Томас Харрис - Ганнибал Лектер. (4 книги) (Красный дракон)

Посмотреть архив целиком

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Томас Харрис

Красный дракон


Ганнибал Лектер – 1


http://www.litportal.ru


Томас Харрис

КРАСНЫЙ ДРАКОН


Человек видит лишь то, что он замечает, а замечает то, что так или иначе присутствует в его сознании…

Альфонс Бертильон



Сердце людское — в груди Бессердечья;

Зависть имеет лицо человечье;

Ужас родится с людскою статью;

Тайна рядится в людское платье.

Платье людское подобно железу,

Стать человечья — пламени горна,

Лик человечий — запечатанной печи,

А сердце людское — что голодное горло!

Уильям Блейк «Песни опыта (По образу и подобию)»




И наше сердце у Добра,

И наш — Смиренья взгляд,

И в нашем образе Любовь,

Мир — наш нательный плат.

Уильям Блейк

«Песни введения (По образу и подобию)»



Глава 1


Под окнами дома, выходившими на океан, поставили переносной столик. Уилл Грэхем усадил за него Крофорда и принес гостю стакан чаю со льдом.

Джек Крофорд разглядывал уютный старый дом, деревянную обшивку которого посеребрили крупинки соли, искрившиеся в ярком солнечном счете.

— Зря все‑таки я не перехватил тебя в Маратоне после работы, — заметил Крофорд. — Здесь ты не хочешь говорить об этом.

— Я вообще не хочу разговаривать на эту тему, Джек, но раз уж ты специально приехал, давай побыстрее закончим. Только фотографий не надо. Если ты захватил их с собой, пусть остаются в папке. Молли с мальчиком скоро вернутся.

— Что тебе известно?

— Только то, что писали в «Майами Гералд» и «Тайме», — ответил Грэхем. — С интервалом приблизительно в один месяц зверски вырезаны два семейства. В Бирмингеме и Атланте. И те, и другие убиты у себя дома. Обстоятельства преступлений аналогичны.

— Аналогичны — не то слово. Одни и те же.

— Сколько признаний уже получено?

— Я как раз сегодня звонил в Атланту; говорят, восемьдесят шесть, — отозвался Крофорд. — Чокнутые в основном. Деталей убийства никто не знает. Преступник бьет зеркала и осколками располосовывает трупы, но это мы сохраняем в тайне.

— Что еще вам удалось не пропустить в газеты?

— Приметы. Блондин орудует правой рукой, сильный, носит обувь одиннадцатого размера. Запросто затягивает морской узел. Работает в тонких резиновых перчатках.

— Все это было в одном из твоих выступлений.

Крофорд продолжил:

— Вот с замками у него дело обстоит туго. В последнем случае проник в дом при помощи стеклореза и присоски. И еще: кровь у него группы АБ, резус положительный.

— Его что, ранили?

— Насколько мне известно, нет. Группу крови определили по слюне и сперме. Хоть это после себя оставляет.

Крофорд перевел взгляд на безмятежную гладь океана.

— Я хочу задать тебе один вопрос, Уилл. Ты читаешь газеты. О последних убийствах сообщали по телевизору. Скажи, ты думал позвонить мне?

— Нет.

— Почему?

— Ну, по первому, бирмингемскому, делу в особые подробности не вдавались, там можно было предположить все, что угодно: месть, семейный скандал.

— Ладно, пусть так, но по второму ты ведь уже понял, в чем дело.

— Само собой. Маньяк. А не позвонил я тебе просто потому, что не хотел. Я прекрасно знаю, какие люди в твоей упряжке. Лаборатория у вас первоклассная. На тебя пашет Хаймлих в Гарварде, Блум в Чикагском университете…

— Не говоря уж о тебе, хоть ты и заделался механиком хреновым.

— Не думаю, что смогу тебе помочь, Джек. Я выбросил все ваши дела из головы.

— Рассказывай. А ведь двух последних клиентов мы отправили за решетку с твоей помощью.

— Брось. Ничего особенного я не сделал. Все то же самое, что и твои ребята.

— Не прибедняйся, Уилл. У тебя мозги устроены не так, как у всех.

— Насчет моих мозгов сильно преувеличено.

— Нет уж, не скажи. Озарения у тебя случались потрясающие.

— Какие там озарения, когда доказательств было до черта, — отмахнулся Грэхем.

— Кто же спорит, были доказательства, только вся соль в том, что они возникли позже, когда мы уже арестовали подозреваемых, а до этого нам зацепиться было не за что.

— Знаешь, Джек, у тебя и без того команда что надо. От меня сейчас толку мало. Я и осел здесь, чтобы отвязаться от вас.

— Знаю. Последнее дело тебя доконало. Зато сейчас ты, как огурчик.

— У меня все окей. Но дело не в том, что меня здорово дорезали в тот раз. Тебе тоже досталось.

— Но не так, как тебе.

— Короче это не то, что ты думаешь. Просто я решил завязать. В общем трудно объяснить.

— Я прекрасно понимаю, что тебя уже воротит от одного вида трупов.

— Если бы только это. Мертвецы они и есть мертвецы. Удовольствие ниже среднего, но из колеи не вышибает. Больницы, допросы потерпевших — это потяжелее. Такие вещи потом из себя не вытравишь. Как заклинит, так постоянно и думаешь о них. Не подхожу я больше для этой работы. Так что взглянуть, конечно, могу, но, имей в виду, в голове я ваши дела больше не держу. Хватит с меня.

— Ну и взгляни, Уилл. Кроме трупов там все равно больше ничего не увидишь, — осторожно вставил Крофорд.

В словах Грэхема Джек Крофорд вдруг уловил ритмику и стиль своей собственной речи. Раньше он наблюдал, как Грэхем проделывает подобные штучки с другими, в ходе оживленной беседы копируя манеру собеседника говорить. Крофорд вначале счел это сознательным приемом, рассчитанным на то, чтобы ловко втянуть собеседника в разговор, Лишь много позже до него дошло, что Грэхем подражает своему партнеру непроизвольно, иной раз сам того не замечая.

Крофорд полез в карман куртки, двумя пальцами выудил две фотографии и выложил их на стол.

— В живых никого не осталось, — прокомментировал он.

Грэхем посмотрел в глаза Крофорду, помедлил и лишь после этого перевел взгляд на фотографии. На одной из них была изображена женщина, которая шла по пляжу, волоча за собой большую сумку и коврик. Трое ребятишек следовали за матерью, а завершала шествие утка. Второй снимок запечатлел семейство, собравшееся у стола, на котором красовался праздничный пирог.

С полминуты Грэхем изучал снимки, затем отодвинул их в сторону и взглянул куда‑то вдаль. Там, в глубине песчаной косы, ползал по земле мальчишка. За ним наблюдала женщина.

Она стояла, упершись руками в бока, и пенистые гребни волн лизали ее обнаженные икры. Отбрасывая мокрые волосы с плеч, она слегка наклонилась вперед.

Грэхем, будто забыв о своем госте, смотрел на Молли и мальчика.

Пока все шло именно так, как и рассчитывал Крофорд, хотя он и старался не подавать вида. Грэхем не должен догадаться, как тщательно продумана каждая деталь их разговора, начиная с выбора самого места встречи. Грэхем проглотил наживку. Пускай переваривает.

Приковыляли и улеглись на песке три пса задрипанного вида.

— Бог ты мой, это что еще такое? — воскликнул Крофорд.

— Как тебе сказать… Собаки. Отдыхающие тут вечно бросают щенков. Приличных мне еще удается пристроить по знакомым, а остальные бродяжничают в окрестностях и вырастают в огромных одичалых псов.

— По виду не скажешь, будто они голодают.

— Это все Молли разбаловала их. Не может она равнодушно смотреть на бездомных собак.

— Неплохо тебе тут живется, Уилл. С Молли и с мальчиком. Сколько ему?

— Одиннадцать.

— Симпатичный парень. Будет повыше тебя.

Грэхем кивнул.

— Отец у него был высокий. Да, повезло мне, сам знаю.

— Я собирался приехать сюда с Филлис. Как выйду в отставку, обоснуюсь в таком вот местечке во Флориде. Сколько можно ютиться в паршивых городских квартирах! Да куда там, у Филлис все приятели в Арлингтоне.

— Я хотел поблагодарить ее за книги, которые она присылала мне в больницу, да все как‑то не пришлось. Передай ей от меня огромное спасибо.

— Я скажу ей.

Две маленькие пестрые птички вспорхнули на поверхность стола в надежде чем‑нибудь поживиться.

Крофорд наблюдал, как они, суетливо попрыгав, улетели.

— Уилл, насколько я понимаю, этот псих реагирует на фазы луны. Семья Джекоби в Бирмингеме убита в ночь на двадцать восьмое июня, то есть как раз в полнолуние. Убийство Лидсов в Атланте произошло ровно за сутки до наступления нового лунного месяца, двадцать шестого июля. Так что у нас, если повезет, еще три недели до того, как он проявит себя снова. И я не уверен, что тебе сейчас захочется торчать в этой бухте и ждать, пока в газетах появятся сообщения о следующем убийстве. Черт! Я для тебя, понятно, не большой авторитет, но скажи, Уилл, ты доверяешь моему чутью?

— Разумеется.

— Так вот, я уверен: если ты согласишься нам помочь, у нас появится реальный шанс выйти на убийцу. Черт побери, Уилл, ты снова должен быть в седле. Берись за дело.

Слетай в Атланту и в Бирмингем, разнюхай на местах, а потом двигай к нам в Вашингтон. В конце концов, что ты теряешь? Выйдешь временно поработать у нас.

Грэхем молчал.

Крофорд тоже. Волны пять раз накатывали за это время на берег. Наконец Крофорд поднялся, перебросил куртку через плечо и произнес:

— Закончим наш разговор после обеда.

— Оставайся обедать с нами.

Крофорд отрицательно покачал головой.

— Нет, я зайду попозже. Мне должны звонить в гостиницу, да и самому придется сделать несколько звонков. Но все равно поблагодари от меня Молли за приглашение.

Машина, которую Крофорд взял напрокат, отъехала от дома, подняв облако пыли. Пыль медленно оседала на кусты, вдоль гравиевой дорожки.

Грэхем вернулся к столу. Недоброе предчувствие подсказывало ему, что наступил последний день его тихой жизни на отмели Сахарная голова. Таким он его и запомнил: подтаявшие льдинки в стаканах с недопитым чаем, трепещущие на ветру бумажные салфетки, а в дальнем конце пляжа фигурки Молли и Уилли.

Закат на отмели Сахарная голова. Цапли, замерзшие точно изваяния. Кроваво‑красное огромное солнце.

Уилл Грэхем и Молли Фостер Грэхем сидели рядышком на вымокшем добела бревне, которое прибило к берегу. Отблески заката играли на их лицах, а сзади подкрадывались лиловые тени сумерек. Она взяла его за руку.

— По дороге сюда Крофорд заезжал ко мне в магазин, — сказала Молли. — Спросил, как проехать к дому. Я пыталась дозвониться тебе. Ты бы хоть изредка брал трубку. А когда мы с Уилли подходили к дому, мы увидели его машину и пошли на пляж.

— Он спрашивал о чем‑нибудь еще?

— Как у тебя обстоят дела.

— И что ты сказала?

— Сказала, что ты в полном порядке и чтобы он оставил тебя в покое. Чего он хочет от тебя?

— Хочет, чтобы я изучил материалы следствия. Как‑никак я же специалист по судебной экспертизе, Молли. Ты видела мой диплом.

— Ага. Ты заделал им дырку в обоях.

Она села на бревно верхом и повернулась лицом к мужу.

— Если бы ты действительно скучал по своей прежней жизни, как бывало прежде, я думаю, это бы так или иначе прорвалось. Тебе хотелось бы вспоминать, говорить об этом. А ты совсем забыл о работе. Ты отошел, успокоился. Стал совсем другим. И это меня так радует…

— Нам хорошо вместе, да?

Ее отрезвляющий взгляд в одно мгновение сказал ему, что он мог бы выдать и что‑нибудь поумнее. Но прежде чем он успел что‑либо придумать, она продолжила:

— Да, ты помогал Крофорду, но в ущерб себе. Не беспокойся, он без тебя не пропадет. В конце концов это чертово правительство сделает все для ФБР. Так пусть отстанет от нас.

— Разве Крофорд не объяснил тебе? Дважды, когда мне приходилось оставить преподавание в Академии ФБР и заняться практическими делами, я работал под его началом. Оба этих случая в его практике были уникальными, а он, как ты понимаешь, в полиции не новичок. Сейчас они разматывают еще одно дело из той же серии. Маньяк‑убийца. Случай очень редкий. Крофорд знает, что у меня есть… определенный опыт.

— Да, опыт у тебя есть, — согласилась она.

Рубашка на нем была не застегнута, и Молли хорошо видела шрам, опоясывавший его живот — бледную полосу в палец толщиной на загорелой коже. Шрам спускался к левому бедру, и, загибаясь вправо, упирался в грудную клетку.

Это проделал доктор Ганнибал Лектер ножом для разрезания линолеума за год до того, как Грэхем познакомился с Молли. Он едва выкарабкался тогда. Доктор Лектер, которого пресса окрестила «Ганнибал‑каннибал»1, был одним из тех двоих, кого ФБР задержало с помощью Грэхема.

После этого Грэхем долго провалялся в госпитале, а затем оставил службу, укатил из Вашингтона и подыскал себе работенку механика по двигателям в порту Маратона на островах Флорида‑Кис. Ремесло это было ему знакомо с юности. Ночевал прямо в трейлере, поставленном у причала, и так продолжалось до тех пор, пока он не встретил Молли и не перебрался в ее уютный, хотя и порядком обветшавший, дом на отмели Сахарная голова.

Грэхем тоже оседлал бревно. Взял руки Молли в свои. Она зарыла ноги в песок под его ногами.

— Понимаешь.

Молли, Крофорд вбил себе в голову, будто у меня особый нюх на самых опасных психов. Поди поспорь с ним.

— Ты сам‑то в это веришь?

Грэхем наблюдал за троицей пеликанов, рядком зависших над волнами.

— Все дело в том, что умного и хитрого маньяка, в особенности, садиста, выследить очень трудно. По ряду причин. Ну, во‑первых, невозможно проследить мотивы, и поиск таковых обычно пустая трата времени. Во‑вторых преступник этого типа старается не оставлять свидетелей. В большинстве же случаев к аресту подозреваемого приводит не столько слежка, сколько работа со свидетелями, здесь о них не приходится говорить. Бывает, преступник сам до конца не осознает, что он делает. Вот и приходится довольствоваться тем минимумом доказательств, которые есть, а остальное — домысливать. Я пытаюсь воспроизвести его образ мышления, выявить какую‑то схему.

— И еще найти его и арестовать. Я так боюсь, что если ты свяжешься с этим делом, с тобой случится то же, что в прошлый раз. Это меня и пугает больше всего.

— Молли, он никогда не увидит меня, не узнает даже моего имени. Арестовывать его я не пойду — пусть полиция этим занимается, если обнаружит его, конечно. Крофорду просто нужен свежий взгляд на обстоятельства этого дела.

Она смотрела вдаль, туда, где над водой зависло красное солнце. Высоко над ним сияли перистые облака.

Грэхему очень нравилось, когда она вот так в задумчивости поворачивала голову и, нисколько не заботясь о том, как выглядит, предоставляла ему рассматривать свой далеко не классический профиль. Тонкая жилка билась у нее на шее. У Грэхема перехватило дыхание: он вспомнил вкус соли на ее коже и проглотил застрявший в горле комок.

— И что, черт возьми, мне теперь делать?

— Ты уже все решил без меня. Если останешься здесь, а эти убийства не прекратятся, наша жизнь будет отравлена. Думаю, мой ответ для тебя ничего не значит.

