«Когда ум с сердцем не в ладу...» (1702-1)

Посмотреть архив целиком

«Когда ум с сердцем не в ладу...»

Категория ума и ее интерпретация в русской литературе

И. И. Мурзак, А. Л. Ястребов.

В мыслительной ситуации XVII-XVIII вв. обнаруживается парадокс: культура восторгается уникальностью личности, манифестирует идею самодостаточности пытливого творческого ума, но в то же время оперирует глобальными категориями, даже не оставляющими надежды отдельной личности проникнуть в их тайну. Художники, философы, описывая мир, создают масштабные картины, пугаясь безграничности открывающегося мироздания. Интенсивность, с какой начинает протекать исследовательская практика, указывает на эмансипацию индивидуалистического сознания от средневековой иерархии ценностей, однако установки на специфическое личностное поведение, устремленность к уникальному способу самореализации противоречиво уживаются с побуждением стать частью общего, элементом конкретной культурно-социальной системы – микрокосма, равного по структуре макрокосму. «Птенцы гнезда Петрова» – зрелищная метафора социополитического единения, применимая ко всем уровням общественного общежития. Университетские кружки, тайные общества, скитальчество по России, бегство в Европу являются знаками единого явления, получившего распространение в конце XVIII – начале XIX века. Людьми руководит желание приобщиться к какому-либо организованному единству, сделать его законы своими собственными правилами, сохранив при этом внутреннюю независимость.

Странность подобного поведения объясняется тем, что культурная традиция, декларирующая самоценность индивида, не оставляла личности достаточного пространства для воплощения собственных идей, т. к. не выработала убедительных культурных оснований для подтверждения феномена человека, могущего довериться исключительно частным устремлениям. Известные исторические события подготовили почву, на которой формировалось новое сознание, высвобождающееся из-под диктата надличностного образца. Романтизм абсолютизировал жажду экспериментального постижения судьбы, выхода из порядка мироздания, максимально катастрофической реализации беспрецедентной индивидуальности. Великие перемены рождают характеры, подвергающие сомнению шаткие авторитеты, избирающие особый масштаб действования, под стать безграничной воле.

Грибоедов является одной из ярких фигур русской культуры начала XIX века, в его личности и судьбе воплощаются явления, распространенные в европейском Возрождении. Знаток языков, дипломат, комедиограф, композитор – синтез качеств, указывающих на разносторонность художественной натуры, изящную легкость перехода от одного вида деятельности к другому. Не следует абсолютизировать влияние оппозиционных идей на формирование взглядов автора «Горя от ума». Известные прогрессивные реплики Чацкого можно интерпретировать и в контексте классической темы отцов и детей, когда инвективы взбунтовавшихся против традиции романтиков задействуют в своих сюжетах наиболее эффектные подробности осуждаемого быта.

В образе Чацкого впервые в русской литературе представлен тип героя, воодушевленного оригинальными идеями, протестующего против устаревших догм. Монологическое поведение героя вырабатывает новый взгляд на социальные отношения, его смелые лозунги идеально вписываются в трагический жанр, но комедийный конфликт открывает перед автором более широкие возможности. Речь Чацкого принципиально экспромтна, знаки препинания в его монологах выявляют не только повышенную экспрессию обличителя, но и неупорядоченность мысли, ранее не проговариваемую эмоцию. Каждая сцена, в которой персонаж вынужден разражаться очередным обвинением в адрес «века минувшего», оформляется мотивом случайности и развивается как незапланированный выпад, инициированный чрезмерным желанием продемонстрировать знание некоей истины, недоступной пониманию окружающих. В этом заключается комизм ситуации. Чацкий патетически провозглашает образ мысли, вступающей в противоречие с традициями социального коллективного поведения, отмеченного ориентацией на патриархальные нормы. Высокая философская нота, заданная Чацким, контрастирует с позицией Фамусова, остающейся при всей ее культурной неприемлемости образцом науки жить в обществе, следовать той условной конвенции, что не изменялась от античности до наших дней. Коллективная концепция ума как благонравия, «уменья жить» развивается в гротескные, с точки зрения высокого порыва, но убедительные верностью логике повседневности рекомендации. Здесь и аллегория социального признания («не то на серебре, на золоте едал»), и примеры социоромантической мечтательности («мне только бы досталось в генералы»), и свидетельства матримониального прагматизма («барон фон Клоц в министры метил, А я к нему в зятья»).

