Прекрасная Дама и ее спутник. Эволюция поэта (2742-1)

Посмотреть архив целиком

Прекрасная Дама и ее спутник. Эволюция поэта

И.Машбиц-Веров

Переход от земной к «божественной» любви происходил у Блока постепенно и с неизменными колебаниями. Образ любимой в собственно мистическом воплощении возникает в годы 1901 — 1904, начиная с «мистического лета».

Е. Иванов называет этот образ «Зарей родословной», общей для Блока с «родным братом по Заре — А. Белым». Действительно, первоисточник образа у обоих поэтов один: Вл. Соловьев. Но подлинно ли светила им «одна заря», как полагает не только Е. Иванов? Вопрос этот может быть решен только точным выяснением того, что конкретно взял каждый из этих поэтов у своего учителя.

В «Посвящении», написанном на книге стихов Вл. Соловьева, которую Блок собирался подарить Л. Д. Менделеевой, он отчетливо выразил свое отношение к автору книги:

Встали надежды пророка —

Близки лазурные дни.

Пусть лучезарность востока

Скрыта в неясной тени.

Но за туманами сладко

Чуется близкий рассвет.

Мне — мировая разгадка

Этот безбрежный поэт.

Здесь — голубыми мечтами

Светлый возвысился храм.

Все голубое — за Вами

И лучезарное — к Вам.

(1901, I, 478, IX)

«Безбрежный поэт» — вот что прежде всего привлекает Блока к Соловьеву. И о том же пишет он Е. Иванову в 1904 году: «Есть Вл. Соловьев и его стихи — единственное в своем роде откровение, а есть «Собр. сочин. В. С. Соловьева» — скука и проза» (VIII, 106). В письме Брюсову по поводу публикации цикла своих стихов Блок заявляет: «Заглавие ко всему отделу моих стихов в «Северных цветах» я бы хотел поместить такое: «О вечно-женственном. В сущности, это и есть тема всех стихов (I, 55. ).

Блок, стало быть, особо выделяет у Соловьева именно образ «Вечной Женственности» (или Софии, Мировой души). Отсюда и особый интерес к поэзии Соловьева, которая прежде всего была посвящена «Лучезарной». Но ни в «Стихах о Прекрасной Даме», ни во всем своем дальнейшем творчестве Блок не касается, не развивает других проблем и мотивов, связанных с учением Соловьева. В письме Г. Чулкову поэт более обстоятельно объясняет свою позицию.

Г. Чулков опубликовал тогда статью «Поэзия Вл. Соловьева». Ее основная мысль: «В то время, когда Соловьев-философ не отвергает [материального] мира, Соловьев-поэт не может скрыть своего презрения к нему». Чулков поэтому находит у Соловьева «трагический разлад души, черный разлад... Единство и цельность философского миросозерцания нарушается, и с ужасом видишь торжество хаоса над органическим порядком». Поэзия Соловьева и объявляется «мраморной гробницей бесплодной любви, стеклянной любовью... Скептицизм, граничащий с цинизмом, непрестанно боролся в сердце Соловьева с верой в живую реальность Вечной Женственности».

Против такого взгляда Блок решительно возражает. «Последние годы Соловьев в моем предположении и впечатлении, — пишет он Чуйкову, — начинал прекрасно двоиться, но совершенно не было запаха «трагического разлада» и «черной смерти». Скорее, по-моему, это пахло деятельным весельем наконец освобождающегося духа». Именно таков, продолжает Блок, «без теорий, облик во мне живущий, это самое спорит во мне с Вами». Отвергая оценку поэзии Соловьева как поэзии аскетической, утверждающей страдания, смерть, черный разлад, Блок заявляет, что для него «сквозь все это проросла лилейная по сладости, дубовая по упорству жизненная сила. Эту силу принесло Соловьеву то Начало, которым я дерзнул восхититься,— Вечно Женственное». А в заключение Блок опять подчеркивает: теоретизировать о Соловьеве, «говорить о Нем — значит потерять Его». Ибо тогда все предстает, как «догматы, все — невидимые рясы, поповские сапоги и водка» (VIII, 127, 128).

Блок писал свое письмо Чулкову в 1905 году и просил никому «не показывать его». Объясняется это, очевидно, тем, что только что вышли «Стихи о Прекрасной Даме», Белый, как глава теургов, еще всячески превозносил Блока, как верного последователя Соловьева, их общих взглядов на него, и открыто сказать то, о чем сообщалось Чулкову, значило обнаружить серьезные разногласия.

Но в 1907 году, когда разногласия вышли наружу и Белый клеймил Блока как «изменника», стало необходимым решительно объясниться. Это Блок и делает в письме к Белому от 15—17 августа.

Уже в период создания «Стихов о Прекрасной Даме», т. е. с самого начала, как теперь считает Блок, сказалось, «различие наших темпераментов и странное несоответствие между нами — роковое, сказал бы я». Так было еще «в первую ночь нашего знакомства... В ту ночь я почувствовал и пережил напряженно то, что мы — «разного духа», что мы — духовные враги». «Я — очень скептик, — объясняет Блок, — и тогда был мучительно скептик... Мне было трудно с Вами».