— А если я на самом деле спрашиваю твоего совета?

— Тогда я скажу: оставайся со мной. Со мной. Со мной. Со мной. И с Уилли, если он для тебя что‑то значит. Но я понимаю, что если мне придется смахнуть слезу и помахать тебе платочком, по крайней мере я буду почти до самого конца успокаивать себя тем, что ты поступил правильно. Потом вернусь в дом и лягу в холодную постель.

— Я не собираюсь спешить с отбытием.

— Так я и поверила. Я эгоистка, да?

— Меня это не волнует.

— Меня тоже.

Мне здесь так легко и спокойно. Хотя по‑настоящему это можно ощутить только после того, как много переживешь. То есть оценить сполна.

Он кивнул.

— Я так боюсь все это потерять, — сказала она.

— Не беспокойся. Нам это не грозит.

Быстро стемнело. На юго‑западе взошел Юпитер.

Они брели к дому. Совсем рядом с ними выходила яркая луна. Наживка, оставленная на ночь в воде, отчаянно трепыхалась на крючке.

После обеда вернулся Крофорд.

Он был в рубашке с закатанными рукавами, без галстука, явно старался избежать подчеркнутой официальности. Молли с отвращением смотрела на пухлые белые руки Крофорда, почему‑то напоминавшего ей обезьяну. Дьявольски хитроумную обезьяну. Она принесла ему кофе на веранду и села рядом, подставив лицо под струю воздуха из кондиционера. Грэхем отправился кормить собак вместе с Уилли. Молли молчала. О сетку бились ночные бабочки.

— Он в отличной форме, Молли, — заметил Крофорд. — Вы оба прекрасно выглядите — загорелые, стройные.

— Вы все равно увезете его, да?

Иначе я не могу. Но клянусь Богом, Молли, я сделаю все, чтобы уберечь его. Он очень изменился. Хорошо, что вы поженились.

— Ему сейчас намного лучше. Перестали мучить кошмары. Он тут прямо помешался на собаках. Сейчас, правда, немного успокоился. Просто кормит их, а то все время только о них и говорил. Джек, если вы ему друг, почему вы не оставите его в покое?

— Уиллу крупно не повезло в жизни. В своем деле он лучший специалист из всех, кого я знаю. У него как‑то по‑особенному устроены мозги. Он никогда не идет по накатанному пути.

— Он сказал, вы только хотите, чтобы он дал свое заключение.

— Все правильно, эксперта сильнее я не найду, но он обладает еще одним потрясающим свойством — у него есть воображение и он может поставить себя на место другого человека. Именно эта сторона работы ему не по душе.

— Я его как никто понимаю.

Пообещайте мне одну вещь, Джек.

Пообещайте, что не позволите ему ввязаться в это дело. Если он полезет в драку, ему конец.

— Ему не придется лезть в драку. Это я вам обещаю.

Когда Грэхем закончил возиться с собаками, Молли помогла ему собрать вещи.


Глава 2


Уилл Грэхем медленно объезжал дом, в котором жила и погибла семья Лидсов. Света в окнах не было, лишь во дворе горел одинокий фонарь. Грэхем остановился возле третьего по счету дома и, вдыхая теплый, ароматный воздух летнего вечера, пешком возвратился к особняку Чарлза Лидса. В руке он держал папку с отчетом полицейского управления Атланты.

Грэхем настоял на том, что пойдет один, объяснив свое желание тем, что присутствие посторонних в доме будет только отвлекать его. Так он сказал Крофорду. Но у него была своя — личная — причина: он сам не знал, как подействует на него теперь место преступления. Не хотелось находиться все время под прицелом посторонних взглядов.

В морге все прошло нормально.

Двухэтажное кирпичное строение было расположено в глубине улицы на засаженном деревьями участке. Грэхем постоял под деревьями, разглядывая здание и пытаясь собраться с духом. Перед его мысленным взором в темноте раскачивался блестящий серебряный маятник. Он ждал, покуда маятник остановится.

Мимо проезжали обитатели соседних домов. Они бросали быстрые взгляды в сторону злосчастного дома и спешили отвернуться. Место, где произошло убийство, становится ненавистно людям, точно лицо предавшего их человека, и проявлять откровенное любопытство к такому дому пристало лишь детям, да чужакам.

Поднятые жалюзи Грэхем счел неплохим признаком, свидетельствовавшим о том, что помещение еще не подвергалось нашествию родственников. Родственники усопших обычно опускают шторы.

Он обошел двор, стараясь не шуметь и не зажигая фонарь. Дважды остановился, прислушался. Полиция Атланты знала о его визите, но соседи ничего не знали. Заметят движение в доме Лидсов, и еще, чего доброго, стрелять начнут.

Через выходившее во двор окно просматривались все комнаты.

Прижавшись к стеклу, Грэхем видел смутные очертания мебели в свете от фонаря перед парадным входом. В воздухе стоял тяжелый аромат жасмина. Вдоль почти всей задней стороны дома шла застекленная веранда, вход на которую был опечатан полицией. Грэхем сломал печать полицейского управления на двери и шагнул внутрь.

Дверь между верандой и кухней заделали фанерой в том месте, где эксперты удалили разбитое стекло. Посветив фонариком, он отпер эту дверь ключом, которым его предусмотрительно снабдили. Больше всего ему хотелось сейчас включить освещение, вынуть поблескивающий значок сотрудника ФБР и шагать по комнатам уверенно, не таясь, как и подобает представителю властей, ибо только официальный статус оправдывал его вторжение в этот мертвый дом, ставший могилой для пяти его обитателей. Ничего подобного Грэхем позволить себе не мог. Он прошел в темную кухню и сел за столик. Над плитой поблескивали две голубые контрольные лампочки. Пахло полированной мебелью и яблоками.

Щелкнул термостат, зажужжал включившийся кондиционер, и Грэхем непроизвольно вздрогнул. Раньше на испуг его взять было не так‑то просто, да и теперь он в полном порядке. Страх сжал ему сердце, но он справился с собой.

Предчувствие опасности неизменно обостряло слух и зрение Грэхема, но что ему при этом не удавалось, так это четко выражать свои мысли. Случилось прикрывать предательский страх и напускной грубостью. Впрочем, тут не осталось ни одной живой души, и нагрубить он все равно никому не сможет.

Безумие проникло в этот дом сквозь кухонную дверь, и тот, кто его воплощал, оставил следы одиннадцатого размера. Сидя в темноте, Крофорд ощущал затаившееся здесь безумие, как чует ищейка запах человека.

Весь минувший день Грэхем изучал отчет местного отдела тяжких преступлений. Он помнил, что, по свидетельству полицейских, первыми прибывших на место, вытяжка над плитой была освещена. Он включил сейчас эту лампочку.

На стене у плиты виднелись шутливые надписи. Одна: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда», другая: «Всех наших друзей тянет на кухню, потому что здесь бьется пульс нашего дома» а запах съестного успокаивает».

Грэхем бросил взгляд на часы. Половина двенадцатого. По заключению патологоанатома, все члены семьи Чарлза Лидса погибли между одиннадцатью вечера и часом ночи.

Итак, преступник вошел в дом. Грэхем живо представил себе эту картину…

Маньяк сбрасывает крючок на двери веранды и проскальзывает к стеклянной двери, отделяющей веранду от кухни. Замерев в темноте, вынимает из кармана какой‑то предмет. Круглая присоска. Такими снабжают точилки для карандашей, чтобы их основания крепились к поверхности письменного стола. Ему пришлось нагнуться, спрятавшись под прикрытием нижней, деревянной, половины двери, но чтобы заглянуть внутрь, он поднимает голову. Высовывает язык и, лизнув присоску, крепко прижимает ее к стеклу.

Тихое царапанье стеклореза, привязанного к присоске, щелчок, чтобы высадить овальный фрагмент. Одной рукой он вынимает кусок стекла, другой придерживает присоску. Осколок с тихим звоном выставлен. Он оставляет на окне свою слюну, свидетельствующую о принадлежности его крови к группе АБ, но не обращает внимания на эти следы.

Рука, обтянутая перчаткой, бесшумно просовывается в полученное отверстие и нащупывает замок. Дверь тихо открывается, и он входит на кухню. Его обдает приятной прохладой. При свете лампочки над вытяжкой он видит себя в незнакомой обстановке.

Грэхем проглотил две таблетки от головной боли. Целлофановая обертка неприятно зашуршала, когда он смял ее, засовывая в карман. Пересек гостиную, по привычке держа незажженный фонарь на вытянутой руке. Перед тем, как идти сюда, он изучил план квартиры, и все же, разыскивая лестницу, один раз ошибся поворотом. Ступеньки лестницы даже ни разу не скрипнули под ним.

Он стоял на пороге спальни хозяев. Очертания ее обстановки смутно обрисовывались в полумраке. Электрические часы на столике у кровати проецировали светящиеся цифры на потолок. Над дверью в ванную горел оранжевый ночник. В нос ему ударил резкий запах крови, так похожий на запах меди.

Глаза привыкли к темноте, и он уже хорошо ориентировался в комнате. При таком освещении убийца мог видеть, с какой стороны кровати лежит мистер Лидс, а с какой — его супруга. Бесшумно ступая, он приблизился к постели, схватил за волосы Лидса и полоснул его ножом по горлу. Что дальше? Возвратился на исходную позицию к противоположной стене с выключателем и зажег свет, чтобы взглянуть на миссис Лидс, прежде чем выстрел пригвоздит ее к месту.

Грэхем щелкнул выключателем, и комнату залил яркий свет. Всюду, куда бы он ни посмотрел — на стенах, на полу, на матраце — темнели пятна крови. Казалось, предсмертные крики жертв еще взывают к нему. Мурашки побежали у него по коже, когда он нарушил мертвенный покой спальни, забрызганной кровью.

Грэхем присел на пол. Кружилась голова, стучало в висках. Спокойно, только спокойно.

Полицейских Атланты поставило в тупик количество крови и разнообразие кровавых пятен. Тот факт, что трупы были обнаружены в постелях, никак не вязался с обилием кровавых пятен в других местах.

По первоначальной версии нападение на Чарлза Лидса было совершено, когда он находился в комнате дочери, откуда преступник перетащил тело в спальню. Однако более тщательный анализ положения пятен заставил отказаться от этой версии.

Картина передвижения убийцы по комнатам так и не была воссоздана.

Теперь же, располагая данными вскрытия и лабораторных анализов, Уилл Грэхем начинал представлять себе, как все было.

Приблизившись к супружеской постели, преступник перерезал горло спящему Лидсу, отошел назад, к стене, и включил свет. Такая последовательность действий основывалась на том факте, что на поверхности выключателя обнаружены волосы Лидса, по‑видимому, прилипшие к перчаткам убийцы. Выстрел в попытавшуюся подняться миссис Лидс, и он направляется в комнаты детей.

Лидсу, несмотря на смертельную рану, удается встать на ноги. Он еще пытался защитить детей, когда, истекая кровью, которая хлестала фонтаном, — у него началось артериальное кровотечение — бросился на преступника. Тот оттолкнул его, и Лидс упал. Он умер вместе с дочерью в ее комнате.

Один из сыновей застрелен в своей постели. Тело другого также обнаружено в постели, но следы пыли на волосах свидетельствуют о том, что мальчик искал спасения под кроватью, откуда его выволок убийца.

Когда все уже были мертвы за исключением, пожалуй, одной миссис Лидс, он принялся бить зеркала, отбирая крупные осколки. Потом занялся миссис Лидс.

Среди документов в своей папке Грэхем отыскал протокол вскрытия миссис Лидс. Пуля вошла в центр живота правее пупка и застряла в мышечной ткани спины, но смерть жертвы наступила от удушья. Увеличение содержания серотонина и свободного гистамина на пораженном участке показывает, что женщина после ранения жила по крайней мере еще пять минут, но не больше пятнадцати, так как процент гистамина оказался все‑таки выше. Большая часть увечий была нанесена ей после смерти, хотя это и нельзя доказать.

Если же предположить, что тело было располосовано уже когда миссис Лидс умерла, возникает вопрос: чем занимался убийца в тот короткий промежуток времени, когда миссис Лидс ожидала своей последней минуты?

Борьба с Лидсом, расправа с детьми — на все это ушли считанные секунды. Так, бил зеркала. Но что же еще…

Специалисты из Атланты самым тщательным образом обследовали места преступления. Они перевернули весь дом, замерили и сфотографировали каждый предмет. Даже развинтили краны в ванной. И все‑таки Грэхем решил провести свое собственное расследование.

По фотографиям тел и очертанным на матраце контурам он представлял, в каком положении они были найдены. Верный признак — следы нитрата на простынях, оставляемые от пулевых ранений — подтверждали, что жертвы обнаружены там, где их и настигала пуля.

Но как в таком случае объяснить наличие кровавых следов повсюду? Скажем, кровь, размазанная на ковре в холле, указывает на то, что здесь волоком тащили тело. Один из следователей предположил, что кто‑то из жертв, истекая кровью, пытался уползти от убийцы. Это предположение Грэхем отмел сразу же. Он был уверен, что преступник сам перемещал трупы, а затем укладывал убитых в тех позах, в каких и настигала их смерть.

То, что он сделал с миссис Лидс, абсолютно ясно. Но как он поступил с другими? Их он не изувечил, как ее. Детям была уготовлена легкая смерть от одного выстрела в голову. Чарлз Лидс истек кровью. Единственной раной на его теле помимо той, первой, раны был тончайший разрез вдоль груди, скорее всего появившийся после смерти. Что же делал убийца со своими жертвами уже после того, как они умерли?

Грэхем полистал вынутые из папки фотографии, результаты анализов и проб, нашел стандартные расчеты троекторий разбрызгивания крови. После этого обошел все комнаты верхнего этажа, сопоставляя расположение пятен крови с описанием ранений. На масштабном плане спальни он отметил каждый след и, пользуясь расчетом троекторий, определил направление и скорость, с которой разлетались брызги крови. Тем самым он намеревался прояснить для себя положение тел в различные промежутки времени.

В спальне на стене в углу были три кровавых развода. Под ними оказались три смазанных пятна на ковре. Над изголовьем кровати стена со стороны Чарлза Лидса была также заляпана кровью.

Темные брызги выделялись на плинтусах. План в руках Грэхема стал напоминать фигуру — головоломку, которую необходимо составить из разрозненных и непронумерованных частей. Только вот в каком порядке соединить эти части? Он всматривался в свой план, потом глядел по сторонам, снова изучал план, пока не заныло в висках.

В ванной он проглотил две последние таблетки от головной боли, запив их пригоршней воды. Плеснул холодной водой в лицо, утерся полой рубашки. На полу растеклась лужица. Он совсем забыл, что труба под раковиной развинчена. В остальном все в ванной было почти в идеальном порядке, если не считать разбитого зеркала и следов от специального порошка для проявления отпечатков пальцев. Этот красный порошок обычно называли Кровью Дракона. Все туалетные принадлежности — зубные щетки, кремы, бритвы — аккуратно расставлены по местам.

Ванная сохраняла такой вид, точно в доме по‑прежнему жили люди. На сушилке для полотенец висели колготки хозяйки. Он заметил, что от одной пары отрезана половина. Видно, там поехала петля, и миссис Лидс намеревалась сэкономить на покупке новой пары, сшив половинки двух разрезанных колготок. Трогательная деталь, говорящая об экономности миссис Лидс. Молли поступала точно так же. У него заныло сердце.

Через окно второго этажа Грэхем выбрался на крышу веранды. Присел на ней, поджав под себя ноги. Мокрая рубашка холодила спину. Он часто и глубоко дышал, пытаясь избавиться от запаха застоявшейся крови.

