Поэзия Блока. Раннее творчество (Ante lucem) (2730-1)

Посмотреть архив целиком

Поэзия Блока. Раннее творчество (Ante lucem)

И.Машбиц-Веров

Летом и осенью 1901 года Блок отмечает в «Дневниках»: «Мистика начинается... Начинается покорность богу», и рядом: «Начало богоборчества». Так христиански-неземным устремлениям поэта противостоит «земное». Однако борьба этих начал происходила и ранее. В стихотворении «Пора вернуться к прежней битве» (1900) поэт, с одной стороны, провозглашает: «Воскресни дух, а плоть усни!», а с другой —

Но сохраним в душе глубоко

Все эти радостные дни:

И ласки девы черноокой.

И рампы светлые огни.

(А.Блок. Соч. т. VII, М-Л., 1960-1963, стр. 363. В дальнейшем цитирование по этому изданию будет даваться в тексте: том - римскими цифрами, страницы - арабскими. "Записные книжки" будут обозначаться: З.К.)

Критики, утверждавшие, что Блок — последовательный теург, по сути дела, обходили самый ранний период его творчества. Для них от поэта «исходил трепет касания иных миров» (Пяст), он явился как готовое «чудо, прямой наследник Вл. Соловьева» (П. Перцов), в нем осуществлялся «рост человеческого духа в направлении магизма» (Белый).

Современный исследователь В. Орлов пишет, что помимо «мистической веры в потусторонние миры» у Блока есть и такие черты, как «крайний индивидуализм» и «безучастие к окружающей действительности».

Вместе с тем, хотя мистицизм поэта, по мнению В. Орлова, «начисто выключает такую категорию, как народ», «в юношеской лирике Блока уже возникает центральный образ всей его поэзии — образ родины». Каков же облик Блока периода «Аntе lucem»?

Решая этот вопрос, необходимо, прежде всего, отметить, что в те годы поэт субъективно еще не был мистиком, хотя был религиозен. Правомерно ли, однако, различение мистики и религии? Блок отвечает на это так: «Религия и мистика не имеют общего между собой, хотя мистика может стать одним из путей к религии. Мистика — богема души, религия — стояние на страже» (3. К., 72). Утверждение, что «общего между мистикой и религией нет, это очевидное преувеличение. Но и отождествлять их все же нельзя. Э. Радлов, специалист по религиозным вопросам, пишет: «Человек верующий может, конечно, не быть мистиком. Он принимает религию, слепо верит и не дозволяет рассудку касаться своей веры. Но если он постарается озарить светом разума свою веру, то ему, если он, конечно, не впадет в религиозный скепсис, остается один исход — оправдание религии путем разума: это и есть мистицизм. Сущность мистика — постижение бесконечного в глубинах чувствующего сердца».

Ранний Блок и был, в известной мере, «слепо верующим», вернее — верующим по традициям воспитавшей его среды. Но одновременно он и тогда уже впадал в «религиозный скепсис», в «богоборчество», противопоставляя христианско-аскетическому отрицанию «плоти» и уходу в «небо» земные радости, «язычество».

Так возникает первое, характерное для раннего Блока, противоречие. И наряду со стихами, проникнутыми религиозностью, другие его стихи, по существу, противостоят религии. Уже в 1898 году, в стихотворении «Моей матери», он пишет о «бледной, бездушной, пустой небесной равнине», призывая:

Полно смотреть в это звездное море,

Полно стремиться к холодной луне!

Мало ли счастья в житейском просторе?

Мало ли жару в сердечном огне?

(I, 7)

Противопоставление пустоте небес сердечного огня не случайно. «Здоровый мальчик, каким я был», — так характеризует себя Блок в 1897 году (VII, 338); в написанном в те годы «изрядном количестве стихов» звучали, по его мнению, «мечты о страстях», «легкая влюбленность», (VII, 339); стиль же наведения Блока был таков, что и другим и «самому себе я представлялся неотразимым и много видевшим видов Дон-Жуном» (VII, 341). Это подтверждает и Л. Д. Блок, которая «...в то время считала его пустым фатом».... Наконец, все лично знавшие поэта говорят о нем, как о человеке физически крепком, любившем спорт, физический труд. Все это вместе взятое означает, очевидно, такую приверженность к земному, которая естественно вызывала протест против веры в аскетически христианского бога, как в «разумное» и «благое» начало. Вот некоторые примеры.

В стихотворении «Погоня за счастьем» (1899) бог олицетворяет «незримый гнет, сеет злое семя» и, оставаясь для людей «дальней горой», ведет их к гибели:

Идут века, — но поколенья

Стремятся к горному хребту

И ловят с криком опьяненья

Его одежды на лету.

Вершины редко достигают

И гибнут, гибнут — каждый миг...

(I, 438)

В другом стихотворении («Жизнь, как загадка, темна») Блок утверждает, что людям не «дано найти бога в сфере пустой и безвестной».

Жизнь, как загадка, темна.

Жизнь, как могила, безмолвна.

Пусть же пробудят от сна

Страсти порывистой волны...

Будем же страстью играть.

