Консерватизм и традиционализм в контексте постмодерна (2435-1)

Посмотреть архив целиком

Консерватизм и традиционализм в контексте постмодерна

Ирина Медведева и Татьяна Шишова

Классическая трактовка традиционализма принципиально ничем не отличается от трактовки консерватизма. И тот, и другой защищает старые, привычные ценности, устоявшийся образ жизни, укоренившийся политический строй - словом, существующий порядок вещей. Революционность же привычно связывают с либерализмом, с прогрессом и т.п. Поэтому борьбу с либерализмом часто подают как наступление реакции, откат назад. И в этом постулате уже запрограммировано поражение, ибо , рассуждает современный человек, "мракобесие" не может одержать стойкую победу, когда-нибудь все равно "забрезжит свет в конце туннеля".

Но мы живем в эпоху постмодернизма, который характеризуется смещением смысловых полей, когда высокое и низкое карнавально меняются местами, когда маргиналы перемещаются в центр, а самые благородные понятия по-оруэлловски вырождаются в свою противоположность. Скажем, детей в школе начинают учить тому, чему раньше учили только в подворотне; уголовники становятся мэрами городов, а последовательные защитники свободы отстаивают права тоталитарных сект, полностью подавляющих свободную волю человека. И уже не выглядит оксюмороном словосочетание "либеральная диктатура".

И сам либерализм в контексте постмодерна незаметно дегенерировал в свою противоположность: застыл, окостенел, омертвел. Недаром в авангардном искусстве модны сейчас так называемые "агонийные формы", произведения, центральные образы которых -- это "обитатели" морга. А либеральные политики ведут себя как самые дремучие консерваторы. Они призывают "не менять существующий порядок вещей" и не устают повторять, что ничего хуже революции на свете быть не может. Да и потом, классические либералы всегда были поборниками научно-технического прогресса, а нынешние почти до основания разрушили нашу науку и технику. Какие ж они после этого либералы? Скорее консерваторы, но особого рода - они консервируют продукты распада.

Получается, что в современной реальности консерватизм вовсе не тождественен традиционализму. И даже напротив, либеральные консерваторы и традиционалисты сегодня стоят по разные стороны баррикад. Для того, чтобы либеральные консерваторы с полным правом могли назвать себя традиционалистами и получить опору в народном сознании, нужно в корне изменить традиции русской культуры, которые в своей основе отнюдь не либеральны. Поэтому-то в последние годы и предпринималось столько попыток трансформировать наше культурное ядро.

Эти попытки дали свои результаты. Но какие? Реформаторы отрицают такие традиционные ценности как общинность, справедливость, патриотизм, почитание подвига, отказ считать деньги мерилом всех вещей, романтизация любви и табуирование сексуальной тематики в жизни культурных людей и высоком искусстве, брезгливое отношение к сексуальным перверзиям. Но, отвернувшись от старых ценностей, правящая верхушка оказалась не в состоянии внедрить новые. Хотя очень старалась: пестовала класс сверхбогатых "новых русских", пропагандировала их образ жизни, насаждала мнение, что "патриотизм - последнее прибежище негодяя" и что "нормальной стране герои не нужны", не жалела средств на непристойные журналы и газеты, открывала клубы геев и лесбиянок. Мы не случайно употребили прошедшее время. Да, все это происходит и сейчас. Но уже ясно, что не становится и не станет новым культурным фундаментом. Для подавляющего большинства наших граждан "новые русские" - это не образец для подражания, а малосимпатичные персонажи анекдотов, богатство теперь прочно сцеплено в народном сознании с воровством, патриотизм перестал быть жупелом и, наоборот, привлекает под свои знамена все больше людей, мальчишки, лишенные в школе героического воспитания, приходят в московские парки и самостоятельно затевают там рыцарские турниры, протесты против "засилья порнографии" идут со всех сторон, ими завалены городские и районные прокуратуры, а извращенцы, несмотря на все свои усилия, не обрели в обществе ни поддержки, ни сочувствия.

И все это было бы хорошо, если бы не одно обстоятельство. Параллельно в стране происходила стремительная криминализация. Никогда раньше в колониях для несовершеннолетних не было начальных классов. Теперь есть. И по росту числа наркоманов Россия за последние годы обогнала множество стран, в том числе США. И если полтора года назад, когда мы опубликовали статью о том, что уголовники вот-вот начнут повсеместно приходить к власти, это казалось излишней драматизацией, теперь подобные умозаключения даже неприлично произносить вслух -- настолько они стали общим местом. И такая печальная ситуация, к сожалению, вполне закономерна. Высокая культура, конечно, сопротивлялась либеральной агрессии, но сопротивлялась все-таки вяло. А общество не может долго жить в ценностном вакууме, и неизбежно появляется сила, которая начинает закачивать в него новый культурный воздух.