От огней Атланты ночное небо казалось бледным, и звезд почти не было видно. Какая чудесная ночь сейчас на берегу океана. Он сидел бы теперь перед домом вместе с Молли и Уилли и смотрел на звездопад, вслушиваясь в ночные звуки. Они с жаром убеждали друг друга, что метеориты падают с тихим свистом, который дано услышать не каждому. Летний дождь метеоритов как раз в самом разгаре, и Уилли, как всегда, не загонишь спать.

Он передернул плечами, глубоко вздохнул. Думать о Молли не хотелось. Неуместно это здесь, да и от дела отвлекает. Грэхему не всегда удавалось провести грань между тем, что уместно в данной ситуации, и тем, что отдает дурным вкусом. Наблюдатель, который смог бы проследить за ходом мыслей Грэхема, был бы поражен мешаниной, парящей в его голове, отсутствием четких границ между мыслями о предметах, не имеющих ничего общего между собой. Все, услышанное и увиденное вновь, причудливо соединялось с воспоминаниями прошлого. Любой другой человек вряд ли смог бы сохранить здравый рассудок, продолжая удерживать эти образы в памяти. Сам Грэхем не знал заранее, куда уведет его воображение, но был бессилен остановить поток собственных мыслей. Заложенные воспоминанием понятия о границах допустимого отступали перед его шокирующими своей раскованностью фантазиями. Возможно, он и сам хотел, чтобы в его сознании существовали барьеры, надежно защищавшие все, что было ему дорого в жизни, от разрушительного воздействия его собственных мыслей, сменявших одна другую со скоростью света. Обычные, стереотипные оценки мало значили для него, не они определяли его восприятие действительности.

Грэхем считал свой образ мышления гротесковым, но отнюдь не бесполезным, сравнивая его со стулом, сделанным из оленьих рогов. Но как бы там ни было, он все равно не смог бы изменить себя.

Грэхем погасил свет в комнатах и вышел из дома тем же путем, каким проник сюда — через кухню. Он посветил фонариком в дальний конец веранды и выхватил из темноты велосипедную раму и плетеную собачью подстилку возле ступенек. Во дворе он заметил конуру, на крыльце стояла миска.

Интересно… А ведь все говорит о том, что ночное нападение оказалось для Лидсов полной неожиданностью.

Прижав подбородком фонарик к груди, он нацарапал записку для Крофорда; «Джек, а где была собака?» Грэхем ехал обратно в гостиницу. В половине пятого утра вряд ли могла возникнуть сложная дорожно‑транспортная ситуация, но Грэхем вел машину с осторожностью. Мысли его были далеко. Головная боль не утихала. Он посматривал по сторонам, надеясь заметить дежурную аптеку.

Аптеку он нашел на Пичтри‑роуд. Владелец заведения продал Грэхему упаковку буфферина. Яркое освещение зала слепило уставшие глаза. Обтрепанный, весь в перхоти пиджак аптекаря раздражал Грэхема. Он терпеть не мог молодых аптекарей. У них такой наглый самодовольный вид, а в аптеке полный беспорядок. Наверное, и дома тоже.

— Что‑нибудь еще?

Пальцы аптекаря нацелились на клавиши кассового аппарата.

Гостиницы, более идиотской, чем эта, возведенная возле нового Пичтри‑цснтра, местные фэбээровцы, разумеется, не могли для него подыскать. Прозрачные стеклянные шахты лифтов, по‑видимому, должны были не дать забыть ему о том, что он на самом деле в городе.

На свой этаж Грэхем поднимался вместе с двумя участниками конференции. На лацканах их пиджаков выделялись значки с фамилиями и приветствием «Хай!». Они держались за перила и обозревали вестибюль из поднимавшейся стеклянной клетки.

— Смотри‑ка, вон за конторкой Вилма, — заметил тот, что повыше, — надо же, и эти тут, как тут. А хорошо бы трахнуть ее.

— Да, чтобы она хорошенько подрыгала ногами, — отозвался второй.

Явная похоть звучала в их голосах. Похоть и желание отмочить что‑нибудь эдакое.

— А знаешь, зачем женщине ноги?

— Зачем?

— Чтобы она не оставляла след, как улитка.

Двери лифта открылись.

— Это наш? — спросил высокий и сам себе ответил: — Наш.

Выходя из лифта, он задел о стенку.

Очутившись в номере, Грэхем положил папку на столик у кровати, но потом решил убрать ее с глаз долой, в ящик.

Хватит с него на сегодня трупов. Звонить Молли еще слишком рано.

Совещание в полицейском управлении Атланты было назначено на восемь утра. Похвастаться там ему будет нечем.

Он попытался заснуть. Мозг его напоминал хранилище противоречивых, порой взаимоисключающих выводов. Ощущая этакую опустошенность, он взял с полки в ванной стаканчик, налил в него виски ровно на два пальца и залпом выпил. И снова лег. Его давила тьма. Он опять встал, включил свет в ванной комнате и представил себе, что там Молли, которая расчесывает волосы перед сном.

В ушах звучали строки из протокола вскрытия, произнесенные его собственным голосом, хотя он помнил, что не читал его вслух. «Кишечник заполнен… В нижней части правой голени следы талька… Глазное яблоко повреждено вследствие ранения осколком стекла…» Грэхем заставил себя вызвать в памяти шум прибоя, накатывающегося на песчаную отмель. Стал всерьез разрабатывать конструкцию водяных часов, которые мастерил вместе с Уилли.

Шепотом спел «Виски Ривер», потом вспомнил и пропел полушепотом «Блэк маунтин рэг». Музыку сочинила Молли.

Док Уотсон прилично вел свою партию на гитаре, но в одном месте, где вступает скрипка, как обычно сфальшивил. Молли принялась учить его забавному деревенскому танцу с прихлопами и притопами… Наконец он забылся.

Проснулся через час весь в поту. Ноги свело судорогой. Вторая подушка вздыбилась горбом на фоне освещенного прямоугольника двери в ванную. Ему вдруг почудилось, что это миссис Лидс, окровавленная, с разбитым лицом скорчилась на постели рядом с ним. Осколки зеркал торчат из пустых глазниц, струйки крови на висках точно оправа очков. Он никак не мог заставить себя повернуть голову и взглянуть на нее в упор. Где‑то внутри него выла пожарная сирена. Он протянул руку и коснулся сухой простыни.

Преодолев оцепенение, он почувствовал себя гораздо лучше.

Но сердце все еще бешено колотилось. Он встал, надел сухую майку, влажную бросил в раковину. Простыня под ним тоже стала мокрой от пота, но перелечь на другую сторону постели он все же не решился. Постелил сухое махровое полотенце и улегся на него. Так и дождался утра, лежа на полотенце со стаканом виски в руке. Добрую треть стакана он выпил.

Пытаясь остановить лихорадочную гонку мыслей, Грэхем цеплялся за любой посторонний образ. За все, что угодно, лишь бы не думать об убийстве. Взять хотя бы аптеку, в которой он купил буфферин. Это было единственное событие за весь день, не имеющее отношения к преступлению.

Он предпочитал аптеки своего детства, где еще продавалась газировка. Мальчишкой, заходя в аптеку, он ощущал атмосферу чего‑то таинственного и постыдного. Сразу же хотелось думать только о презервативах. Может, все дело было в особых витринах с этим товаром, к которым все время возвращался взгляд. Там, где он сегодня покупал таблетки, противозачаточные средства в ярких, наглядно проиллюстрированных упаковках демонстрировались на застекленной полочке позади кассы, точно экспонаты на выставке. Эти современные заведения не сравнить с прежними. В аптеках, которые он помнил с детства, продавалось огромное множество всякой всячины. Грэхему было под сорок, и он начинал ощущать на себе груз прошлого. Прошлое тянулось за ним, словно тяжеленный якорь в штормовую погоду.

Ни с того, ни с сего возник в памяти старина Смут. Он сбивал коктейли и был по совместительству чем‑то вроде управляющего у владельца местной аптеки. Грэхем тогда еще ходил в школу. Смут выпивал на работе, забывал в солнечные дни опускать тент над витриной, и шоколад за стеклом вечно таял. Однажды он не выключил кофейник, и в аптеке начался пожар. Детям он продавал мороженое в кредит. Главным из его прегрешений было следующее: в отсутствие хозяина он заказал у поставщика пятьдесят кукол. Возвратившийся из отпуска хозяин, выставил Смута на неделю с работы, а в аптеке устроили грандиозную распродажу. Все пятьдесят кукол были усажены полукругом в витрине. Пятьдесят пар круглых фарфоровых глаз рассматривали прохожих, проявлявших незаурядный интерес к этому зрелищу. Глаза у кукол были круглыми и все василькового цвета. Грэхем специально ходил смотреть витрину. Куклы есть куклы, понятное дело, но, как ни странно, он ощущал на себе их пристальные немигающие взгляды. Слишком уж необычное зрелище являла собой эта компания фарфоровых кукол на тесном пятачке витрины.

Грэхем понемногу начал успокаиваться. Куклы с витрины его детства не отрывали от него своих взоров. Он поднес к губам стакан, сделал глоток и поперхнулся, пролив виски себе на грудь. Потянулся к выключателю лампы на тумбочке, достал папку с документами. Вот они, протоколы вскрытия детей, план супружеской спальни, на котором помечены следы крови. Он разложил бумаги на постели.

Итак, на стене остались три пятна.

Под каждым на ковре размазан кровавый след. Если посадить детей по росту… Брат, сестра, старший брат… Сходится. Все сходится.

Значит, он посадил их в ряд у стены. Лицом к постели родителей. У него были зрители. Мертвые зрители. И еще сам Лидс. Он привязал мертвого Лидса к изголовью кровати веревкой, удерживая тело в сидячем положении. Вот откуда пятно над изголовьем.

Но какое зрелище должны были наблюдать мертвые зрители? Ведь они не могли ничего видеть. О, перед широко открытыми глазами убитых разворачивалось чудовищное действо, главными персонажами которого были преступник‑маньяк и труп миссис Лидс. Зрители… Безумец должен был хорошо видеть их лица.

Зажигал ли он свечу? Если так, отблески огня трепетали на застывших лицах, придавая им сходство с живыми. Полиция не нашла ни огарков, ни следов воска. В следующий раз он, может быть, додумается и до этого…

Первая — тоненькая — связующая нить, образовавшаяся между ним и преступником, лезвием впилась в его плоть. Грэхем в раздумье пожевывал уголок простыни.

Но для чего ты потащил трупы на прежнее место? Почему не оставил в таком положении? Он задавал себе этот вопрос снова и снова. А вот почему: ты скрываешь нечто постыдное, то, что я не должен знать о тебе.

Ты открывал им глаза?

А миссис Лидс была недурна собой, верно? И ты, перерезав ее мужу горло, специально включил свет, чтобы она могла полюбоваться. Ты негодовал, что вынужден был прикасаться к ее телу в перчатках.

Осмотр показал следы талька у нее на правой лодыжке.

В ванной Лидсов талька не обнаружили.

Ему показалось, что чей‑то посторонний, ровный и бесстрастный, голос произнес эти две фразы, соединив между собой два разрозненных факта.

Ты все‑таки снял перчатки, подонок! Тальк высыпался, когда ты стянул с руки резиновую перчатку. Ты захотел прикоснуться к ее коже, провести по ней пальцами. Затем снова надел перчатки и стер отпечатки пальцев. Но когда ты снял перчатки, ТЫ ОТКРЫВАЛ ИМ ГЛАЗА? ОТКРЫВАЛ?

Телефон у Крофорда долго не отвечал, наконец трубку сняли. Крофорд не удивился — это был отнюдь не первый звонок за ночь.

— Джек, это я, Уилл.

— Слушаю тебя, Уилл.

— Скажи мне. Прайс все еще занимается проблемой неясных отпечатков?

— Да, он с головой ушел в это. Трудится над системой единой дактилоскопической индексации.

— Я считаю, ему стоит приехать в Атланту.

— Какого черта? Ты же сам говорил мне, что у них приличный специалист.

— Да, но с Прайсом его не сравнить.

— На что ты рассчитываешь? На что он по‑твоему должен обратить внимание?

— На ногти миссис Лидс на руках и ногах. Они были покрыты лаком, а это гладкая поверхность. И еще глаза, Джек. Глаза всех убитых. Мне кажется, он снимал перчатки.

— О, Господи! — вздохнул Крофорд. — Едва ли он успеет. Ведь похороны сегодня.


Глава 3


— Думаю, он прикасался к телу женщины, сняв перчатки, — вместо приветствия с порога заявил Грэхем.

Крофорд протянул ему стакан пепси из автомата, установленного тут же, в здании полицейского управления Атланты. Часы показывали без десяти восемь.

— Достоверно нам известно лишь то, что он перемещал тело, — ответил Крофорд. — На сгибе коленей, остались синяки от его пальцев. Но, увы, никаких отпечатков. Он действовал в резиновых перчатках. Ну, ну, не паникуй. Прайс уже прилетел.

Старый зануда потащился в бюро ритуальных услуг. Тела доставили из морга вчера вечером, а в этом бюро все еще не мычат и не телятся. Видок у тебя, прямо скажем, не из лучших.

Хоть немного поспал?

— Час от силы. Послушай, я уверен, он должен был дотронуться до нее голыми руками.

— Хочется надеяться, что ты прав, но местный эксперт дает голову на отсечение, что не осталось ни одного отпечатка. И на осколках зеркал тоже следы перчаток. На том, которым он кромсал половые органы женщины, есть смазанные следы указательного и большого пальцев. Но в перчатках.

— Он его наверняка протер после того, как засунул ей во влагалище, чтобы в зеркале была видна его поганая морда.

— Осколки у нее во рту и те, что торчали из глазниц, залиты кровью. Нет, не мог он снимать перчатки.

— Если судить по семейным фотографиям, миссис Лидс была красивая женщина, — задумчиво протянул Грэхем. — Как, должно быть, волнует прикосновение к коже такой женщины в интимной обстановке.

— Интимной?! — Крофорд не смог подавить отвращения в голосе.

— А какой же еще? Они остались наедине, все остальные мертвы. Он мог закрыть им глаза, мог и не закрывать, смотря что ему взбрело в голову.

— Да уж, взбрело, — повторил Крофорд. — Ее тело тщательно осмотрели, отпечатков пальцев нет и в помине. На шее синяк, но рука была в перчатке.

— В отчете нет ни слова о дактилоскопическом исследовании поверхности ногтей.

— Я думаю, ногти у нее были в крови, но это она не убийцу поцарапала, а впивалась ими в собственные ладони.

— Ступни у нее очень изящные, — пробормотал Грэхем.

— М‑да.

Пойдем наверх, а то местные силы уже подтягиваются.

Джимми Прайс перешагнул порог бюро ритуальных услуг Ломбарда, громыхая своим походным джентльменским набором, который составляли два тяжелых кейса, зачехленная камера и раздвижной штатив. Прайс был весьма пожилой и желчный человек. Утомительная поездка на такси из аэропорта, да еще в утренний час пик, не улучшила его настроения.

Услужливый молодой человек с модной стрижкой не мешкая проводил посетителя в приемную, выдержанную в цветовой гамме абрикосовых и кремовых оттенков. На письменном столе не было ничего, кроме фигуры под названием Молящиеся Руки. Вошедший затем в приемную владелец похоронного бюро застал Прайса за исследованием ногтевых пластинок Молящихся Рук. Мистер Ломбард тщательно изучил документы Прайса.

— Мне, разумеется, звонили из вашего филиала или агентства в Атланте, не знаю, как оно называется, но приходится соблюдать известные предосторожности. Не далее, как вчера вечером мы не могли выдворить отсюда одного нахального типа, который хотел отснять материал для «Отечественных сплетен», даже полицию пришлось вызвать. Я рассчитываю на ваше понимание, мистер Прайс. Нам доставили тела около часу ночи, а похороны уже сегодня в пять вечера. Времени у вас в обрез.

