Русский национализм и империализм начала XX века (56224)

Посмотреть архив целиком

Русский национализм и империализм начала XX века

Сергеев С. М.

Запретные слова

Нация и империя — вот ценности, казалось бы, наиболее чуждые классическому типу русского интеллигента. Так было при царизме, так продолжалось при Советах, под знаком отрицания этих понятий прошла демократическая революция конца 1980-х — начала 1990-х гг. Да, всегда существовала маленькая горстка презренных отщепенцев — ретроградов, "контриков", фашистов — но не она определяла либеральное, гуманное, интернационалистское лицо ордена русской интеллигенции, из состава коего шовиниствующие и великодержавствующие еретики незамедлительно исключались. Однако буквально в самое последнее время стало происходить нечто странное: власть кардинально поменяла официальную риторику с абстрактно-демократической на национал-патриотическую, подавляющее большинство либеральных партий только и говорят, что о Великой России, наконец, умственные и художественные вкусы и пристрастия нового поколения отечественных интеллектуалов явно стали склоняться к табуированным ранее идеям и образам. Конечно же, не по Радищеву-Грановскому-Милюкову защищают диссертации молодые философы и историки, а по Леонтьеву-Розанову-Ильину; невозможно вообразить современного высоколобого юношу за чтением Поппера или Сахарова — он штудирует Юнгера или Льва Гумилева; лет десять назад, не ожидал ли романы Крусанова и фильмы Балабанова интеллигентский остракизм? В мою задачу не входит анализ причин этого идейного сдвига, важнее другое: запретные слова "нация" и "империя" обрели легальный статус в общественном сознании, следовательно, неизбежен взлет национализма и империализма как идеологий. Задача историка — пытаться найти аналогии современным явлениям в прошлом и сопоставить их, дабы понять, какие плоды эти явления могут принести. В России была эпоха, отчасти напоминающая нашу — начало XX века, тогда тоже совершались великие социальные катаклизмы, распадалась на части единая некогда страна, обострялось внимание к национально-государственной проблематике. Именно в те годы наиболее ярко заявили о себе русский национализм и империализм, представленные целым созвездием выдающихся умов. Есть, как мне кажется, большой смысл в обращении к их наследию, возможно, оно подскажет нам ответы на некоторые волнующие нас сегодня вопросы, предостережет от уже однажды сделанных ошибок…

Нация и национализм

Национализм и империализм — идеологии, находящиеся друг к другу в сложных, противоречивых отношениях: в чем-то они родственны как близнецы-братья, где-то сталкиваются как смертельные враги. Для того, чтобы разобраться в этой непростой диалектике сперва необходимо определиться в терминах. Начнем с национализма — понятия гораздо более расплывчатого, по поводу коего обществоведами сломано немало концептуальных копий. Оговорюсь сразу, что рассматриваю национализм как идеологию, а не как, социально-политическое явление, мой очерк посвящен истории мысли, а не истории деяний.

По крайней мере, одно в отношении национализма бесспорно: его субъект — нация. Национализм — это идеология, в которой высшей ценностью является нация как единое целое, или, говоря словами Шарля Морраса, в которой "нация занимает высшую точку в иерархии политических идей" (1). Но сразу же возникает вопрос: а что собственно такое нация? Кажется, нет более безнадежно запутанного термина. Тем не менее, можно констатировать, что большинство этнологов относит появление наций на исторической арене к концу XVIII — первой половине XIX веков. Мнение немецкого философа Курта Хюбнера о том, что "феномен нации <…> издревле составлял субстанциональную основу государств, не исключая <…> античности и Средневековья" (2), в современной литературе по национальному вопросу стоит особняком. Размашистая хронология Хюбнера основывается на его не менее размашистом определении нации, которая, с его точки зрения, "представляет собой индивидуальную историческую культурную форму с особенной исторической судьбой <…>" (3). С другой стороны, сторонники позднего происхождения наций порой впадают в гораздо более прискорбную крайность, фактически отрицая реальность последних, изображая их какими-то идеологическими фантомами, конструируемыми властными, экономическими и интеллектуальными элитами. В умеренной форме эта тенденция проявляется у американского автора Бенедикта Андерсона, полагающего, что нация — "это воображенное политическое сообщество, и воображается оно как что-то неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное" (4). В радикальной — у английского исследователя Эрнеста Геллнера, утверждающего, что не нации порождают национализм, а, наоборот, последний сам "изобретает нации" (5). Определенные основания у "конструктивистской" теории нации, безусловно, имеются, но ее абсолютизация противоречит и историческим фактам и простому здравому смыслу. Мне близка взвешанная, "серединная" позиция другого англичанина Энтони Д. Смита, считающего, что хотя в окончательном виде нации — продукт Нового времени, они имеют вполне реальные корни в предшествующих им этнических общностях: "некоторые процессы, участвующие в формировании нации, восходят к средневековью, а, может быть, даже к более раннему времени" (6). Конечно, в образовании наций элемент идеологического конструирования играл огромную роль, но объектом конструирования все же являлись не оторванные от действительности абстракции, а веками существовавшие у данного этноса традиции, преемственность которых хорошо чувствуется даже на бытовом уровне. Кстати, нельзя ли предположить влияния на создателей "конструктивистской" теории (ими, естественно, неосознанного) их собственных экзистенциальных импульсов, ведь родина Андерсона действительно была сконструирована буквально ex nihilo, а для еврея Геллнера (как и для другого его единомышленника Эрика Дж. Хобсбаума) англичанин времен Шекспира или Столетней войны — никаким боком не предок?..