В ней утешенье от муки.

Полно, глупцы, простирать

К небу безмолвному руки.

(1898, I, 375, 376)

Вместе с тем земные страсти («на мое восприятие влияет и болезнь, и мимолетные страсти с покаяниями после них». VII, 343) тоже не приносили Блоку удовлетворения. И молодой поэт ищет спасения (особенно в «мистическое лето» 1901 года) в любви «божественной». В стихотворении «Через песчаные пустыни» такое состояние обрисовано, можно сказать, с биографической точностью:

Одно дитя — отроковица

Мне повстречалась на пути.

И вечно-женственным прикован,

Смущен, — и брошена лепта,

И ослеплен, и очарован,

И власть прияла красота.

Но за блаженными брегами

Еще белеет некий храм.

Туда приду, горя мольбами,

И там явлюсь — в ряду с богами

И сопричисленный к богам.

(1901, I, 472)

Так любовь Блока к Л. Д. Менделеевой, воплощавшаяся несколько ранее в духе земной «влюбленности», все более осмысливается как мистическая любовь к Софии, Душе мира.

О характере поэтического воплощения Блоком «божественной» любви речь будет в следующей главе. Но уместно отметить здесь, что Блок пытался осуществить неземную любовь и в жизни. Что из этого получилось, рассказывает в своих мемуарах Л. Д. Менделеева: «Думаете, началось счастье? Началась сумбурная путаница». Блок хотел превратить «живого человека, его расцвет, молодость, природу — в какую-то отвлеченность, хотя и идеальнейшую...» Это была «ложная основа, легшая в фундаменте всей нашей совместной жизни... безвыходность, обитая линия жизни». «Такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим».

Да и сам Блок, естественно, не мог жить подобной отвлеченностью. Даже в самый расцвет своих мистических настроений он внутренне восставал против них.

Сказанным объясняется та сложная жизненная и творческая раздвоенность, которая с самого начала характеризует Блока: раздвоенность между верой и неверием, «небом» и «землей», «Афродитой небесной и Афродитой площадной».

И ясно, почему идеалистическая критика игнорировала земные страсти и богоборчество Блока. Изначальное «касание иных миров» невозможно было совместить с настроениями молодого язычника, который хотя и «стучался в господний дом с жаждой искупленья», стремясь стать из «язычника — христианином», но... не находил здесь «ответа» и опять возвращался к покинутой земле:

Господь не внял моей молитве.

Но чую — силы страстных дней

Дохнули раненному в битве,

Вновь разлились в душе моей.

Мне непонятно счастье рая,

Грядущий мрак, могильный мир...

Назад! Язычница младая

Зовет на дружественный пир!

(1900, I, 65)

Нет, Блок не «начал с мистической веры в миры иные»! Ранняя его религиозность с самого начала была подточена неверием.

Утверждение, что ранний Блок — «индивидуалист», — утверждение давнее. Еще в 1931 году В. Гольцев писал о «не откликающемся на крики людей молодом поэте-индивидуалисте», ссылаясь, между прочим, на то же стихотворение, что и В. Орлов, — «Душа молчит»:

Душа молчит. В холодном небе

Все те же звезды ей горят.

Кругом о злате иль о хлебе

Народы шумные кричат...

Она молчит, — и внемлет крикам,

И зрит далекие миры.

Но в одиночестве двуликом

Готовит чудные дары.

Дары своим богам готовит

И, умащенная, в тиши,

Неустающим слухом ловит

Далекий зов другой души...

(1901, I, 78)

Однако действительно ли это стихотворение утверждает «индивидуализм» и «безучастность к действительности»? В «Дневниках» Блок так характеризует свою «психологию» того времени: «Психология — хотя против людей, но с народом, как со стихией» (VII, 346). «Народ» и «люди», следовательно, выступают здесь как бы в двух ипостасях. И поэт против «людей», — рабов житейской суеты, но он с внутренней «стихией» народа. «Я молюсь (опять богу: Боже без лица, как всегда),— поясняет поэт, — извлечь меня, истомленного раба, из жалкой битвы [очевидно, житейской], чтобы не уставать от феноменального и легче созерцать ноуменальное» (VII, 347). В черновике стихотворения говорится, что поэт — «незадрожавший трепет ловит меж косных глыб».

Какой же «трепет» обнаруживает поэт в косном мире, какие «чудные дары» готовит, ловя «неустающим ухом далекий зов другой души»?

Пояснение дает «Набросок статьи о русской поэзии», написанный в то же время. Это дары, указанные «гигантом Соловьевым», который утверждал неизбежность победы «дела любви, дела любовного единения людей» над злом и тьмой косного мира.

Образуется, таким образом, «двуликое одиночество»: чуждый шумным «людям» и «народам» в их «феноменальном» бытии, поэт единен с «народом» в «упорном искании» его божественного «воскресения», его «ноуменальной» cути. «Душа умащена — отмечает он в «Дневнике». — Над ней уже ответно загораются небеса» (VII, 346).


Случайные файлы

Файл
89711.rtf
112810.rtf
168070.rtf
131927.rtf
43024.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.