— Я не задержу вас. Мне лишь потребуется толковый помощник, если таковой найдется. Скажите, мистер Ломбард, вы прикасались к телам?

— Нет.

— Узнайте, кто из ваших людей дотрагивался до них. У этих сотрудников нужно будет снять отпечатки пальцев.



Утренний инструктаж в полиции по делу Лидсов был почти полностью посвящен зубам.

Начальник полицейского управления Атланты Р. Джей (Старина) Спрингфилд, грузный здоровяк в рубашке с засученными рукавами, стоял в дверях вместе с доктором Домиником Принчи.

Мимо них по одному прошли в зал двадцать три полицейских.

— Отлично, ребята. Улыбочку пошире, — приветствовал свои кадры Спрингфилд. — Ну‑ка покажите свои зубы доктору Принчи. Это всех касается! Эй, Спаркс, ты что, язык проглотил? Живей, живей!

На доске объявлений в помещении дежурной части привлекал всеобщее внимание большой плакат с изображением верхних и нижних челюстей. Грэхем почему‑то представил себе светильник в форме человеческой головы, сделанный из раскрашенной тыквы с прорезями вместо глаз и целлофановой полоской с нарисованными зубами вместо рта. Они с Крофордом устроились позади. Сотрудники местной полиции разместились за обычными школьными партами. Чуть поодаль от остальных сидели начальник службы общественной безопасности Джилберт Льюис и офицер по связям со средствами информации.

Спустя час Льюису предстояло провести пресс‑конференцию.

Начальник полицейского управления открыл рабочее совещание.

— Значит так, с этой минуты хватит переливать из пустого в порожнее. Если вы перед нашей встречей удосужились просмотреть сводки на этот час, то не могли не заметить, что мы топчемся на месте. Ставлю следующие задачи: продолжить поголовные опросы жителей, расширив охват территории еще на четыре дома вокруг места преступления. Отделение агропромышленного банка выделило нам в помощь двух квалифицированных служащих. Вместе с ними необходимо проанализировать данные о продаже билетов на Бирмингем и Атланту и посмотреть, как согласуется с этим информация по прокату машин в этих двух городах. Далее. Сегодня дежурные наряды в аэропортах и гостиницах еще раз пройдутся по всем точкам. Еще раз, понятно? Опросить всех горничных, служащих гостиниц, особенно регистраторов. Он должен был где‑то привести себя в божеский вид. Вполне возможно, что, отмываясь после этой бойни, он наследил. Если вам удастся найти номер в гостинице, где он останавливался, немедленно вытряхнуть оттуда всех постояльцев и срочно связаться с прачечной, куда отправили грязное белье. А теперь доктор Принчи расскажет и покажет нам кое‑что интересное. Пожалуйста, доктор.

Главный медицинский эксперт округа Фултон подошел к плакату с изображением челюстей. В руках он держал гипсовый слепок челюсти.

— Все хорошо видят этот муляж, джентльмены?

Так выглядят зубы преступника. Специалисты Смитсоновского института в Вашингтоне воссоздали их по конфигурации укусов на теле миссис Лидс, а также четкого прикуса, оставленного на куске сыра из холодильника Лидсов. Обратите внимание, боковые клыки у него скреплены штифтами.

Принчи указал на плакат и продемонстрировал боковые зубы на слепке.

— Линия зубов неровная, некоторые выдаются вперед. Один резец слегка выщерблен, второй надтреснут. Такой дефект передних зубов встречается у профессиональных портных, часто перекусывающих нитку.

— Кривозубый выродок, — прокомментировали в зале.

Высокий полицейский в первом ряду спросил:

— Док, а вы уверены, что сыр надкусил именно преступник?

Принчи терпеть не мог фамильярного обращения «док», но тут пропустил его мимо ушей.

— По укусам на тележертвы, равно как и по анализу слюны на куске сыра, можно сделать заключение, что слюна данного типа соответствует исключительно определенной группе крови. В то же время в слюне и в крови убитых подобной взаимосвязи не прослеживается.

— Великолепно, доктор, — похвалил его Спрингфилд. — Сейчас раздадим снимки, пусть ребята посмотрят повнимательнее.

— Может, стоит дать информацию в газеты? — подал голос офицер по связям со средствами массовой информации Симпкинс. — Обратиться к населению с просьбой о помощи. Что‑нибудь вроде: «Если вы обратили внимание на схожую форму зубов…» — Не возражаю, — бросил Спрингфилд.

Льюис одобрительно кивнул.

Но Симпкинс еще не закончил.

— В таком случае, доктор Принчи, у прессы неизбежно возникнет вопрос. Скажем, такой: почему полиции потребовалось целых четыре дня, чтобы сделать этот слепок? Неужели для этого нужно было обращаться в Вашингтон?

Агент по особо важным делам Крофорд внимательно рассматривал колпачок своей авторучки.

Кровь бросилась в лицо доктору, но он продолжал все тем же бесстрастным голосом:

— Следы укусов на теле жертвы, особенно, если тело перетаскивают волоком, не могут служить надежной уликой, мистер Симпсон…

— Симпкинс.

— Хорошо, Симпкинс.

Поэтому, исходя только из этих следов, получить достоверный слепок невозможно. Решающим доказательством стал для нас кусок сыра. Он довольно твердый, но при изготовлении слепка с отпечатков на сыре возникают свои сложности. Его необходимо покрыть жировым соединением, чтобы влага, содержащаяся в его составе, не проникла в отливку. В Смитсоновском институте накоплен опыт по изготовлению подобных моделей для лабораторий ФБР.

У них есть оборудование, позволяющее рассчитать основные параметры лица на основе такой модели. Наконец, у них есть судмедэксперт‑одонтолог, которого нет у нас. Еще вопросы? — Справедливо ли будет сказать, что проволочка в расследовании вызвана недочетами в работе исследовательских центров ФБР, а не действиями нашей полиции?

— Куда справедливей сказать, мистер Симпкинс, что не кто иной, как сотрудник ФБР Крофорд обнаружил этот кусок сыра в холодильнике два дня тому назад, то есть после того, как ваши люди провели обыск на месте преступления, — отрезал Принчи. — И именно Крофорд по моей просьбе добился срочного выполнения заказа в лаборатории. С чувством глубокого удовлетворения могу уверить вас, что грыз этот чертов сыр не кто‑то из местных сыщиков.

Льюис попытался примирить стороны.

— Никто не подвергает сомнению ваши доводы, доктор Принчи, — вмешался он, и его густой бас заполнил комнату. — Неужели вы не понимаете, Симпкинс, нам совершенно незачем вступать в идиотскую полемику с ФБР! Давайте наконец заниматься делом.

— А оно у нас общее, — заметил начальник управления Спрингфилд. — Джек, хочешь что‑нибудь добавить?

Крофорд поднялся со своего места. Нельзя сказать, чтобы лица, обращенные к нему, выражали дружелюбие. Ему еще предстояло растопить лед.

— Я хотел бы разрядить обстановку, сэр, — обратился он к Спрингфилду. — Годами мы привыкли соперничать в большом и малом, причем и ФБР, и полиция не упускали случая переплюнуть друг друга. Мы тратили на это столько сил, что в нашей работе образовалась брешь, в которую благополучно уходили от возмездия преступные элементы. Но сейчас ФБР занимает позицию, далекую от какого бы то ни было соперничества. Мне лично, как и агенту по особо важным делам Грэхему — он сидит вон там, сзади, если это кого‑то интересует, — абсолютно наплевать, кто раскроет преступника. Да пусть убийцу, за которым мы охотимся, хоть мусоровоз переедет — меня и этот вариант вполне устроит. Хотя бы потому, что это надолго выведет его из строя. Думаю, вы со мной согласитесь.

Крофорд обвел взглядом аудиторию. Хотелось верить, что холодок отчуждения исчез. Только бы не отмалчивались.

— Следователь Грэхем уже соприкасался с подобными делами? — обратился к нему Льюис.

— Именно так, сэр.

— Может быть, мистер Грэхем хочет что‑нибудь добавить или высказать собственные соображения?

Крофорд вопросительно посмотрел на Грэхема.

— Выйдите сюда, пожалуйста, — попросил Спрингфилд.

Грэхем жалел, что ему не удалось заранее поговорить со Спрингфилдом наедине. У него нет ни малейшего желания выступать, но что остается делать?

Трудно было представить человека, меньше похожего на следователя ФБР, чем этот лохматый, дочерна загорелый, мрачный субъект. Спрингфилду Грэхем скорее напоминал представителя свободной профессии, художника что ли, которому пришлось облачиться в костюм, чтобы появиться в суде.

По залу пробежал недоуменный шумок.

Грэхем повернулся лицом к полицейским Атланты. Холодный взгляд его пронзительных голубых глаз, выделявшихся на смуглом лице, приковывал к себе внимание.

— Долго говорить я не буду, — произнес он. — Нам не стоит рассчитывать на то, что преступник состоит на официальном учете по линии психиатрической службы. По преступлениям на сексуальной почве он тоже наверняка не проходит. Вероятнее всего, никакой информации о нем мы не обнаружим.

Если что и имеется, то, очевидно, в связи с незначительными преступлениями типа краж. Есть вероятность, что его имя может всплыть в сообщениях о случаях укусов достаточно серьезного характера. Скажем, в пьяной драке или в связи с нападениями на детей. Здесь нам могут пригодиться показания сотрудников «скорой помощи», травм‑пунктов или службы защиты детей. Я хочу подчеркнуть, что любая информация, связанная со случаями укусов, должна быть проверена самым тщательным образом вне зависимости от того, кто проходил по этому делу или каковы были обстоятельства. У меня все.

Высокий полицейский в первом ряду поднял руку.

— Но в обоих случаях укусам подвергались только женщины.

— Это то, что нам известно на сегодняшний день. Но следы укусов множественные — шесть на теле миссис Лидс и восемь на теле миссис Джекоби. Это значительно превосходит среднее число укусов в аналогичных случаях.

— Что это за среднее число?

— Для преступлений на сексуальной почве среднее число укусов, если таковые бывают, не превышает трех. Значит, он получает от них удовольствие.

— И все же речь идет исключительно о женщинах.

— В преступлениях на сексуальной почве укус обычно имеет характерный синяк в центре. Это след засоса. В нашем случае синяк отсутствует, что отметил в протоколе вскрытия доктор Принчи. Я тоже обратил на это внимание при осмотре тела в морге. Думаю, укус для него вовсе не обязательно связан с получением сексуального удовольствия. Скорее это характеризует приемы его нападения и борьбы.

— Не особенно убедительно, — заметил все тот же полицейский.

— И тем не менее я настаиваю на проверке каждого сообщения, в котором упоминаются укусы. Дело в том, что люди склонны умалчивать о, скажем так, неординарных обстоятельствах подобного рода. Родители ребенка, подвергшегося нападению, заявляют, что его укусила собака и даже настаивают на уколах против столбняка, чтобы подозрение, упаси боже, не пало на кого‑то из членов семьи, склонного к таким формам агрессии. Поэтому есть смысл поинтересоваться в больницах статистикой противостолбнячных прививок.

Ну вот, теперь все.

Грэхем сел, ощущая свинцовую тяжесть в ногах.

— Поинтересоваться стоит, и мы этим займемся, — подвел итог начальник управления. — Теперь так. Даю установочную. Отдел по борьбе с хищениями плюс дежурные подразделения прочесывают район, где жила семья Лидсов.

Проработать вариант с собакой. Описание животного и фотография имеются в деле. Опросить соседей, не появлялся ли в округе незнакомый человек с собакой. Полиция нравов плюс отдел по борьбе с наркотиками, вы закончите дневной обход и займетесь злачными местами. Маркус и Уитмэн, выше голову, ребята, ваше дело — во все глаза смотреть на похоронах. Где у нас фотограф?

Все в порядке. Изучить книгу регистрации гостей на церемонии похорон. Сравнить ее с аналогичным списком по Бирмингемскому делу. Остальные задания расписаны в путевках. Вперед!

— И еще одно, — вмешался Льюис.

Приготовившиеся было встать полицейские настроились на очередную речь.

— Тут вот среди ваших офицеров всплывало прозвище «Зубастый пария». Меня не интересует, как вы называете убийцу между собой, — продолжал Льюис. — Я прекрасно понимаю, что вы должны его как‑то называть. Но при посторонних подобное легкомыслие в отношении преступника недопустимо. Чтобы этого зубоскальства не было в официальных заявлениях. В документах для служебного пользования ему тоже не должно быть места. Все свободны.

Крофорд вместе с Грэхемом возвратились в кабинет начальника управления, и пока Спрингфилд готовил кофе, Крофорд связался с коммутатором и записал поступившую для него информацию.

— Вчера я не смог поговорить с вами, — обратился хозяин кабинета к Грэхему. — Сами видите, у нас тут сумасшедший дом. Вас зовут Уилл, правильно? Мои ребята обеспечили вас всем необходимым?

— Да, они у вас молодцы.

— Дерьма не держим, — ответил Спрингфилд. — По поводу отпечатков на клумбе. Мы разработали характеристику походки преступника — он там хорошо потоптался. Но ничего особенно примечательного нет. Так, размер обуви, приблизительно рост. Левая нога оставляет более глубокий след.

Возможно, он переносил что‑то тяжелое. Впрочем, года два назад нам удалось задержать одного взломщика именно благодаря тому, что мы составили представление о его походке.

Но там прослеживалась болезнь. Паркинсона. Это доктор Принчи вычислил. На этот раз не слишком повезло.

— У вас первоклассная команда, — заметил Грэхем.

— Безусловно. Но вы же понимаете, что это преступление совсем не вписывается в привычное русло наших дел.

Такие истории большая редкость, и слава Богу. Я хочу задать вам один вопрос. Скажите, вы, Джек и доктор Блум постоянно работаете вместе или объединяетесь в таких вот особых случаях?

— Скорее последнее.

— Что‑то вроде встречи старых друзей, да? А комиссар рассказывал мне, что три года назад Лектора задержали именно вы.

— Мы работали в контакте с полицией Мэриленда, — ответил Грэхем. — Арестовывали его они.

При всей своей резкости, а порой и грубости, Спрингфилд не страдал бестактностью. Он понимал, что Грэхем ощущает себя не в своей тарелке. Он крутанулся в кресле, достал какие‑то бумаги.

— Вы интересовались по поводу собаки. Есть информация. Вчера вечером брату Лидса позвонил местный ветеринар и рассказал, что за день до убийства Чарлз Лидс и его старший сын принесли к нему собаку. Врач зашивал ей рану на животе. Причем сперва ему показалось, что ранение огнестрельное, но пули он не обнаружил. Он считает, что собаку пырнули чем‑то острым типа шила. Мы опрашиваем соседей, не крутился ли кто‑нибудь возле собаки Лидсов. Сегодня же обзвоним всех ветеринаров в городе, установим всех, кто обращался по поводу увечий животных.

— Был ли на собаке ошейник с фамилией Лидсов или что‑нибудь в этом роде?

— Насколько мне известно, нет.

— А у семьи Джекоби в Бирмингеме была собака?

— Это уже выясняют. Погодите, сейчас проверю. — Он набрал внутренний номер. — Лейтенант Флэтт у нас на оперативной связи с Бирмингемом. Алло, Флэтт, что там насчет собаки Джекоби? Ага.., хм.., так, минуту… — Он прикрыл трубку рукой и пояснил: — Собаки не было, но в ванной обнаружено корытце с кошачьими экскрементами. Самой кошки нет. Попросим соседей посмотреть возле своих домов.

— Скажите им, пусть они там, в Бирмингеме, поищут во дворах позади домов, особенно за сараями, — сказал Грэхем. — Если кошку ранили, дети могли не сразу обнаружить это. А потом они ее похоронили. Кошки, чувствуя приближение смерти, норовят спрятаться. Это вам не собака, которая во что бы то ни стало приползет домой. Узнайте, был ли у кошки ошейник.

