Творчество Вячеслава Иванова (2751-1)

Посмотреть архив целиком

Творчество Вячеслава Иванова

И.Машбиц-Веров

Наряду с Белым крупнейшим представителем теургического символизма является Вячеслав Иванов: поэт, драматург, переводчик, теоретик. Правда, многие современники как поэта Иванова не признавали. Основная причина такой оценки — непонятность его стихов, вызванная, по крайней мере, двумя обстоятельствами. Во-первых, Иванов шагу не ступает без обращения к античной мифологии, к образам и поучениям из индийской мудрости, Библии, мифологии Египта. Причем поэт обычно лишь пунктиром намечает свои историко-литературные реминисценции и субъективистски их истолковывает. Дриады, наяды, феникс, кибелы, хариты, Кронос, фимелы, менады, Магдалина, Лия, Рахиль, Эрос и даже Антэрос — постоянный реквизит поэзии Иванова. Недаром даже такой знаток античности, как Ин. Анненский, называл стихи Иванова «криптограммами» и советовал при их чтении обращаться к специальному словарю. Да и сам поэт прилагает к своим книгам объяснительные словарики.

Второе обстоятельство, затрудняющее понимание стихов Иванова, — пристрастие к старославянскому, отчасти к областному языку, собственное словотворчество в этом духе и сложный синтаксис: конь пенит кипь, купина зарниц, чарый хмель, утомные кущи, соприродный огнь, огнежалый перун, ключарица, водырь — вот образчики этого словаря. А расположение слов, подчиненное ритмическим задачам, нередко запутывает их взаимные отношения, «загадывая загадки, какое слово каким управляет» (Брюсов).

И все же крупнейшие знатоки стиха считали Вяч. Иванова «замечательным мастером», достигшим «вершин искусства». Критик А. Г. Горнфельд, отмечая названные недостатки Иванова, пишет и о его достоинствах, основываясь, в частности, на стихотворении «Макрокосм». В этом стихотворении, говорит он, «есть пафос отвлеченной мысли и красота возвышенного сопоставления... Оно ясно, серьезно, красиво и умно». Оно — «так просто и понятно, что хочется спросить поэта: почему вы не пишете так всегда? Что вы ищете в «удолиях» и «беловейных волжбах?».

Горнфельд верно определил сильные стороны Иванова: это поэзия ума, в которой основное — «пафос отвлеченной мысли и красота возвышенных сопоставлений». В чем же конкретно заключается «пафос» Вяч. Иванова?

Мы помним, что в «Заветах символизма» (1910) Вяч. Иванов призывал заблудших символистов вернуться к первоначальной «тезе» теургии. Утверждение этого мистического «Да» и было пафосом поэзии Иванова. Но, в отличие от А. Белого и особенно раннего Блока, Иванов воплощает теургическую «тезу» прежде всего в философски-отвлеченных образах.

Как поэт Иванов заявил о себе в 1903—1904 годах книгами «Кормчие звезды» и «Прозрачность». Кажется, ни один поэт не дебютировал столь объемистыми книгами.

Впрочем, это закономерно. Белый и Блок в те же годы выступили еще очень молодыми: 22—23 лет. Иванов же вошел в литературу в расцвете сил (37 лет), вполне сложившимся мыслителем, ученым, профессором, поэтом. Его книги содержат итоги труда за 14—15 лет. Не случайно поэтому он сразу занял место «мэтра», и его «среды» (1905—1907) стали литературным центром. А Белый писал по этому поводу: «Один из самых малопонятных писателей оказался... организатором литературной жизни Питера. К Вячеславу Иванову идут все — идут чуть ли не с улицы... Кабинетный затворник и отшельник накладывает эпитимьи, бичует, связывает души, отпускает и разрешает грехи».

Сущность поэзии Вяч. Иванова определил, со свойственной ему проницательностью, В. Брюсов. Ее «основной пафос, — писал он в рецензии на «Кормчие звезды»,— своеобразное сочетание античного мировоззрения с христианством. Жажда античной полноты жизни сочетается у него с христианским культом жертвы. И если, с одной стороны, Иванов призывает к «Тризне Диониса»:

Увейте гроздьем тирсы, чаши!

Властней богов, сильней судьбы,

Несите упоенья ваши.

Восстаньте — боги, не рабы!

Земных обетов и законов

Дерзните преступить порог! —

то, с другой стороны, он показывает, что именно ищет поэт в этом вакхическом исступлении:

И в муке нег, и в пире стонов

Воскреснет искупленный бог!.

В этих пределах заключена вся поэзия Вячеслава Иванова».

Брюсов, однако, не развивает своих мыслей о содержании поэзии Иванова. И мы понимаем, почему это так: теургия и «искания» мистиков всегда, по существу, были чужды ему. Брюсов поэтому оговаривается, что «как бы мы ни относились к мировоззрению поэта», перед нами мастер стиха; и он, критик, сосредоточивает затем свое внимание на «форме»: яркости образов, точности выбранных выражений и т. п.

Однако то, что Брюсов лишь бегло упоминает, — мировоззрение поэта; то, о чем и другие критики говорят лишь в общих чертах, нам необходимо раскрыть полнее. Важно проследить, в каких конкретных образах, темах, мотивах воплощается здесь теургия и куда это в конечном счете приводит. С этой точки зрения все произведения Иванова можно разделить на три группы.

