воплощал сам Пушкин в своем лицейском творчестве.

Подробный разбор «традиции Батюшкова и Жуковского» в творчестве Пушкина был дан Г.А. Гуковским в книге «Пушкин и русские романтики» (1946; переизд. 1965). Анализируя основы поэтического стиля Батюшкова и Жуковского (последний рассматривался в книге как проекция субъективно-идеалистической философии, что впоследствии вызвало оправданные сомнения), Гуковский устанавливал доминирующее значение Батюшкова для Пушкина; однако оба эти начала для него не выстраивались в жесткую оппозицию. Поэтические системы Жуковского и Батюшкова, столь различные на первый взгляд, отнюдь не были антагонистичными в своих основах, напротив: они сближались в самых существенных своих чертах (в понимании сущности поэтического слова, вневербальных средств, метафорического языка и пр.), определяя собой принципы той «школы гармонической точности», к которой прямо причислял себя Пушкин. В сознании современников и Батюшков, и Жуковский были родоначальниками так называемой «новой школы поэтов», куда включали и Пушкина. Обширный материал, подтверждающий такое понимание, содержался и в книге В.В. Виноградова «Стиль Пушкина» (1941), где анализ лирического творчества Пушкина на лингвостилистическом уровне сопровождался многочисленными аналогами из Батюшкова и Жуковского (формы поэтического словоупотребления, лирические формулы, синтаксический строй и т.п.).

Все эти наблюдения и выводы заставили внести коррективы в представления о литературных взаимоотношениях Жуковского и Пушкина. Тяготея к «батюшковскому» гедонизму в выборе тем и угла зрения на них, Пушкин даже в моменты наибольшего расхождения с Жуковским продолжал признавать себя его учеником (ср. в письме П.А. Вяземскому от мая—июня 1825 г.: «Я не следствие, а точно ученик его <...>. Никто не имел и не будет иметь слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его» — Пушкин, XIII, 183). Включив в «Руслана и Людмилу» травестию сюжета «Двенадцати спящих дев», Пушкин в этой поэме выступил как прямой выученик «школы гармонической точности» — и развернувшаяся вокруг нее полемика в значительной мере касалась тех форм поэтического стиля, которые были введены в русскую поэзию Жуковским. К этому следует добавить, что личные отношения с Жуковским уже в лицейские годы приняли для Пушкина форму литературного ученичества и наставничества. Жуковский внимательно и заинтересованно следит за творчеством молодого поэта, читает в рукописи его стихи, позднее вводит его в арзамасский круг; Пушкин адресует ему послания именно как поэтическому учителю («К Жуковскому», 1816; «Жуковскому», 1818) (см.: Иезуитова Р.В. Жуковский и его время, 1989).

В первые послелицейские годы обозначаются и новые тенденции в литературных взаимоотношениях Пушкина. Более всего он захвачен театральными впечатлениями. Театр сближает его с прежними противниками «Арзамаса» — А.А. Шаховским, П.А. Катениным, А.С. Грибоедовым. Это были не просто личные контакты, но и расширение эстетического диапазона.

Пушкин писал Катенину в феврале 1826 г.: «Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли» (Пушкин, XIII, 262). «Архаисты» и более всего «младоархаики» (Катенин, Грибоедов) разрабатывали те сферы литературы, которых мало касались поэты «школы гармонической точности»: национальный фольклор, «высокую» библеическую поэзию, трагедию, стремясь найти современные аналоги как античной, так и французской классической трагедии, «простонародной» баллады (Катенин). Этот художественный опыт Пушкин усваивает.


Случайные файлы

Файл
8936-1.rtf
97503.rtf
121547.rtf
94658.rtf
16524.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.