Крофорд добавил:

— И передайте им, если потребуется метановая проба, мы им вышлем результат. Чтоб не делать двойную работу.

Спрингфилд передал новую информацию и вопросы Бирмингему. Едва он повесил трубку, телефон зазвонил снова.

На этот раз попросили Джека Крофорда. С ним хотел поговорить Джимми Прайс, застрявший в похоронном бюро Ломбарда.

— Джек!

Один фрагмент есть! Скорее всего это большой палец и кусочек отпечатка ладони.

— Джимми, радость моя!

— Сам знаю. След У‑образный, смазанный. Когда вернусь к себе, посмотрю, что получится из этого фрагмента. Я нашел его на левом глазу старшего сына. Случай в моей практике неординарный. Мог бы и не заметить, если бы не занялся кровоизлиянием от огнестрельного ранения.

— Сможешь по нему что‑нибудь определить?

— Сейчас трудно сказать, Джек. Если он проходит по единой дактилоскопической картотеке, то все может быть. Ты же сам знаешь, это как в тотализаторе. Поди, угадай. Отпечаток с ладони я обнаружил на ногте большого пальца левой ноги миссис Лидс. Этот отпечаток пойдет в дело только для сравнения. Я оформил понятыми Ломбарда — он, кстати, сам нотариус — и его помощника. Отпечатки снял in situ2. Пойдет?

— Так, а ты исключил всех служащих похоронного бюро? Может быть, это кто‑то из них?

— А ты думал? Ломбард и его веселые ребята по уши в чернилах. Я перемазал всех, сколько бы мне не доказывали, что к телу никто не прикасался. Они тут сейчас оттирают руки. Послушай, Джек, мне здесь больше нечего делать. Давай я вернусь домой. Хочу сам поработать над отпечатками пальцев в своей лаборатории. Черт их знает, какая у них в Атланте вода и что за зараза в ней водится. Я бы успел на самолет в Вашингтон через час, а к вечеру передал бы тебе по факсу заключение.

Крофорд помедлил с ответом.

— Ладно, Джимми, только постарайся в темпе. А копии вышлешь в полицию Бирмингема, Атланты и к нам в ФБР.

— Идет, но мы с тобой утрясли еще не все.

Крофорд закатил глаза.

— Сейчас ты мне будешь проедать плешь своими командировочными.

— Как ты догадался?

— Сегодня Джимми, дружище, тебе ни в чем нет отказа.

Грэхем смотрел в окно, слушая рассказы Крофорда.

— Потрясающе! — только и сказал Спрингфилд.

Лицо Грэхема сохраняло непроницаемое выражение. На нем ничего не прочтешь, словно это лицо приговоренного к пожизненному заключению, подумал Спрингфилд.

Он не сводил взгляда с Грэхема, пока тот шел к двери.



Крофорд и Грэхем закрыли за собой дверь кабинета Спрингфилда как раз в тот момент, когда в коридор начали выходить участники пресс‑конференции, которую проводил начальник отдела общественной безопасности Льюис. Корреспонденты газет выстроились в очередь у телефона. Тележурналисты уже занялись делом: монтировали кадры, стоя перед телекамерой и повторяя лучшие из вопросов, услышанных ими на пресс‑конференции. Они протягивали микрофоны в пустоту перед собой, чтобы позднее вмонтировать в эти пустоты фрагменты с ответами Льюиса.

Крофорд и Грэхем спускались к выходу. У двери их перехватил коротышка, на ходу щелкнувший камерой.

— Уилл Грэхем! — радостно воскликнул он. — Помнишь меня? Я — Фредди Лаундс. Это я освещал дело Лектора для «Отечественного сплетника».

Грэхем на ходу буркнул:

— Помню.

Они с Крофордом шли не останавливаясь, и Лаундс, забежав вперед, засыпал их вопросами:

— На каком этапе они пригласили тебя, Уилл? Что тебе удалось раскопать?

— Я с тобой не буду разговаривать, Лаундс.

— А этот убийца? Его можно сравнить с Лектором? Как он совершает свои…

— Лаундс, — очень громко произнес Грэхем, и Крофорд, быстро шагнув вперед, встал между ним и репортером. — Лаундс, ты пишешь сраную брехню, а твоя газета годится только на то, чтобы подтереть ею задницу. Изыди.

Крофорд сжал руку Грэхема.

— Отстаньте, Лаундс. Пойдем, Уилл. Нужно где‑нибудь позавтракать.

Они ускорили шаг и свернули за угол.

— Ты меня прости, Джек, я этого подонка видеть не могу. Когда я валялся в больнице, он пробрался в палату и…

— Знаю, — ответил Крофорд, — я потом устроил ему взбучку. На какое‑то время подействовало.

Крофорду не надо было напоминать о пресловутой фотографии, которую поместили в «Отечественном сплетнике», завершая репортаж о деле Лектера. Лаундс прорвался в палату Грэхема, когда тот спал, откинул простыню и снял заштопанный послеоперационными швами живот Грэхема с подведенными к нему трубками. На фотографии, появившейся в газете, черный квадрат прикрывал пах поверженного героя, а сопровождала все это подпись «Фараон с залатанными кишками».

Обеденный зал сиял чистотой и уютом. Руки Грэхема дрожали, и он пролил свой кофе на блюдечко.

Он заметил, что дым от сигареты Крофорда мешает паре, сидящей за соседним столиком. Супруги сосредоточенно поглощали еду, их раздражение висело в воздухе, как и табачный дым.

За крайним столиком две женщины, похоже, мать и дочь, выясняли отношения. Обе старались говорить тихо, не привлекая внимания, но их лица были перекошены от гнева. Грэхем на расстоянии чувствовал зло, исходившее от обеих.

Крофорд посетовал, что предстоящее выступление в суде может на несколько дней задержать его в Вашингтоне. Он закурил новую сигарету, скользнул взглядом по рукам Грэхема, который так и не справился с дрожью.

— Надо, чтобы и в Атланте, и в Бирмингеме поискали этот отпечаток большого пальца, особенно в картотеках убийств и изнасилований. Мы, со своей стороны, сделаем то же самое по линии ФБР. У Прайса уже были случаи, когда он добивался полной идентификации по одному‑единственному отпечатку. В конце концов заложит его в программу «Следопыта». С тех пор, как ты ушел, у нас знаешь какая техника появилась…

«Следопытом» в ФБР называли систему автоматического поиска и обработки дактилоскопической информации, помогающую установить связь между любым, отдельно взятым отпечатком, и личностью преступника, когда‑либо проходившего по картотекам полиции.

— Нам бы только выйти на него, — продолжал Крофорд. — Этот отпечаток и слепок зубов — доказательства серьезные. Сейчас нужно решить, кого, собственно, мы ищем, и раскинуть сеть пошире. Как только попадется тип похожий на нашего клиента, ты встретишься с ним сам. Скажи, в этом человеке может оказаться нечто такое, что ты мог бы предугадать?

— Не знаю, Джек. Черт побери, я его себе никак не представляю. Так можно нафантазировать неизвестно что, а потом искать то, чего нет. Ты с Блумом поговорил?

— Мы созванивались вчера вечером. Блум исключает у него суицидальные наклонности, Хаймлих того же мнения.

Блум пробыл на месте преступления всего несколько часов в первый же день, но и он, и Хаймлих располагают полным отчетом. На этой неделе Блум завязан с кандидатскими экзаменами. Шлет тебе привет. У тебя есть его чикагский телефон?

— Есть.

Грэхем тепло относился к доктору Алану Блуму.

Ему нравился этот низенький толстяк с печальными глазами, один из лучших судебных психиатров, а может быть, и самый лучший. Особенно Грэхем был благодарен Блуму за то, что тот никогда не проявлял к нему чисто профессионального интереса, хотя психиатры нередко принимают за своих пациентов все остальное человечество.

— Блум считает вполне вероятным, что Зубастый пария может подать нам какой‑нибудь сигнал, — сказал Крофорд, — например, написать записку.

— На стене спальни.

— И еще Блум сказал, что скорее всего у него есть физический недостаток, либо он убедил себя в том, что страдает физическим недостатком, поэтому Блум не советует возлагать на эту примету больших надежд. «Незачем представлять себе какое‑то пугало, чтобы потом тратить время на поиски химеры, Джек» — вот что он сказал дословно.

— Правильный подход.

— И все‑таки ты уже что‑то о нем знаешь, иначе как бы ты догадался, где нужно искать отпечаток, — настаивал Крофорд.

— Брось, Джек. Существует же явное доказательство: полоса пятен крови на стене. Не приписывай мне сверхъестественных возможностей.

— Но ему от нас не уйти. Ты согласен?

— Уверен. Так или иначе.

— Как это понимать?

— Обнаружим улики, которые существуют, но пока ускользнули от нашего внимания.

— А иначе?

— Он не остановится. Убийства будут продолжаться, пока осторожность его не притупится, и хозяин дома, разбуженный шумом, не пристрелит его первый.

— Ты не оставляешь нам других возможностей?

— А ты думаешь, я опознаю его в толпе, что ли? Этот Зубастый пария будет убивать до тех пор, пока мы не поумнеем, либо пока нам не улыбнется фортуна. А так это может продолжаться вечно.

— Но почему ты так уверен?

— Он вошел во вкус.

— Я же говорил, ты о нем что‑то знаешь.

Грэхем молчал, пока они не вышли на улицу. На прощанье он сказал Крофорду:

— Подождем до следующего полнолуния. Тогда и увидим, что я о нем знаю.

Грэхем вернулся в гостиницу, где проспал два с половиной часа. Проснулся он к полудню, принял душ, заказал в номер кофе и сэндвич. Настало время заняться делом Джекоби из Бирмингема. Он протер свои очки для чтения и устроился с объемистой папкой у окна. Первые несколько минут, пока он только входил в материал, все вокруг отвлекало его, он поднимал голову от страницы при каждом звуке из коридора. Но прошло немного времени, и окружающий мир перестал для него существовать. Он с головой ушел в чтение.

Официант постучал в дверь, подождал немного и постучал еще. Не получив ответа, оставил поднос возле двери и сам подписал счет.


Глава 4


Хойт Льюис, контролер компании «Электросети Джорджии», остановил свой фургон под развесистым деревом в глубине переулка и пристроился позавтракать в кабине. Тоскливо открывать пакет с едой, который сам же себе и собрал. Все известно заранее — ни тебе записки, ни приятного сюрприза.

Он уже доедал сэндвич, когда над ухом раздался громовой голос:

— В этом месяце у меня, наверно, нагорело долларов на тысячу, не меньше, так, по‑вашему?

Льюис повернул голову. В окно кабины на него смотрела красная, свирепая физиономия Эйч Джи Парсонса. Парсонс был облачен в бермуды и держал наперевес садовую метлу.

— Я что‑то вас не понял.

— Ах, не поняли! А я‑то думал, вы уже насчитали мне долларов эдак тысячу. Теперь ясно?

— Сколько у вас нагорело, мистер Парсонс, я не знаю, еще не смотрел ваш счетчик. Когда дойду до него, запишу вам данные в квитанции.

Парсонс бомбил компанию «Электросети Джорджии» жалобами на то, что его вечно обсчитывают.

— Имейте, в виду, я сам записываю показания счетчика и веду свой учет, — продолжал Парсонс, — и мне есть с чем обратиться в Комиссию по работе коммунальной службы.

— Если хотите, можем вместе посмотреть ваш счетчик. Пожалуйста, хоть сейчас.

— Не волнуйтесь, я и без вас знаю, как снимать показания. Думаю, вам тоже пора бы научиться делать это, как положено.

— Да замолчите же, Парсонс! — Льюис не выдержал и выскочил из кабины. — Черт возьми, помолчите! В прошлом году вы засунули в свой счетчик магнит. Жена сказала тогда, что вы в больнице. Вы помните, я его вынул и ничего не сказал вам? Зимой вы налили в счетчик патоки, тогда я написал заявление, и, насколько я помню, штраф вы заплатили без звука. Ваши счета начали расти после того, как вы сами сделали проводку в доме. Я вам сто раз говорил, лучше заплатите электрику, чтоб посмотрел, в чем дело. А вы что делаете вместо этого? Терроризируете нашу компанию своими жалобами. Вы меня достали, Парсонс.

Льюис побледнел от ярости. Парсонс направился к своему двору, продолжая ворчать на ходу:

— Я доберусь до вас, мистер Льюис. Между прочим, вы уже допрыгались. Вас проверяют. Перед вами здесь уже побывал контролер.

Парсонс закрыл за собой калитку и бросил через ограду:

— Скоро вами займутся как следует, и вам придется прекратить ваши безобразия.

Льюис завел машину и поехал по переулку искать себе другое место. А жаль: он не первый год останавливается под этим деревом, где можно спокойно перекусить в середине рабочего дня.

Дерево росло прямо позади дома Лидсов.

В половине шестого вечера Хойт Льюис теперь уже на своей машине подъехал к заведению под названием «На седьмом небе» и выпил несколько коктейлей, чтобы расслабиться.

Позвонил своей бывшей жене, сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы ты по‑прежнему собирала мне завтраки на работу.

Ничего умней в голову ему прийти не могло.

— Раньше нужно было об этом думать, мистер Умница, — отрезала она и бросила трубку.

Он через силу сыграл партию в шафлборд3 с несколькими своими коллегами и диспетчером из компании «Электросети Джорджии». Обвел взглядом зал. Эти чертовы служащие из авиакомпании тоже зачастили сюда. Их сразу видно по пижонским усикам и перстню на мизинце. Проклятье! Житья нет от этих рож.

— Привет, Хойт! Выпьем пивка?

К нему подошел Билли Микс, его непосредственный начальник.

— Слушай, Билли, у меня к тебе разговор есть.

— Что такое?

— Ты знаешь старого придурка Парсонса, который обрывает нам телефон?

— На прошлой неделе я с ним общался. А что?

— Он говорит, что видел, как неделю назад кто‑то проверял счетчики на моем маршруте. Говорит, начальство взялось за меня. Вроде как я недобросовестно работаю. Ты‑то, надеюсь, не считаешь, будто я прогуливаю свое дежурство?

— Что за глупости.

— Нет, ты мне скажи, да или нет? Если я у тебя в черном списке, почему не сказать мне правду в глаза?

— Думаешь, если бы я решил проверить твою работу, я стал бы подлавливать тебя тайком?

— Нет, наверно.

— Слава Богу. Если бы тебя проверяли, я бы не мог не знать. Никто тебя и не думает контролировать, Хойт. Перестань ты на этого маразматика реагировать. Бери с меня пример. Он мне звонит и говорит: «Поздравляю, наконец‑то вы занялись вашим Хойтом Льюисом.» А я — ноль внимания. Даже и не сообразил, о чем это он.

— Надо бы наказать его за все эти фокусы со счетчиком, — сказал Льюис. — Представляешь, сегодня, только я остановил машину — дай, думаю, перекушу, — он набросился на меня, как с цепи сорвался. Нарвется он у меня когда‑нибудь.

— Я знаю, где ты останавливаешься. Когда я работал на линии, я там тоже устраивал перекур, — заметил Микс. — Ну, доложу тебе, и картину я видел один раз. Может, о покойниках и не стоит так говорить. Да, ладно. В общем, я видел миссис Лидс. Она загорала во дворе почти без ничего. Фигурка у нее была что надо. Зря она себя уж так напоказ выставляла. Женщина она была порядочная, ничего не скажешь.

— Поймали кого‑нибудь?

— Нет.

— Жаль, что этот псих напал на Лидсов, ведь до Парсонса оттуда рукой подать.

