Мотивы Песни о вещем Олеге в балладах А.К. Толстого (2438-1)

Посмотреть архив целиком

Мотивы "Песни о вещем Олеге" в балладах А.К. Толстого

(о трансформации строфической и сюжетной форм «Песни о вещем Олеге» в лирике А.К. Толстого.)

В истории русской поэзии середины XIX века достаточно примеров пушкинских «влияний», попыток адаптации различными стихотворцами к собственному творчеству его тем, сюжетов, стиховых форм. Некоторые хрестоматийные произведения поэта, как известно, отразились в стихах многих его литературных потомков. Однако потомки, как правило, пушкинским материалом не злоупотребляли: отдельные авторы, если и варьировали, перепевали многочисленные произведения предшественника, обращались к какому-либо конкретному его сочинению единожды, редко дважды. На фоне этих фактов поэтическое творчество А.К.Толстого представляет особый интерес. Нашей задачей будет показать, как на протяжении его балладной и вообще поэтической деятельности Толстой-стихотворец многократно прибегал к использованию одного и того же литературного источника – пушкинской «Песни о вещем Олеге».

Толстого завораживали сюжет и язык «Песни…», а прежде всего - ее ритмико-интонационный строй и запоминающаяся строфика. От строфики Пушкина с ее метрическим порядком и узором рифм отталкивался Толстой при создании многих своих произведений: баллад и «исторических песен».

Факт заимствования Толстым и последующих трансформаций строфы из сочинения именно пушкинского интересен прежде всего тем, что этот тип строфы появлялся в русской поэзии как до, так и после создания Пушкиным баллады. Ко времени первого подступа А.К.Толстого к использованию материала «Песни…» с момента возникновения в русской поэзии явленной в ней строфической формы прошло около тридцати лет.

По мнению В.Б. Томашевского, на Пушкина при создании строфы «Песни…» оказали влияние два переводных текста Жуковского от 1818 г. – «Горная дорога» и «Граф Габсбургский»[1]. Но и после Пушкина поэты первой половины XIX в. обращались к этому типу строфы и даже создавали стихотворения, которые, не будучи семантически связанными ни с шиллеровскими текстами в переложении Жуковского, ни с «Песней…» Пушкина, впоследствии приобрели популярность: например, «На смерть Гете» (1832) Е.А.Баратынского или «Певец» (1837) В.Г.Бенедиктова. Безусловно, Толстой знал все указанные стихи, но строфический материал он почерпнул, повторяю, из «Песни…».

Удивительный факт: очевидное восхищение Толстого пушкинской балладой определило создание более полутора десятков стихотворных произведений! Перечислю их: «Василий Шибанов» (1840-е), «Пустой дом» <1849>, «С ружьем за плечами, один, при луне…» (1851), «Колышется море; волна за волной…» <1856>, «Чужое горе» <1866>, «Змей Тугарин» (1867), «Ричард Львиное Сердце» (перевод из Г.Гейне[2]) <1868>, «Песня о Гаральде и Ярославне» (1869), «Песня о трех побоищах» (1869), «Песня о походе Владимира на Корсунь» (1869), «Гакон Слепой» (дек. 1869 или янв. 1870), «Роман Галицкий» (1870), «Поток-богатырь» (1871), «Садко» (1871 – 1872), «Канут» (1872), «Слепой» (1873).

Из перечисленных только лирическая миниатюра «Колышется море; волна за волной…» семантически не связана с источником, но ее метрический строй и порядок рифм убеждают: семь ее стихов суть трансформация строфы «Песни…», находящаяся в русле соответствующих экспериментов Толстого, которые будут описаны ниже. Кроме того, в предложенном списке не упомянута поэма «Иоанн Дамаскин» (1858), последнюю, двенадцатую главку которой открывают четверо- и пятистишные строфы, напоминающие о шестистишии «Песни…». В данном случае разработка этих строф Толстым представляется его самостоятельным шагом[3].

Теперь рассмотрим исходный материал использования. Схему строфы «Песни о вещем Олеге» я представлю следующим образом: Ам 4м3ж4м3ж4м4м , где Ам – постоянный для строфы амфибрахий, 4 или 3 – количество стоп в стихотворной строке, а «м» и «ж» - мужские и женские клаузулы соответствующих стихов[4].

Из сюжетных мотивов и деталей «Песни…» я выделю только те, которые, как выяснилось в результате анализа баллад Толстого, оказали влияние на пушкинского последователя. При этом я не буду описывать сюжетную схему оригинала, а попытаюсь реконструировать тот инвариантный сюжет с его открытыми границами, образ которого, очевидно, представлял себе Толстой как читатель «Песни…».

Итак, в сюжете баллады действуют: «могучий» герой (являющийся или могущественным властителем, или сильным воином - или же выполняющий обе названные функции) и его «свободный» собеседник (в большинстве случаев этот персонаж у Толстого будет выполнять подчиненную функцию, а в некоторых сюжетах так и не появится). Героя окружают дружина и/или «отроки» (вообще слуги). Место действия – поле близ леса (или лес) и княжеская пиршественная зала (пиршество может быть перенесено в поле/лес). Время – давнее «историческое» прошлое. Наличие двух персонажей обеспечивает ситуацию и, следовательно, форму диалога (и в тех случаях, когда собеседник – «alter ego» героя).