Затем Блок, как и в письме к Чулкову, обращается к вопросу о восприятии им жизни и философских направлений «без теорий», непосредственно-эмоционально. «Я издавна, — пишет он, — отношусь к теориям, как к лирике — и никогда не возвожу их в теории, принципы, пути... Философского credo я не имею». И вот почему, признается он, «в вашем войске (войске людей с отточенным мировоззрением) действовать я не могу, потому что не умею принять приглашения укреплять теорию символами».

При этом Блок подчеркивает, что он был всегда человеком «зыблемой лирической души», человеком «с неустановившимся миросозерцанием, который чаще говорит НЕТ, чем ДА», и в котором «за жутью и весельем таится бездна, куда можно полететь — и ничего не останется».

Но хотя Блок и сознает, что несет в себе тяжелый груз противоречий («свои психологические свойства ношу, как крест») он, тем не менее, всегда сохраняет «свои стремления к прекрасному, как свою благородную душу». Более того, он остается в собственном представлении — человеком цельным: «Я — очень верю в себя, ощущаю в себе здоровую цельность и способность и уменье быть человеком — вольным, независимым и честным... Если я кощунствую, то кощунства мои с избытком покрываются стоянием на страже. Так было, так есть и так будет. Душа моя — часовой несменяемый... По ночам же — сомнения и страхи находят и на часового».

«Вы, по-моему, — заявляет он Белому, — подходили ко мне не так, как я себя сознавал, и до сих пор подходите не так» (VIII, 194—203).

Примерно таково же отношение Блока и к Вяч. Иванову. «Мы оба — лирики, оба любим колебания друг друга, так как за этими колебаниями стоят и сторожат наши лирические души», — пишет Блок, — но оказывается — «сторожат они совершенно разное» (VIII, 200. ).

Так сам Блок определил свое отношение к вождям теургии, а стало быть, и к тому, как они осмысливали идеи Вл. Соловьева. Сказались ли однако эти различия в их поэтическом творчестве того периода?

Андрей Белый выступил в ту пору как автор «Золота в лазури» и трех «Симфоний». Нам уже известно, что Эллис, ближайший друг и единомышленник Белого, считал «Золото в лазури» «святой книгой», прямым выражением идей Вл. Соловьева. Действительно, учение Соловьева, осмысленное в христианско-аскетическом и апокалиптическом духе, составляет душу «Золота в лазури». Вся книга — лирический рассказ о том, как явился поэт-пророк, возвестивший о «последней борьбе с Антихристом»; как он оказался непонятым в безбожном мире и объявлен «безумцем», «дураком»; и как гордо нес он свою «багряницу в терниях».

«Симфонии» также дают соловьевскую концепцию мира и человека. Королевна из «Героической симфонии» — «жена, облеченная в Солнце» — побеждает безрелигиозный мир («сатанизм, грех, шабаш, козлование», а заодно и «католика»), воскресая в ином мире, где встречает не только возлюбленного, но и «Адама, Еву, блаженных, святых, Его, явленного... День вознесения, с востока блеснула денница».

В «Драматической симфонии» и «Возврате» безрелигиозный мир отчетливо возникает уже как современность. И это, в изображении Белого, — «Содом», «скотские лица» рабочих, «притоны работы», сторонники материализма — «учителя мерзости», социализм — лжеучение, «пресекающее работоспособность людей», и т. п. Спасают же мир, проходя через «венчающее страдание», преодолевая время и пространство, воскресающие после смерти «знающие мистики» во главе со «Сказкой» и Вл. Соловьевым.

Теперь вспомним мир в воплощении Вяч. Иванова, второго вождя теургов.

Вяч. Иванов, пожалуй еще настойчивей, чем Белый, утверждал основную «тезу, слепительное Да» мистики (вопреки «тлению земли, источавшей яды», вызванные «общим недугом» революции). Действительность поэтому он последовательно воспринимает, по Соловьеву, как «Душу мира в божественном всеединстве», видя в Приднепровье, Киеве, Москве и даже обычной воде «божьи пламенники», «небесное воинство», «небесные талисманы», «Христову водицу»...

Вместе с тем Вяч. Иванов всегда подчеркивает, как основу основ теургического мировоззрения, — жертвенность, святость страданий, христианское смирение, аскетизм («суждено нам испить три чаши — одиночество, смерть и любовь»), ибо такова воля самого бога: «Се для моей небесной славы не молкнет стон и льется кровь».

Естественным следствием сказанного явилось то, что поэт, в понимании Иванова, оказывался «Поэтом Духа», который хотя и «перекликается с землей», но лишь для того, чтобы уйти «святой тропой в заоблачные сны, воссесть среди царей».

Восстановив в памяти воплощение жизни Белым и Вяч. Ивановым, мы можем, даже не обращаясь покуда к анализу «Стихов о Прекрасной Даме», основываясь только на вышеприведенных высказываниях Блока, с полным правом утверждать, что действительно «лирические души» этих поэтов «сторожили совершенно разное», что во многом, по крайней мере, они были «духовными врагами».


Случайные файлы

Файл
18381.rtf
166001.rtf
56465.rtf
Slonike.doc
154771.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.