Первая, основная группа, — философские стихи о космосе, о человечестве, об историческом движении народов и их современном состоянии. По философской своей сути — мир, в воплощении Иванова, освещается с позиций соловьевской теургии. Скоро придет религиозное возрождение человечества: таков основной тезис. В стихотворении «Лето Господне» это чаемое пришествие божественной «прозрачности» дано, пожалуй, с наибольшей отчетливостью:

Милые братья!..

При дверях

Лето господне

Благоприятное!..

Неба зачатия,

Дух умоля,

В древнее чрево

Примет земля...

Сердце изменится...

Вейся прозрачнее,

Пламень души!

Однако, в отличие от Вл. Соловьева, Иванов рисует «зачатие господнего лета» на земле не только в национально-русском, но и в античном выражении: современные религиозные чаяния для него — продолжение извечных, проявившихся еще в древней Греции, стремлений и надежд. Что касается специфически «русского» воплощения теургии, то в этом отношении особенно показательны «Стих о святой горе» и «Милость мира».

Эпиграф к первому стихотворению — предсмертные слова Вл. Соловьева: «Трудна работа Господня». Поэт и показывает эту «трудную работу» на «земле святорусской». На высокой горе, среди неезженых дорог, нехоженых троп, где даже «пути неслежены», ставят «церковь соборную нечисленные верные подвижники». Люди эти, однако, еще сами «не видят, не ведают, не знают, что творят», — в них говорит природное, извечное начало. Но приходит «Царица Небесная» и открывает смысл подвижнического труда:

Уже вы богу присные угодники,

А миру вы славные светильники,

О святой Руси умильные печальники!..

А времен божиих не пытайте,

Ни сроков оных не искушайте.

Как сама я, той годиной пресветлою,

Как сама я, Мати, во храм сойду:

Просветится гора поднебесная

Вам в обрадование и в оправдание,

И Руси великой во освящение,

И всему миру божиему во осияние!.

В стихотворении «Милость мира» народ-богоносец дается в ином аспекте. Здесь воспевается его смирение, покорность, жертвенная готовность к мукам. Народ славит бога и Христа, «скорбящий лик Матери», иконостас, «тяжкий крест» своей бездольной жизни как величайшую «милость», посланную ему во имя конечного «cпасения»:

Единого разноглагольной

Хвалой хвалить ревнует тварь.

Леп, господи, в Руси бездольной

Твой крест и милостный алтарь!..

Нет, ты народа моего

О, Сеятель, уж не покинешь!

Ты богоносца не отринешь:

Он хочет ига твоего.

Еще чаще, чем в русской ипостаси, дается Ивановым религиозное воскресение человека в ипостаси античной; и святую троицу (бог-отец, богоматерь, Христос) заменяют Кронос-Зевс, Фемида и Дионис. Основывается это на одном древнем мифе. Титаны некогда растерзали Диониса, сына Кроноса и Фемиды. А из земли, пропитанной кровью Диониса, Прометей сотворил человека. В человеке поэтому с самого рождения заложено «божественное» начало. И оно, преодолев все заблуждения, муки и испытания, неизбежно восторжествует.

Автор всюду и настойчиво подчеркивает: жесточайшие испытания человека необходимы, оправданы, их надо принимать с радостью. Людей в их разлученности «единит покорность единой, вечной Воле». А Волей этой «суждено нам испить три чаши»: одиночество, смерть и любовь. Муки людей предустановлены богом и нужны для его славы («Се для Моей небесной славы не молкнет стон и льется кровь»). Сам бог был жертвой, и жертвенность поэтому легла в основу мира. Страдания же и слезы людские искупаются «восторгом вечной любви»:

Я — жертва — жертвенник творила:

Достойны жертв дары мои!

Я мир слезами напоила:

Их сплавит в людях жар горнила

В восторги вечные Любви!!

Другая группа произведений Иванова посвящена теме поэта и поэтического творчества. Художник прозревает в жизни ее божественные истоки; для него «природа — знаменье и тень предвечных дел»: такова основная мысль Иванова. И вот его нерушимый завет поэту:

Творящей Матери наследник, воззови

Преображение вселенной,

И на лице земном запечатлей в любви

Свой Идеал богоявленный!

То, чего не в состоянии осмыслить обычные смертные, осмысливает, по Иванову, поэт. Он «дает голос немоте, безликому Хаосу — краски, облекает Несказанное — Глаголом, Сокровенное — Явленьем». И, разумеется, все это освящено богом, Дионисом, Орфеем, Харитами, а затем и Данте, Гомером и т. д.

Красота, музыка и вещее прозрение — вот оружие и сила поэта. Этим он дает ощутить божественную благость бытия. И хотя благость эта есть и в земной жизни, но полностью она раскрывается в иномирном, в соединении — через смерть — с богом. Так происходит и с зерном. Необходима самоутрата, чтобы найти себя и возродиться:


Случайные файлы

Файл
22534-1.rtf
38978.doc
30499-1.rtf
136582.rtf
91357.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.