Соответственно этим практическим установкам и оценивается желание Чацкого усматривать преступность в поведении других представителей общества, не склонных разделять пафос сокрушительных идей. Его называют чудаком, странным человеком, потом – просто безумцем. «Ну что? не видишь ты, что он с ума сошел?» – уже с полной уверенностью говорит Фамусов. Реплики персонажей противопоставляют тезису Чацкого, утверждающего в качестве высшей ценности «ум, алчущий познаний», не менее убедительную, но не такую категоричную концепцию разумного поведения. Фамусов хвалит мадам Розье, считает необходимым подчеркнуть, что она «умна была, нрав тихий, редких правил». Софья, рекомендуя отцу своего избранника, замечает, что он «и вкрадчив и умен». Хрестоматийная эмблема ограниченности Фамусова – известная фраза –

...ученье – вот чума, ученость – вот причина,

Что нынче пуще, чем когда

Безумных развелось людей, и дел, и мнений... -

опосредованно выражает просветительскую критику романтических идей, апологеты которых пропагандировали катастрофический тип самовоплощения. Эксцентричная манера Чацкого обвинять и отрицать фарсово прямолинейна. Но социальный мир невозможно свести к единой, даже самой прогрессивной доктрине, он более многообразен. Софья с сентиментальной наивностью произносит: «Ах, если любит кто кого, зачем ума искать и ездить так далеко?». Ценностные ориентации Молчалина иллюстрируют его приверженность заветам служебной иерархии – «ведь надобно зависеть от других». Разрушительная сила речей начинает беспокоить и самого героя, ощущающего, что в нем самом «ум с сердцем не в ладу». Соперничество рационального и чувственного начал в характере героя выражается в повышенной экспрессивности его позиции и в попытке обобщить столь различные явления обличаемой системы жизненных правил.

В финале комедии Чацкий высказывает мысль, которая свидетельствует об изменении категорийных ориентиров. Испытывая горе от ума, он неожиданно признается в совершенно иных побудительных мотивах: герой отправляется «...искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок». Данное признание указывает на новое ощущение мира, постигнутое персонажем. Прагматический подход вкупе с восторженностью романтика противоречат изначальной заданности его культурной функции. Трагедия героя заключена в том, что чувство инициировало обличения, хотя параметры ситуации не подразумевали подобного применения эмоции. Герой не в состоянии найти фигуру баланса, упорядочивающую просветительское негодование и романтическую страстность. Финальная реплика указывает на идеологическую исчерпанность персонажа, осознание им обреченности попыток убедить всех в несомненной истинности своих взглядов. «Уголок» для «оскорбленного чувства» представляется альтернативой публичному полемическому поведению и становится одним из вариантов центральной модели русской литературы, которая сформирует ритуал речевой позиции персонажа в сюжете любовного объяснения. Трагикомический опыт наставника общества, рассмотренный в «Горе от ума», предстанет для русских писателей образцом откровенной тенденциозности, которую следует избегать.

Просветительские доктрины, усиленные сентиментально-романтическим пафосом, в монологах Чацкого прозвучали запоздалой репликой эпохи, с энтузиазмом стремящейся синтезировать частный импульс с образом надчеловеческого бытия. Полемика умствования с устоявшимся миропорядком не может не завершиться фиктивной развязкой; обмен монологами приводит к декларации позиций и не подразумевает намека на компромисс или торжество одной из идеологических доктрин. Восторженная риторика героя генетически восходит по содержанию к романтическому типу поведения, а по форме наследует витийственные настроения барочно-просветительских экспериментов. Радикализм настроений Чацкого в результате станет примером, темой для анализа социокритической мысли, но будет вызывать неизменный скепсис авторов, сомневающихся в бытийной перспективности образа салонного юродивого.

Заболевание просветительским умом, распространенное в литературе начала XIX века, вызовет отповедь Пушкина, который изберет в качестве приоритетной характеристики своего персонажа «русскую хандру». Авторский диагноз подразумевает интимизацию конфликта личностных устремлений и устоявшихся структур существования. Невозможно представить Онегина в позе обвинителя и ниспровергателя, его ум более практичен, нежели ориентирован на провозглашение абстрактных идей, подкрепляемых драматическими фактами. Грибоедовские намеки на образованность героя – «он славно пишет, переводит» – отражающие веяния времени, распространенные представления карамзинистов о поэзии как мериле прогресса, Пушкиным подвергаются уничижительной иронии. Онегин «умен и очень мил» на том основании, что «по-французски совершенно мог изъясняться и писал; легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно...». Знание пикантных происшествий «от Ромула до наших дней» безусловно не компенсирует пробела в образовании («Не мог он ямба от хорея, как мы ни бились, отличить»), но аттестует Онегина интересным светским собеседником, не таким утомительным, как его литературный предшественник. У самого Чацкого нашлось бы немало едких замечаний в адрес общественно безынициативного Онегина, скрытая полемика с героем «Горя от ума» встречается и в романе Пушкина. В VII главе перечисляется круг литературных пристрастий персонажа, указываются «два-три романа, в которых отразился век и современный человек», дается лаконичная характеристика «безнравственной» души, «себялюбивой и сухой», «мечтанью преданной безмерно». Завершается строфа красноречивым двустишием-формулой несогласия с «озлобленным умом, кипящим в действии пустом». В черновом варианте произведения эта мысль звучит более категорично: «С мятежным сумрачным умом – Лиющий хладный яд кругом». Здесь более явственно намечена семантика философского чада, раскрывающая принципы художественной организации персонажа Грибоедова.


Случайные файлы

Файл
28400.rtf
162678.rtf
104772.rtf
15004.rtf
179643.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.