— А я своей старушенции запретил разгуливать по саду нагишом, — все не успокаивался Микс. — Она, конечно, говорит, что я совсем чокнулся, и кто, говорит, ее там увидит. Все равно нельзя! Я ей так и сказал, откуда, говорю, я знаю, кто тут шляется по задворкам с расстегнутой ширинкой. Полицейские к тебе приходили? Расспрашивали?

— Ага, они всех допросили, кто бывает в этом квартале. Почтальонов тоже. Сам я только сегодня начал там обход, а всю ту неделю работал на другой стороне Бетти Джейн‑драйв.

Льюис в задумчивости отдирал этикетку со своей бутылки пива.

— Значит, Парсонс звонил тебе на прошлой неделе?

— Ну, да.

— Он заметил, что какой‑то человек снимает показания с его счетчика. Если бы он придумал это сегодня, чтобы позлить меня, он бы не стал говорить тебе то же самое на прошлой неделе. А ты говоришь, что не посылал никого из наших. Я там точно не был.

— Может, это кто‑то из «Юго‑восточного колокола»?

— Может быть.

— Но ведь они этот район не обслуживают.

— Думаешь, нужно сообщить в полицию?

— Не повредит, — изрек Микс.

— Да, пусть Парсонс побеседует с фараонами. Хотел бы я посмотреть, как он в штаны наделает, когда к нему нагрянет дежурный наряд.


Глава 5


Поздно вечером Грэхем еще раз подъехал к дому Лидсов. На этот раз он вошел в него через переднюю дверь, стараясь не видеть следов вторжения, оставленных убийцей. Он уже изучил материалы, исследовал обстоятельства преступления, видел кровавую бойню, в которую превратилась спальня Лидсов. Знал почти все о том, как они умерли. Теперь он хотел знать, как они жили.

Разведка на местности. В гараже Грэхем увидел машину с откидными сиденьями, водные лыжи, не новые, но в отличном состоянии. Там же находились клюшки для гольфа, велосипед с прицепом и силовые снаряды, видно, купленные совсем недавно. Игрушки взрослых мужчин.

Он вынул клюшку из сумки для гольфе и, широко размахнувшись, едва не задохнулся от напряжения. Повесил на место сумку, терпко пахнувшую кожей. Все это принадлежало Чарлзу Лидсу.

Грэхем пошел к дому, отмечая для себя подробности, повествующие о том, как жил Лидс.

Кабинет увешан охотничьими трофеями. Аккуратно выстроились в ряд любимые книги. Ежегодник футбольного клуба, за который Лидс болел. На полках X. Аллен Смит и Перельман4, Воннегут и Ивлин Во. На столе открытый роман Форрестера. А в небольшой кладовке, примыкавшей к кабинету, дорогое спортивное ружье, фотоаппарат «Никон», кинокамера «Болекс Сьюпер Эйт» и кинопроектор.

Перечень личных вещей Грэхема заканчивался необходимым минимумом рыболовных снастей и подержанным «фольксвагеном». Думая о человеке, обладавшем таким количеством взрослых игрушек, он внезапно почувствовал укол зависти, и сам удивился этому.

Кто он, собственно, был такой, этот Лидс? Преуспевающий юрист, специалист по налоговому праву, заядлый болельщик и футболист, любитель посмеяться. Человек, который будучи смертельно раненным, затеял борьбу с убийцей, встав на защиту своих детей.

Не очень понятное ему самому чувство стыдливости двигало Грэхемом, когда он переходил из комнаты в комнату, перебирая личные вещи Чарлза Лидса. Он убеждал себя, что, занявшись в первую очередь вещами Чарлза Лидса, он как бы спросил у него разрешения прикоснуться к тому, что принадлежало его жене.

Грэхем был уверен, что именно она накликала беду. С той же неизбежностью, с какой кузнечик, заливаясь своей трелью, накликивает на себя смерть в облике огромной красноглазой мухи.

Итак, миссис Лидс.

Ее маленькая туалетная комната располагалась наверху. Поднимаясь на второй этаж, Грэхем старался не смотреть в сторону спальни.

Комната миссис Лидс, отделанная в песочно‑желтых тонах, была бы в полном порядке, если бы не разбитое зеркало трельяжа. Пара мокасин так и валялась на полу перед гардеробом, словно хозяйка только что вышла. Халат наброшен на вешалку. Легкий беспорядок в гардеробе, какой бывает у женщины, занятой множеством других забот по дому.

На туалетном столике шкатулка, обитая лиловым бархатом. В ней дневник миссис Лидс. К шкатулке привязан ключик, снабженный ярлыком с инвентарным номером, соответствующим номеру в списке вещественных доказательств.

Грэхем присел на изящный белый стул и наугад открыл тетрадь:

«23 декабря, вторник. Мы сегодня у мамы.

Дети еще спят. Когда мама хотела застеклить веранду, я была против. Мне казалось, это будет уродовать весь вид дома. Но, оказалось, так уютно сидеть здесь в тепле холодным зимним днем и смотреть на заснеженный сад. Невольно думаешь, сколько еще может выдержать мама вот таких рождественских набегов, когда старый дом ходуном ходит от внуков. Надеюсь, впереди у нас еще много счастливых рождественских каникул.

Вчера был трудный переезд из Атланты. Уже когда мы выехали на трассу, пошел сильный снег, и машина еле ползла. Я так устала, собирая детей в дорогу. Когда мы проехали Чэпел‑хилл, Чарли остановил машину и вышел. Он отколол от замерзшей ветки несколько сосулек, чтобы сделать мне мартини. Когда он шагал назад, глубоко проваливаясь в снег и смешно загребая длинными ногами, я подумала, что люблю его. Я смотрела на его волосы и ресницы, припорошенные снегом, и думала об этом. Такое странное чувство, как будто что‑то хрупкое раскололось у меня внутри, осколком царапнуло по сердцу, и теплая влага разлилась по всему телу.

Надеюсь, меховая куртка придется ему впору. Если он подарит мне это роскошное кольцо, я просто умру от счастья. Проучу как следует эту корову Маделин, чтоб не выпендривалась со своими побрякушками. Четыре невероятной величины бриллианта цвета замутненного льда. А какой чистый лед в лесу! Солнечный свет заливал кабину, и сосулька в моем стакане искрилась радужными бликами. Красновато‑зеленое пятнышко играло у меня на руке, и я даже ощущала его тепло.

Он спросил, что мне подарить на Рождество. Я приставила к его уху ладонь и шепотом сказала: «Свою большую палку, дурачок. И засунь ее как можно дальше».

Лысина у него на затылке покраснела. Он вечно боится, что дети услышат. Мужчины такие подозрительные. Воображают, будто наши взрослые секреты кому‑то нужны.

Это место было обильно посыпано пеплом от сигареты следователя.

Стемнело, а Грэхем все не мог оторваться от дневника. Он уже прочитал, как дочери удалили гланды, и как испугалась миссис Лидс, когда в июне обнаружила у себя в груди небольшое уплотнение. («Боже мой! Дети еще совсем маленькие. Что с ними будет?») Уплотнение оказалось безобидной доброкачественной опухолью, которую легко удалили. Это выяснилось тремя страницами позже.

«Сегодня доктор Янович отпустил меня домой. Прямо из больницы мы поехали к пруду. Мы давно там не были, все не хватало времени. У Чарли оказалось две бутылки шампанского прямо со льдом. Мы выпили его, потом кормили уток на закате. Он стоял у кромки воды спиной ко мне. По‑моему, он плакал.

Когда мы приехали домой, Сьюзен призналась, что ее тревожило, не привезем ли мы ей из больницы нового братика. Какое счастье снова очутиться дома!» В спальне зазвонил телефон. Включился автоответчик: «Алло, говорит Валери Лидс. Извините, я в данный момент не могу подойти к телефону. После сигнала назовите ваш номер и скажите, кто звонил. В ближайшее время мы с вами свяжемся. Спасибо».

Пропищал зуммер автоматической связи, и Грэхем ожидал услышать голос Крофорда» но раздались частые гудки. Трубку повесили.

Теперь он знает, как звучал ее голос. Он хотел увидеть своими глазами, какой она была и вернулся в кабинет.

В кармане у него была пленка — фрагмент любительского фильма, отснятого Чарлзом Лидсом. За три недели до своей гибели Чарлз Лидс отдал пленку аптекарю, который отправил ее проявлять в кинолабораторию. Забрать пленку Лидс не успел. Квитанцию нашли у него в бумажнике, и пленку получила полиция. Следователи просмотрели и этот фильм, и семейные фотографии, сделанные приблизительно в то же время. Ничего интересного не обнаружили.

Грэхем должен был увидеть этих людей живыми.

Ему предлагали проектор в полиции, но он хотел посмотреть фильм о Лидсах в их собственном доме. Получить в управлении разрешение на вынос вещественного доказательства стоило немалых трудностей.

Он принес из кладовки экран, установил проектор и устроился в большом кожаном. Кресле Чарлза Лидса. Фильм был сделан в духе шутливой семейной хроники. От этой неозвученной ленты веяло теплом, искренностью, незатейливой простотой. Ее отличали от обычных любительских фильмов выдумка и живость фантазии. Первым на экране появился пес, серый Скотти, который дремал, растянувшись на коврике в кабинете. Приготовления к съемке потревожили его, он поднял голову, повернулся к объективу, но особого интереса не выказал и задремал опять. Внезапно уши Скотти встали торчком, он вскочил и бросился на кухню. Камера последовала за ним. Пес подбежал к двери и замер, виляя хвостом и дрожа от нетерпения.

Надо сказать, что Грэхем ожидал следующего кадра с не меньшим волнением, чем Скотти. Дверь открылась, и в кухню вошла миссис Лидс, нагруженная покупками. Она в изумлении прищурила глаза, свободной рукой поправляя растрепавшиеся волосы. Отошла в сторону. Губы ее шевелились, она что‑то говорила. К ней подбежали дети, принялись разбирать пакеты. Девочке по виду было лет шесть, мальчикам восемь‑десять. Тот, что поменьше, судя по всему, неизменный герой семейных фильмов, дурачась, потянул себя за уши. Камера находилась на относительно большой высоте. По свидетельству коронера, в Лидсе было семьдесят пять дюймов роста.

По курткам, накинутым на ребят, по незагорелому еще лицу миссис Лидс Грэхем предположил, что съемка сделана в начале весны.

Когда он видел миссис Лидс в морге, тело ее покрывал густой, ровный загар с отпечатавшимися на нем тонкими полосками бикини.

Быстро мелькали сменявшие друг друга сцены. Братья играют в пинг‑понг. Сьюзен в своей комнате заворачивает в нарядную обертку подарок. Кончик языка высунут, взгляд сосредоточен, прядка волос упала на лоб. Жест, которым она отбросила волосы назад, был как две капли воды похож на тот, который Грэхем только что заметил у ее матери. В следующем кадре Сьюзен лягушонком плескалась в ванне с пеной. Сейчас уровень объектива оказался ниже, изображение было не таким четким — снимал, видно, один из братьев. Сцена обрывалась в тот момент, когда Сьюзен в сползшей на глаза купальной шапочке растянула рот в неслышном вопле негодования и попыталась обеими руками прикрыть свою плоскую грудь шестилетней девочки.

Мистер Лидс не мог допустить, чтоб сын превзошел его в мастерстве жанровой съемки и в свою очередь удивил миссис Лидс, принимавшую душ. Занавеска в ванной шевелилась и надувалась, словно кулисы перед началом школьного самодеятельного спектакля. Над краем занавески показалась рука миссис Лидс с зажатой в ней губкой. Финал этой впечатляющей сцены был смазан: хлопья пены залепили объектив.

В последнем кадре был запечатлен Чарлз Лидс, похрапывающий перед телевизором. Он сидел в том самом кресле, в котором сейчас устроился Грэхем.

Фильм кончился, и Грэхем поймал себя на том, что не может отвести глаз от пустого квадрата, белевшего на экране. Нравились они ему, эти Лидсы. Очень жаль, что его встреча с ними произошла в морге. Вот ведь и маньяку они чем‑то понравились, но его как раз очень устраивало то, что они оказались в морге.



Голова гудела от усталости. Грэхему начинало казаться, что он уже перестал соображать. Тогда он отправился в гостиничный бассейн и плавал там, пока ноги не одеревенели. Выходя из воды, он был в состоянии думать только о двух вещах — рюмке мартини и терпком вкусе губ Молли.

Он налил себе мартини в пластмассовый стаканчик и позвонил Молли.

— Привет воротилам бизнеса.

— Привет, малыш. Ты где?

— Здесь, в Атланте, в паршивой гостинице.

— Занят чем‑нибудь полезным?

— Не сказал бы. Мне грустно.

— И мне тоже.

— Я хочу тебя.

— И я тоже.

— Расскажи мне о себе.

— Сегодня у меня была стычка с миссис Холпер. Ей взбрело в голову вернуть мне платье, которое она уже надевала. Она принесла мне его с большущим пятном от виски на заднице.

— И что ты ей сказала?

— Сказала, что я продала ей его в приличном виде.

— А она?

— Принялась ныть, что раньше без проблем возвращала купленные у меня вещи, и именно по этой причине делала покупки в моем магазине, а не в других.

— А ты что?

— А я говорю, что я расстроена, потому что Уилл много треплется по телефону.

— Так, понятно.

— Уилли в порядке. Сейчас зарывает в песок черепашьи яйца, которые вырыли собаки. А ты что делаешь?

— Читаю отчеты. Питаюсь всякой гадостью.

— Все время думаешь, наверно.

— Угу.

— Могу я тебе чем‑нибудь помочь?

— Пока мне не за что ухватиться, Молли. Не хватает фактов. То есть их до черта, но у меня ничего не выстраивается.

— Ты еще побудешь в Атланте? Ты не думай, я тебя не тяну домой, я просто интересуюсь.

— Не знаю. Как минимум проторчу тут несколько дней. Я скучаю по тебе.

— Хочешь, поговорим о занятиях любовью?

— Я не выдержу. Может, лучше не надо?

— Не надо чего?

— Разговаривать о занятиях любовью.

— Ладно. А думать можно?

— Не возражаю.

— У нас новая собака.

— Черт возьми!

— Похожа на помесь бассета и китайского мопса.

— Очень мило.

— У него такие огромные яйца.

— Меня очень волнует, какие у него яйца.

— Они прямо волочатся по земле, а когда бежит, он, бедняга, их поджимает.

— Не может он этого делать.

— А я тебе говорю, может. Что бы ты в этом понимал!

— Представь себе, кое‑что понимаю.

— Ты тоже можешь, что ли?

— Так я и думал, что мы к этому все‑таки вернемся.

— Ну и?

— Если тебе интересно, однажды мне пришлось поступить именно таким образом.

— Когда это было?

— Я был сопляком и перепрыгивал через ограду из колючей проволоки. Я очень спешил.

— Почему?

— Я тащил дыню, выращенную, как ты понимаешь, не на собственном участке.

— Так ты убегал? От кого?

— От одного своего довольно скандального знакомого. Его подняли собаки, и он несся за мной с охотничьим ружьем. К счастью, он зацепился за стебель бобов и растянулся, что дало мне небольшое преимущество на старте.

— Он в тебя выстрелил?

— Вообще‑то я думал, что да. Но не исключено, что источником звука, оглушившего меня в самый ответственный момент, была моя собственная задница. История об этом умалчивает.

— И ты перемахнул через ограду?

— Спрашиваешь. Высший пилотаж.

— Тебя с детства тянуло к преступлениям.

— Меня к ним вовсе не тянет.

— Ну да, рассказывай сказки. Я думаю, не покрасить ли нам кухню. Какой тебе цвет нравится, Уилл? Я спрашиваю, какой цвет? Ты тут?

— Тут я, тут. Желтый. Давай покрасим ее в желтый цвет.

— Нет, он мне не подходит. На желтом фоне я по утрам буду казаться зеленой.

— Тогда голубой.