Итак, нация — не синоним этноса, но — и не антоним, скорее, определенный этап в его развитии. В чем же своеобразие этого этапа? Как известно, слово "нация" первоначально значило — земляки, уроженцы одной и той же местности. Но в эпоху Великой французской буржуазной революции оно приобрело совершенно иной смысл: политическое объединение полноправных и ответственных граждан страны, по формуле аббата Сийеса, "совокупность индивидов, подчиняющихся общему закону и представленных в одном и том же законодательном собрании" (7). Позднее, это абстрактно-юридическое определение стало обрастать культурно-исторической конкретикой, прежде всего в трудах германских мыслителей. Так Фридрих Шлегель в "Философских лекциях 1804 — 1806 годов" разделял "расу" (естественную общность) и возникающую на ее основе "нацию" (политическое образование), но последняя представлялась ему не группой участников "общественного договора", а органической "единой личностью", связанной общими обычаями и языком (8). Столетие спустя Макс Вебер как важнейшие основания нации выделит "языковую общность" и стремление к созданию государства (9). Слияние политического и этнокультурного элементов происходило не только в теории, но и на практике, что весьма убедительно продемонстрировали "весна народов" 1848 года, объединение Италии и Германии, пресловутое "дело Дрейфуса" и появление националистических движений и партий в самых "передовых" странах Европы… Таким образом, понятие нации, в подражание гегелевской триаде, проделало следующий путь: этнос — политическая общность — этнополитическая общность.

Мне представляется, что нацию и следует определить как такую этническую общность, главная ценность которой — политическое и культурное единство. Нация — та форма, какую этнос принимает в условиях современного (индустриального) общества в отличие от своего состояния в условиях традиционного (аграрного) общества, когда соединяющими скрепами этноса были иерархически-сословные и религиозные ценности (условно назовем это состояние народом). Разрушение основ традиционного общества, его сословная ассимиляция и секуляризация, ведет к тому, что этнос начинает структурироваться вокруг новых организующих начал: национального государства и светской национальной культуры. Соответственно, "нация становится главной общественной ценностью для человека Нового времени" (С.В. Оболенская) (10), заменив собой Церковь и сюзерена (общину, цех и т. д.). Не то, чтобы религиозные и корпоративные ценности исчезают вовсе, отнюдь нет, но они все-таки оказываются частными в сравнении с общекультурными и общегражданскими: Данте становится важнее Франциска Ассизского, верность конституции — важнее верности монарху.

Большой и сложный вопрос: является ли национализм особой идеологией? Есть серьезные основания считать его служебным идейно-эмоциональным комплексом, который могут использовать в своих целях любые идеологии. Действительно, национализм возникает в лоне либерализма как важнейшее орудие для сокрушения традиционных общественно-политических структур и монархически-имперских режимов. Но уже во второй половине XIX века происходит "национализация" практически всех правящих европейских династий, тогда же национальная идея инкорпорируется в традиционалистскую политическую доктрину. Характерен, в этом смысле, один символический пример. Знаменитая "Германская песнь" ("Германия, Германия превыше всего / Превыше всего в мире!") была сочинена в 1841 г. либералом Х. Хофманом фон Фаллерсбленом, гонимым прусскими властями, но уже в конце 1870-х гг. она, по сути, становится неофициальным гимном бисмарковской империи и, прежде всего, ее правоконсервативных кругов (11). В XX веке национализм одинаково декларируется фашистскими режимами и участниками Сопротивления; властвующие марксисты-интернационалисты в СССР, победившие шовинистический гитлеризм, неожиданно бросаются на борьбу с космополитизмом; так или иначе, тяготеют к национализму практически все антиколониальные движения в Третьем мире и, — риторика неоколониалиста Буша-младшего… Кэтрин Вердери определяет национализм как "политическое применение символа нации при помощи дискурса и политической деятельности, а также чувство, которое заставляет людей реагировать на его применение" (12). Поддерживая ее, современный российский историк А.И. Миллер пишет: "Национализм, таким образом, не стоит в одном ряду с идеологиями типа либеральной или социалистической и несводим к одному из нескольких существующих в обществе политических движений. Невозможно, например, представить себе либерала-социалиста, если иметь в виду либерализм не как стиль поведения, но как систему ценностей. Между тем либералов-националистов, равно как и социалистов-националистов, история представляет в неограниченном количестве" (13). В поддержку своего тезиса исследователь приводит высказывание Ральфа Дарендорфа: "В имперской Германии были национал-националисты, как Трейчке, национал-социалисты, как Шмоллер, национал-либералы, как Вебер, и множество версий и оттенков этих позиций, но все группы исповедовали примат национального".


Случайные файлы

Файл
17626-1.rtf
fin_deyat.doc
61798.rtf
70819.rtf
79612.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.