Новый, но узнаваемый.

Исследователи, изучавшие преступную среду отмечали, что воровской мир весьма традиционен в организационных и этических принципах. Некоторые даже проводили аналогию между воровской организацией и работной артелью, русским социальным институтом. И указывали, например, на такие характерные признаки:

- "молчаливый" договор участников;

- ограничение свободы выхода из артели;

- принцип круговой поруки;

- равноправие основных членов при приоритете лидера ("атамана", "старшого");

- внутренняя система наказаний;

- высокая степень информационной замкнутости;

- особый внутренний язык;

- взаимодействие с другими артелями в разделе территории промысла.

И многие внешние черты, и глубинные, архетипические свойства роднят сниженную, низкую культуру с высокой. Странного тут нет ровным счетом ничего. Уголовники по большей части происходят из низов общества, и уже одно это приближает их к почве, к корням. А слабые психические тормоза и необремененность высокой культурой - плохой заслон на пути коллективного бессознательного (термин К.Г.Юнга), в котором эти архетипические свойства проявляются в своем как бы первозданном, даже первобытном виде.

Взять хотя бы "равноправие основных членов при приоритете лидера ("атамана", "старшого"). Чем не модель идеального русского царства? Здесь и "вольница", и равенство, и сильная отцовская длань, суровая, но справедливая.

А "молчаливый договор участников"? Разве он не отражает архетипическую неприязнь нашего народа к приоритету формального права и, наоброт, исконную тягу к решению спорных вопросов "по правде", "по справедливости"? (Неслучайно в русском языке -- а в языке вообще ничего случайного не бывает -- "правосудие" и "справедливость" -- это разные, хотя и однокоренные слова; в английском же, французском, испанском и проч. языках понятия "правосудие" и "справедливость" обозначаются одним словом. Т.е., нет никакой другой справедливости, кроме правовой, юридической). Насколько мы понимаем, "молчаливый договор участников" основывается не на писаных законах, а на традициях (в данном случае, уголовных). В юриспруденции это носит название "обычного права" (от слова "обычай"). И симптоматично, что о перспективности построения в России общества, основанного на принципах "обычного права", заговорили сейчас и некоторые наши политологи. Можете не сомневаться, "молчаливый договор" приживется здесь гораздо лучше, чем "Декларация прав человека".

Теперь о круговой поруке. В высокой культуре это называется "взаимопомощь" и "взаимовыручка" , но либералы заявили, что коллективизм тождественен стадности, а нормальные люди думают каждый о себе и не вмешиваются в чужие дела.

Однако следовало предвидеть, что в субкультуре такого отказа может и не произойти. И скорее всего не произойдет. Как говорят врачи, "по жизненным показаниям", ведь уголовникам без коллективизма попросту не выжить. И люди, в чьем архетипе записана тяга к общинной жизни, будут спускаться с верхних этажей культуры вниз, в "подвал". И закрывать глаза на то, что там пахнет плесенью и крысами, а по углам висит паутина. В ситуации, когда на верхних этажах вообще нельзя дышать, все это становится второстепенным.

Тяга к общинности в нашей культуре естественно связана с потребностью в Общем Деле. И опять-таки "наверху" старое Общее Дело заклеймили позором, а нового не подобрали. "Внизу" же и с этим все в порядке. И не только потому, что бандиты вместе "идут на дело". Исследователь криминальной жизни В.Овчинский пишет: "В XIX столетие преступный мир России вступил окрепшим, сплоченным, имеющим силы противопоставить себя общественному порядку и закону". Но это носило приспособительный характер -- урвать и затаиться. Сейчас же, в конце XX в. "Общее Дело" мафии приобрело явно наступательный характер. Она уже не приспосабливается, а пытается подмять государство под себя. Задача поистине грандиозная. Аж дух захватывает: и как это возможно? Но именно такие "большие проекты" -- не вялые маниловские мечты, а несущие в себе мощный энергетический заряд и потому реализуемые -- обладают для представителей русской культуры ни с чем не сравнимой притягательностью.

В этой связи довольно неожиданно высвечивается и пресловутая "борьба за выживание". Признаемся друг другу честно: ведь это ужасно унизительно -- выживать неизвестно зачем. По крайней мере, в нашей культуре это все выглядит как-то убого, жалко, мизерабельно. Если только не освящено уже упомянутым Общим Делом. К примеру, жители блокадного Ленинграда тоже во что бы то ни стало стремились выжить. Но это было героически окрашено (чувство, несовместимое с мизерабельностью). Выжить назло врагу.


Случайные файлы

Файл
83295.rtf
82645.rtf
19969-1.rtf
Diplom.doc
168906.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.