— Он холодный.

— Тогда, черт возьми, выкрась ее в цвет детского поноса… В общем, я скоро буду дома, мы вместе пойдем в магазин и выберем все, что нужно. Заодно дверные ручки, да?

— Давай. Давай ручки сменим. Сама не знаю, зачем я говорю тебе все эти глупости. Послушай, я люблю тебя и скучаю по тебе. И ты все делаешь правильно. Я понимаю, что тебе трудно. Я жду тебя дома, в любое время дня и ночи. Или могу приехать к тебе. Когда хочешь. Вот и все.

— Дорогая моя Молли, дорогая, ложись спать.

— Хорошо.

— Спокойной ночи.

Грэхем лежал скрестив руки за головой и представлял, как они с Молли будут обедать. Крабы и легкое вино. И соленый морской бриз смешивается с тонким ароматом вина.

Но был у него свой бзик: помногу раз пережевывать и обдумывать свои разговоры с другими. И теперь он не мог остановиться. Он рассердился на ее безобидное замечание о том, что его тянет к преступлениям. Глупо.

Грэхем не понимал до конца, что притягивало к нему Молли.

Он позвонил в управление и попросил передать Спрингфилду, что приедет рано утром. На сегодня все дела были закончены.

Глоток джина помог ему забыться.


Глава 6


Копии всех сообщений, так или иначе связанных с делом Лидсов, поступали в кабинет начальника управления. Во вторник в семь часов утра, когда Старина Спрингфилд появился на своем рабочем месте, на столе у него лежали шестьдесят три сообщения. Самая верхняя бумага была обведена жирной красной чертой.

Это была телефонограмма из бирмингемского управления. Позади гаража Джекоби полиция обнаружила кошку, похороненную в коробке из‑под обуви, перевязанной веревкой. Трупик животного, завернутый в посудное полотенце, украшал засохший цветок, вложенный между лапами. На крышке коробки детская рука старательно вывела имя кошки. Ошейника на ней не было.

По заключению эксперта, кошку задушили. Ран на коже не обнаружено.

Спрингфилд покусывал дужку очков.

Они там просто наткнулись на свежевскопанный участок и перекопали его вдоль и поперек. Никакой метановой пробы не потребовалось. И снова Грэхем оказался прав.

Старина Спрингфилд лизнул большой палец и приступил к изучению остальных материалов, основную массу которых составляли сообщения о подозрительных машинах, замеченных в районе преступления на прошлой неделе. При этом фиксировались лишь наиболее общие приметы — марка и цвет машин.

Четырем жителям Атланты поступили анонимные телефонные звонки с угрозами проделать с ними то же самое, что проделал маньяк‑убийца с семьей Лидсов.

В середине кипы лежало сообщение Хойта Льюиса.

Спрингфилд вызвал дежурного.

— Что у нас по заявлению контролера электросетей насчет этого Парсонса? Номер сорок восьмой.

— Вчера вечером мы пытались связаться с коммунальными службами, шеф. Выясняли, кто посылал на той неделе своих служащих к дому Лидсов. Исчерпывающий ответ получим сегодня утром.

— Быстро сами обзвоните всех. Не забудьте техническую службу, санэпидстанцию, строителей и срочно доложите мне. Я буду в машине.

Он уже набирал номер Грэхема в гостинице.

— Уилл? Жди меня у входя через десять минут. Прокатимся в одно местечко.

В семь сорок пять машина Спрингфилда остановилась в дальнем конце переулка. Они с Грэхемом шли по колее, впечатанной в гравиевое покрытие дорожки. Несмотря на столь ранний час, солнце начинало припекать весьма чувствительно.

— Зря ходишь с непокрытой головой, — заметил Спрингфилд, надвигая ниже на глаза широкополую шляпу.

Заднюю часть двора Лидсов отделял забор, увитый виноградом. Они задержались перед счетчиком, укрепленным на столбе.

— Если он шел этим путем, — рассуждал Спрингфилд, — у него был хороший обзор задней половины.

Прошло каких‑нибудь пять дней трагедии, а участок Лидсов уже начал приобретать заброшенный вид. Трава на лужайке росла неровно, поверх нее тянулись к солнцу стрелки дикого лука. На земле валялись сухие ветки. Грэхему захотелось наклониться и поднять их. По застекленной веранде скользили удлиненные тени деревьев. Стоя сейчас вместе со Спрингфилдом в переулке, Грэхем вспоминал, как накануне заглядывал в окно веранды, как вскрывал кухонную дверь. Тогда он хорошо представлял себе картину вторжения преступника в дом. Теперь же, при ярком солнечном свете, он, как ни странно, не мог ее воссоздать.

Ветер покачивал детские качели во дворе.

— А вот, кажется, и тот, кто нам нужен, собственной персоной, — сказал Спрингфилд.

Эйч Джи Парсонс с раннего утра был на ногах. Он вскапывал клумбу в дальнем конце своего двора. Спрингфилд и Грэхем приблизились к калитке Парсонса и остановились перед мусорными контейнерами, крышки которых были прикованы к ограде цепями.

Спрингфилд рулеткой замерил высоту счетчика над землей.

Он располагал подробными данными обо всех соседях Лидсов. О Парсонсе известно, что он уволился с последнего места работы — почтового отделения — по настоянию своего начальства, отмечавшего прогрессирующую рассеянность Парсонса. Не гнушался Спрингфилд и местными сплетнями. Как говорили соседи, жена Парсонса теперь старалась как можно дольше гостить у своей сестры в Мэконе, а сын и вовсе перестал навещать отца.

— Мистер Парсонс! Мистер Парсонс! — окликнул его Спрингфилд.

Парсонс пристроил вилы у стены и направился к заборчику. Он был в сандалиях и белых носках, перепачканных грязью. Красное лицо его лоснилось от пота. «Атеросклероз», — подумал Спрингфилд.

— Да?

— Не могли бы вы уделить нам одну минуту, мистер Парсонс? Мы очень рассчитываем на вашу помощь, — обратился к нему Спрингфилд.

— Вы из компании электросетей?

Нет, я из управления полиции. Моя фамилия Спрингфилд.

Вот оно что. Насчет убийства, значит. Я уже говорил следователю, что в тот день мы с женой были в Мэконе.

— Знаю, знаю, мистер Парсонс. Мы хотим поговорить о вашем счетчике. Скажите только…

— Если это наш контролер наплел вам обо мне, то имейте в виду, что он сам…

— Нет, нет, мистер Парсонс, речь вовсе не об этом. Просто на прошлой неделе вы заметили, как незнакомый человек проверяет показания вашего счетчика.

— Ничего такого я не замечал.

— Подумайте как следует. Насколько нам известно, это вы сказали Льюису, что кто‑то работает на его участке.

— Мало ли что я говорил? Давно нужно было присмотреться, как он работает. Я‑то слежу за ним и напишу все как есть в Комиссию по работе коммунальной службы.

— Разумеется, сэр, я не сомневаюсь, что ваша информация окажется для них полезной. Так что за человека вы видели возле своего счетчика?

— Я не могу утверждать, что это был незнакомый человек. Это был служащий электросетей.

— Почему вы так думаете?

— Он был похож на контролера.

— Как он был одет?

— Как все: кепка, коричневый комбинезон.

— Вы разглядели его лицо?

— Нет. Я как раз выглянул в окно кухни и увидел его. Хотел перекинуться с ним парой слов, но пока надевал халат, он ушел.

— Он подъехал на машине?

— Машины поблизости я не видел. А в чем дело? Чего вы добиваетесь?

— Мы ведем проверку всех без исключения лиц, появлявшихся в этом районе на прошлой неделе. Это очень важно, мистер Парсонс, постарайтесь вспомнить получше.

— Вы еще никого не поймали?

— Пока нет.

— Вчера я наблюдал за нашей улицей, и вот результат: ни одной полицейской машины за четверть часа. То, что случилось с Лидсами, просто какой‑то кошмар. Моя жена была потрясена. Интересно, кто теперь захочет купить их дом? Я видел, тут уже какие‑то черномазые крутились, вроде как приценивались. А ведь мне приходилось не раз беседовать с Лидсом по поводу поведения его детей, хотя вообще‑то они были неплохие ребята. А еще я советовал ему, как привести в порядок лужайку, но он и пальцем не пошевелил. Между прочим, Министерство сельского хозяйства рассылает землевладельцам ценнейшие материалы по борьбе с сорняками. Кончилось тем, что я просто стал подкладывать эти брошюры ему в почтовый ящик. Откровенно говоря, когда он косил свою лужайку, мы просто задыхались от запаха дикого лука.

— Мистер Парсонс, скажите, пожалуйста, точнее, когда именно вы видели этого человека в переулке? — спросил Спрингфилд.

— Не помню. Надо подумать.

— Ну, хотя бы в какое время суток? Утром, днем, вечером?

— Как называется время суток, я без ваших подсказок знаю. Ближе к вечеру, наверно.

Спрингфилд почесал затылок.

— Извините, мистер Парсонс, но мне все‑таки необходимо уточнить время. Не могли бы мы пройти к вам на кухню, чтобы вы могли нам показать, откуда вы увидели этого контролера?

— Сначала вы оба предъявите ваши документы.

В доме стояла гробовая тишина. Воздух и тот казался каким‑то свинцовым. Стерильная чистота, казарменный порядок, за который, словно за соломинку, цепляется пожилая пара, ощущая, как безвозвратно уходит жизнь.

Грэхем пожалел, что не остался во дворе. Он мог бы не глядя сказать, как сложено в ящиках буфета начищенное столовое серебро.

«Хватить хандрить! Давай раскручивать старую развалину».

Прямо над кухонной раковиной было окно, из которого хорошо просматривался весь двор.

— Вот отсюда я его заметил. Вас это устроит? — съязвил Парсонс. — Отсюда все видно. Хотя говорить я с ним не говорил, и как он выглядит, не помню. Если это все, то с вашего позволения, я займусь своими делами. Я очень занят.

Грэхем произнес первую за все это время фразу:

— Вы сказали, что пошли одеваться, а когда открыли дверь на улицу, его уже не было. Значит, вы не были одеты?

— Ну да.

— И это среди дня? Может быть, вы чувствовали себя неважно, мистер Парсонс?

— То, что я делаю у себя дома, вас не касается. Могу хоть в кимоно ходить, если захочу. А вот почему вы вместо того, чтобы ловить преступника, торчите здесь, еще вопрос. Может, потому, что в доме не такое пекло, как на улице?

— Как я понял, вы не работаете, мистер Парсонс, и, думаю, для вас не имеет особого значения, как и когда вы одеваетесь дома. Бывает, вы по целым дням не одеваетесь, правильно?

На висках у Парсонса набухли жилы.

— Если я сейчас и не работаю, так это вовсе не значит, что я целыми днями бездельничаю и хожу неряхой. Просто мне стало жарко, и я зашел домой принять душ. В тот день я вкалывал, будь здоров. Занимался мульчированием и к полудню уже закончил свою дневную норму, а это, уверяю вас, куда побольше, чем вы оба сделаете за сегодняшний день.

— Простите, чем вы занимались?

— Мульчированием.

— И когда вы это делали?

— В пятницу. Как раз в прошлую пятницу утром мне привезли большую машину навоза, и к обеду я его уже весь разбросал. Можете поинтересоваться в Центре садоводства, сколько навоза они присылали.

— Итак, вам стало жарко, вы пришли домой и приняли душ. Что вы делали на кухне?

— Готовил себе чай со льдом.

— Достали из морозильника лед? Но холодильник‑то у вас стоит вон там, далеко от окна.

Парсонс перевел растерянный и смущенный взгляд с окна на холодильник. Глаза его казались пустыми, как у рыбы, пролежавшей весь день на рыночном прилавке. Внезапно он просиял и подошел к шкафчику возле раковины.

— Здесь я стоял, когда увидел его. Доставал сахар. Вот так. Больше мне нечего добавить. Теперь, если вы закончили шпионить…

— Думаю, он видел Хойта Льюиса, — с отсутствующим видом заметил Грэхем.

— Скорее всего, — поддержал его Спрингфилд.

На глазах Парсонса навернулись слезы.

— Нет! Говорю вам: это мог быть кто угодно, только не Льюис.

— А откуда вы знаете? Может, это был он, а вам черт знает что примерещилось.

— Льюис черный, как негр. Волосы у него вечно сальные и с проседью, а баки, как у дятла.

Парсонс говорил с надрывом — вот‑вот перейдет на крик. Он тараторил с такой скоростью, что его становилось все трудней понимать.

— Нет, нет и еще раз нет! Я уверен на сто процентов, это не Льюис. Тот человек был незагорелый, и волосы у него светлые. Когда он наклонился, чтобы записать показания счетчика, я заметил полоску волос под шляпой. У него такая аккуратная стрижка.

Спрингфилд спокойно выслушал эту возмущенную тираду и постарался, чтобы в его голосе все еще звучали нотки сомнения:

— А лицо не помните?

— Не помню. Может, он с усами.

— Как у Льюиса?

— У Льюиса нет усов.

— Да?

А счетчик был по его росту или ему приходилось смотреть вверх?

— Мне кажется, счетчик был на уровне его лица.

— Вы узнали бы его?

— Сомневаюсь.

— Сколько ему лет?

— Не старый, это уж точно.

— А вы не заметили, собака Лидсов не крутилась поблизости от него?

— Нет.

— Знаете, мистер Парсонс, признаюсь, я был не прав, — заявил Спрингфилд. — Вы нам действительно очень помогли. Если вы не возражаете, мы пришлем к вам своего художника. Он просто посидит у вас тут на кухне, посмотрит, а вы расскажете ему все, что помните об этом человеке. Конечно, это был не Льюис.

— Не хватало еще, чтобы моя фамилия попала в газеты.

— Об этом не беспокойтесь.

Парсонс проводил их к выходу.

На прощанье Спрингфилд сказал:

— Та огромная работа, которую вы проделали на своем участке, мистер Парсонс, выше всяких похвал. Полагаю, вы заслужили приз на конкурсе садоводов.

Парсонс промолчал. Его красное лицо сохраняло напряженное выражение, глаза слезились. Он стоял на пороге в шортах и сандалиях, не сводя с полицейских тяжелого взгляда. Когда они скрылись из виду, он схватился за вилы и яростно вонзил их в землю, не обращая внимания на сломанные цветы.

Спрингфилд включил радиосвязь. Ему доложили, что, как выяснилось, ни одна из городских служб не посылала своих людей к дому Лидсов накануне убийства. Спрингфилд пересказал словесный портрет, сделанный Парсонсом, и распорядился прислать художника.

— Скажите ему, пусть сначала набросает вид из окна, чтобы свидетель расслабился, а потом переходит к портрету.

Плавно вписывая свой длинный «форд» в поток утреннего транспорта, начальник полицейского управления пояснил Грэхему:

— Наш художник терпеть не может работать на дому. Он обожает, когда секретари видят, как напряженно он творит за своим рабочим столом, а свидетель мнется с ноги на ногу и заглядывает ему через плечо. Но, к сожалению, полицейский участок не самое подходящее место для допроса свидетеля, которого никак нельзя спугнуть. Когда у нас будет портрет предполагаемого преступника, мы еще раз обойдем район уже с этим рисунком.

Мне кажется, мы ухватились за ниточку, Уилл, — продолжал Спрингфилд, — пусть тоненькую, но это уже кое‑что. Стоило слегка нажать на старика, и он раскололся. Нужно срочно запустить эту информацию в работу.

— Если человек в переулке — тот, кого мы ищем, то этой информации просто нет цены, — ответил Грэхем. Он чувствовал, что его вконец одолела депрессия.