Собеседник предрекает герою будущее (неизбежное или возможное). Герой противоречиво относится к предсказанию (Толстой обратил внимание на описание психологической реакции Олега на слов волхва). Как и в исходном, так и в варьирующих сюжетах князь/воин часто изображается в роли всадника. Поэтому особое значение для Толстого приобретает заявленный в источнике мотив передачи коня, который в собственных сочинениях поэта временами будет выглядеть предельно трансформированным (но, как правило, будет фиксироваться реминисценциями).

И еще две «мелочи» в тексте «Песни…» оказались существенными для последователя Пушкина. Во-первых, дважды был упомянут Цареград («в цареградской броне», «щит на вратах Цареграда»). Во-вторых, сюжет Пушкина проявлял цикличность и периодичность, так как концы трех строф объединяла рифма меня – коня (таким образом речь Олега циклизовалась: эти рифмы появлялись в речи Олега до предсказания, непосредственно после предсказания и на пиру), а еще в двух строфах обнаруживался завершающий и объединяющий их рефрен «…поминают минувшие дни/ И битвы, где вместе рубились они» (он маркирует смену или окончание периода: Олег слушает предсказание – Олег пирует – предсказание сбывается – Игорь и Ольга пируют на тризне).

Познакомившись с тем материалом, который под пером А.К.Толстого неоднократно будет подвергаться различным трансформациям, обратимся к образцам его экспериментов над «Песней о вещем Олеге». Сначала – к вариациям строфическим, затем – сюжетным.

Трансформация строфы.

Простейший шаг, действенный для камуфлирования зависимости своего текста от пушкинского, Толстой предпринимает уже в «Василии Шибанове», принесшем автору славу поэта-«балладника». Он меняет только стиховой состав строфы, добавляя к исходной схеме Ам 4м3ж4м3ж4м4м два дополнительных стиха 3ж3ж[5] и, таким образом, получая строфу со схемой Ам 4м3ж4м3ж4м4м(3 ж3ж)[6]:

Князь Курбский от царского гнева бежал,

С ним Васька Шибанов, стремянный.

Дороден был князь. Конь измученный пал.

Как быть среди ночи туманной?

Но рабскую верность Шибанов храня,

Свого отдает воеводе коня:

«Скачи, князь, до вражьего стану,

Авось я пешой не отстану».

В этой и других балладах (исключая «Романа Галицкого») Толстой сохраняет даже графическое оформление исходной строфы.

Кроме стихового состава, в строфе источника можно было изменить состав рифм. Поэт произвел такой эксперимент только однажды – в балладоподобном стихотворении «Пустой дом». В схеме пушкинской строфы он всего лишь заменил женские клаузулы мужскими[7], получив форму Ам 4м3м4м3м4м4м (при этом заданная Пушкиным схема рифмовки АВАВСС сохранялась):

Стоит опустелый над сонным прудом,

Где ивы поникли главой,

На славу Растреллием строенный дом,

И герб на щите вековой.

Окрестность молчит среди мертвого сна,

На окнах разбитых играет луна.

Крайней степенью трансформации формы оригинала мог бы явиться отказ от главного признака строфы как таковой – от графического выражения строфичности. Иначе говоря, превращение чужой строфической формы в собственную астрофическую. В следующем произведении, лирической балладе «С ружьем за плечами, один, при луне…», Толстой использовал эту возможность. Астрофическая форма в данном стихотворении призвана скрыть механическую смену типов строф. Однако эта скрытая строфичность текста легко опознается.

В русской поэзии первой половины XIX в. амфибрахий был тесно связан с жанром романтической баллады. А наиболее известные образцы баллад с использованием амфибрахия обладали строфичностью: «Лесной царь» Гете в переводе Жуковского и «Черная шаль» Пушкина –соответственно 4м4м4м4м и 4м4м, «Ангел» Лермонтова – 4м3м4м3м, его же «Тамара» и «Воздушный корабль» (последний текст – с рифмовкой только четных стихов, по которой в середине века будут опознавать переводы из Гейне) – 3ж3м3ж3м, наконец, его же «Русалка» - со схемой 4м3м4м3м при неурегулированном чередовании амфибрахия с анапестом. Поэтому форма начальной части баллады Толстого Ам 4м4м … позволяет заподозрить ее в относительной близости, например, к форме «Лесного царя». К тому же эта форма у Толстого тяготеет к синтаксическому членению на двустишия:

С ружьем за плечами, один, при луне,

Я по полю еду на добром коне.

Я бросил поводья, я мыслю о ней,

Ступай же, мой конь, по траве веселей!

Я мыслю так тихо, так сладко, но вот

Неведомый спутник ко мне пристает,


Случайные файлы

Файл
185309.rtf
3406.rtf
3704.rtf
instr.doc
118054.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.