— Правильно. Значит, он идет на дело по какому‑то заранее составленному плану, а не просто туда, куда его хрен торчит. Накануне убийства он провел в нашем городе по крайней мере день и ночь, то есть он намечает все за день или за два. Прокручивает в башке свою идею. Знать бы только, что это за идея. Сначала он проводит разведку, потом убивает собаку или кошку и только после этого нападает на людей. — Спрингфилд помолчал. — Что у него там, черт подери, в башке заложено? По‑моему, тут начинается твоя область.

— Если тут вообще что‑то можно понять, то это моя сфера.

— Я знаю, что ты имел дело с подобными преступлениями, и заметил, что тебе было не слишком приятно, когда я вчера спросил о Лекторе. Но ты пойми, я не из любопытства интересуюсь — мне самому понять нужно.

— Спрашивайте.

— На счету доктора Лектера девять убитых, правильно?

— Это то, что мы знаем. Еще две жертвы остались живы.

— Что с ними?

— Один пострадавший до сих пор подключен к аппарату искусственного дыхания в балтиморской больнице, другой лечится в частной психиатрической клинике в Денвере.

— Что двигало Лектором и провоцировало агрессию?

Грэхем смотрел сквозь стекло на нескончаемый поток пешеходов. Он ответил четко, бесстрастно, словно диктовал служебную записку:

— Он убивает прежде всего потому, что это ему нравится. До сих пор нравится. Доктор Лектор не сумасшедший в привычном смысле. Он совершает чудовищные, немыслимые вещи, от которых получает удовольствие. Но во всех остальных отношениях его мозг функционирует абсолютно нормально, если он сам того хочет.

— Как называется подобная аномалия в психологии?

— Существует такой термин — «социопат». Его применяют в данном случае лишь потому, что иначе вообще неясно, как называть доктора Лектера. Он обнаруживает ряд симптомов, характерных для социопатов: у него начисто отсутствует чувство вины, угрызения совести. К тому же в детстве он имел один из основных угрожающих признаков: садизм по отношению к животным.

Спрингфилд что‑то пробормотал.

— Но в то же время некоторые другие характеристики социопата к нему неприменимы.

Его никак не назовешь человеком без определенных занятий. Не было у него до этого и неприятностей с законом. Большинство социопатов являются деклассированными элементами, проявляют болезненную мелочность, эгоизм в быту, что к нему также не относится. У социопатов обычно снижен эмоциональный фон, у него — нет. Электроэнцефалограммы показывают отклонение отдельных кривых от нормы, но по ним тоже нельзя составить конкретное заключение.

— А ты сам как бы его назвал?

Грэхем заколебался.

— Как бы ты назвал его сам?

— Однозначно. Чудовище. Это вроде одного из тех жалких уродливых существ, что Природа время от времени производит на свет по ошибке. «Врачи искусственно поддерживают в них жизнь, их кормят, согревают, но стоит отключить аппарат, и монстр погибает. У Лектера уродливые мозги, хотя внешне он выглядит вполне нормально.

— У меня в Совете начальников управлений есть приятели из Балтимора. Когда я спросил их, как тебе удалось зацепить Лектера, они не смогли мне объяснить. Скажи, как это получилось? С чего все началось?

— С чистой случайности, — ответил Грэхем. — Шестая жертва была зверски убита в собственной столярной мастерской среди всяческого инструмента и охотничьих принадлежностей. Труп был обнаружен привязанным к доске, куда вешают инструменты. На нем живого места не было. Все тело исколото, изрезано, изодрано в клочья. Да еще утыкано стрелами. Общая картина ранений вроде бы что‑то мне напоминала, но так смутно, что я перестал и думать об этом.

— И тебе пришлось ждать до следующего убийства?

— Да. Лектер тогда вдруг стал пороть горячку: совершил за девять дней три убийства. Но при осмотре той жертвы со множественными ранениями, шестой по счету, выяснилось, что на теле имеются старые шрамы. В местной больнице нам сообщили, что лет пять назад этот человек действительно лечился у них в результате травмы, полученной на охоте: он упал с дерева и распорол стрелой голень. В больнице им занимался специалист‑хирург, но вначале пострадавший обратился в городской травмпункт, где как раз дежурил доктор Лектер. Это я выяснил по журналу приема больных. Я понимал, что с тех пор утекло много воды, но решил все‑таки повидать Лектера. Кто его знает, может и запомнилась ему чем‑то необычным та рана. В общем, пошел я к нему. У нас на тот момент ситуация была аховая: ухватиться не за что, блуждаем в потемках.

Лектер за эти пять лет специализировался в психиатрии. Завел себе шикарный приемный кабинет, обставленный антиквариатом. Ничего особенного он не вспомнил, только то, что пациент получил травму на охоте, и приятель, вместе с которым он охотился, привез его к врачу. Все было именно так.

Но что‑то меня настораживало. Я никак не мог понять, что. То ли в его словах, то ли в самом кабинете. Посоветовался с Крофордом.

Мы подняли картотеку полиции, о Лектере ни одного упоминания. В идеале, конечно, мне бы следовало порыться у него в кабинете, но ордер на обыск получить не удалось — оснований не было. Ничего мне не оставалось, как явиться к нему снова.

Помню, было воскресенье. Он вел прием по воскресеньям. Народу почти никого. Он меня тут же пригласил. Разговариваем, он вежливо поддерживает беседу, всем своим видом показывая, что рад бы помочь, да нечем. А над столом у него полка со старыми книгами по медицине. Я случайно пробежал взглядом по корешкам. И понял, что это он.

Может, лицо у меня изменилось, когда я перевел взгляд на него — не знаю. Тогда только одно имело значение: я знал правду, и он тут же сообразил, что мне все известно. Но я не мог быть уверен на сто процентов. Хотелось привести мысли в порядок, все обдумать как следует. Я пробормотал извинение и вышел в коридор. Там был телефон‑автомат. Я опасался спугнуть его, пока не прибудет подкрепление. Связался с дежурным по управлению, но сказать главного не успел: Лектер босиком бесшумно подобрался ко мне сзади. Помню, я почувствовал рядом его дыхание и… все. Остальное было потом.

— Но как же ты догадался?

— На самом деле я это понял только провалявшись неделю в госпитале. В старых учебниках медицины была такая картинка: — «Классификация ран на теле», — иллюстрировавшая многообразие ранений на одной человеческой фигуре. Я помню ее с тех пор, как слушал курс патологии в университете Джорджа Вашингтона.

Учебники с таблицей классификации ран стояли и на полке у Лектера. Положение шестой жертвы и характер ранений в точности соответствовали этой иллюстрации.

— «Классификация ран», говоришь? Неужели только это?

— Только это. Совпадение, что я увидел учебник. Везение.

— Просто не верится.

— Не верите, так и не спрашивайте.

— Чудеса, да и только.

— Простите, я не хотел вас обидеть. Но именно так все и было.

— Ладно, — сказал Спрингфилд. — Спасибо, что рассказал. Мне нужно знать такие вещи.



Показания Парсонса, а также информация о кошке и собаке вероятно проливали свет на то, как работал убийца: наблюдает за домом под видом контролера счетчиков и прежде, чем расправиться со всей семьей, старается изувечить или убить домашнего любимца — кошку или собаку.

Полиция тут же оказалась перед дилеммой: делать эту информацию достоянием гласности» или нет. Если население будет предупреждено, вполне возможно, очередное убийство удастся предотвратить. Однако нельзя забывать, что информация может дойти до преступника, и тогда он изменит тактику.

В конце концов было решено, что пока информация не подтвердится окончательно, она должна ограничиться документами для служебного пользования, а также секретными циркулярами ветеринарам и обществам защиты животных с просьбой немедленно сообщать о случаях насильственной смерти животных. Это означало, что рядовые жители остаются в неведении относительно грозящей им опасности. Что касалось моральной стороны дела, многие сотрудники полиции понимали, что в данном случае они оказались не на высоте. Доктор Алан Блум из Чикаго, к которому обратились за консультацией специалисты управления города Атланты, тоже опасался, что преступник, прочитав соответствующую информацию в газетах, изменит свои приемы. По мнению доктора Блума, убийца, несмотря на риск быть разоблаченным, не сможет прекратить уничтожать домашних животных.

В то же время доктор Блум предупредил полицию, что ни в коем случае нельзя полагать, будто следующие двадцать пять дней до наступления очередного полнолуния преступник будет бездействовать.

Утром тридцать первого июля, спустя три часа после того, как были получены показания Парсонса, следователи из Бирмингема и Атланты, проведя совещание по телефону, в котором участвовал Крофорд из Вашингтона, пришли к единому решению: в течение ближайших трех дней во все ветеринарные лечебницы региона будут разосланы секретные письма, полицейские обойдут окрестности мест преступления, имея в руках портрет, сделанный художником со слов Парсонса, и лишь по истечении указанного срока информация поступит в газеты.

За эти три дня Грэхем вместе с детективами Атланты обошел каждый дом вблизи жилья Лидсов. На рисунке, который показывали жителям, черты лица были обозначены нечетко, но полиция не теряла надежды обнаружить свидетелей, способных уточнить портрет. Рисунок, который Грэхем не выпускал из рук, протерся на сгибах. Люди встречали полицию неприветливо, часто и вовсе отказывались открывать двери.

По ночам Грэхем подолгу лежал без сна, изнывая от жары, и думал, думал… Он пытался довести себя до состояния такого возбуждения, за которым, как он знал по опыту, следует внезапное озарение, но, увы, безрезультатно.

Тем временем напряжение в городе росло. В Атланте были зафиксированы четыре случайных ранения, одно со смертельным исходом — люди стреляли в членов собственной семьи, поздно возвращавшихся домой. Страх распространялся по городу быстрее вирусной эпидемии.

К концу третьего дня из Вашингтона вернулся Крофорд. Он зашел к Грэхему, когда тот стягивал с ног влажные от пота носки.

— Уработался?

— Возьми завтра портрет и сам обойди квартал.

— Завтра это будет уже неактуально. Смотри вечерние новости. Информация пройдет по телевидению. Ты что, весь день провел на ногах?

— По этим задворкам никакая машина не пройдет.

— Так я и предполагал, что из этого опроса толку будет кот наплакал, — заметил Крофорд.

— А ты думал, я тут чудеса сотворю?

— Лично я рассчитывал на то, что ты сделаешь все, что можешь. — Крофорд поднялся, собираясь уйти. — Между прочим, ничего плохого в том, что занимаешь себя какой‑нибудь дурацкой механической работой, нет. Я втягиваюсь в работу, как в наркотик, особенно с тех пор, как бросил пить. Думаю, тебе подобное занятие тоже не противопоказано.

Грэхем с досадой был вынужден признать, что его приятель прав. По своей природе Грэхем относился к тому типу людей, которые любят все откладывать на потом. Он знал за собой эту черту. В молодости, еще будучи студентом, умел компенсировать этот недостаток тем, что очень быстро справлялся с делом, за которое брался после долгой подготовки. Но из студенческого возраста он уже давно вышел.

Сейчас, например, он все чаще вспоминал об одном деле, с которым долго откладывал. Да, можно потянуть еще, и тогда придется сделать это в последние оставшиеся до полнолуния дни.

Никуда не денешься. А можно решиться на это сейчас — глядишь, что‑нибудь полезное и выйдет.

Он должен выяснить мнение еще одного человека. Мнение весьма неординарное, которое неизбежно ввергнет его в то давно забытое состояние души и ума, от которого он отвык за эти спокойные годы жизни на отмели Сахарная Голова.

«За» и «против» этого шага, сцепившись между собой, скрежетали, точно вагонетка аттракциона, натужно ползущая вверх, чтобы потом обрушиться с высоты. За миг до падения в головокружительную пропасть Грэхем непроизвольно схватился за живот и у него вырвалось:

— Ты должен встретиться с Лектором.


Глава 7


Доктор Фредерик Чилтон, начальник тюремного госпиталя для душевнобольных, вышел из‑за стола, протягивая руку Уиллу Грэхему.

— Мне по поводу вас звонил доктор Блум, мистер Грэхем. Или правильнее обращаться к вам доктор Грэхем?

— Нет, я не врач.

— Очень было приятно побеседовать с доктором Блумом. Мы с ним не первый год знаем друг друга. Садитесь сюда, пожалуйста.

— У нас высоко оценивают вашу благодарную деятельность, доктор Чилтон.

— Откровенно говоря, иной раз мне кажется, что я больше напоминаю личного секретаря Лектера, нежели человека, который несет ответственность за заключенного Лектера. Вы бы видели, какую почту он получает. Среди определенного круга ученых стало высшим шиком находиться с ним в переписке. Не поверите: своими глазами видел на факультетах психологии университетов собственноручные письма Лектера, оправленные в рамку, словно ценнейшие экспонаты. Одно время каждый диссертант‑психолог считал своим долгом упомянуть о своей беседе с Лектером. Впрочем, с доктором Блумом, ну и с вами, конечно, мне всегда приятно работать.

— Я должен поговорить с доктором Лектором как можно в более конфиденциальной обстановке. Вероятно, придется наведаться к нему еще раз, но не исключено, что я ограничусь телефонным звонком.

Чилтон кивнул.

— Начнем с главного. Доктор Лектор не покинет своей камеры. Это единственное место, где с него снимают смирительную рубашку.

Стена камеры, выходящая в коридор, представляет собой двойной барьер. Вам поставят стул в коридоре. Если хотите, можем поставить ширмы.

Убедительно прошу вас, кроме бумаги, на которой ни в коем случае не должно быть скрепок, не передавать ему никаких предметов. Никаких ручек, карандашей, ластиков. У него есть мягкие фломастеры.

— Я должен буду показать ему кое‑какие материалы, чтобы разговорить его, — сказал Грэхем.

— Показывайте все, что хотите, только на мягкой бумаге. Документы просовывайте в отверстие на подносе для еды. Не пытайтесь ничего передавать ему через барьер и не вздумайте у него ничего брать. Бумаги пусть возвращает на том же подносе. Я категорически настаиваю на выполнении вами этих правил. Доктор Блум и мистер Крофорд заверили меня, что вы готовы выполнять все ваши требования.

Грэхем поднялся.

— Обещаю вам.

— Понимаю, вам не терпится скорее приступить к делу, но все же позволю себе задержать вас еще на несколько минут. То, что я расскажу вам, должно вас заинтересовать. Уж кого‑кого, а вас предупреждать о коварстве Лектера было бы по меньшей мере странно. Но все равно не забывайте, он способен провести любого. Весь первый год здесь он вел себя безупречно, всячески подчеркивал свою готовность сотрудничать с нами. Создавалась иллюзия, что наши методы психологической коррекции дают результаты. В результате чего — здесь тогда был другой администратор — меры предосторожности несколько ослабили.

Восьмого июля семьдесят шестого года, в середине дня, Лектер пожаловался на боль в грудной клетке. В смотровом кабинете ему сделали кардиограмму, а для этого пришлось снять с него смирительную рубашку. Один охранник вышел покурить в коридор, другой на несколько секунд отвернулся. Слава Богу, дежурная сестра оказалась физически сильной, к тому же обладала отличной реакцией, благодаря чему ей удалось сохранить один глаз. Взгляните, любопытнейшая штука. — Чилтон достал из письменного стола ленту электрокардиограммы и разложил ее перед Грэхемом. Указательный палец Чилтона заскользил по зазубренной линии. — Обратите внимание на этот участок кривой: наш пациент лежит на кушетке в состоянии полного расслабления. Пульс семьдесят два. И вот, пожалуйста, те же самые показатели, но здесь он уже хватает сестру за волосы и рывком притягивает к себе. Следующий участок не многим отличается от предыдущего, а ведь тут на него бросился охранник. Впрочем, Лектер даже не стал сопротивляться, хотя охранник постарался и вывихнул ему плечо. Обратите внимание, пульс не поднимается выше восьмидесяти пяти ударов в минуту. Даже когда Лектер вырывает у нее язык, его пульс почти не учащается.

Лицо Грэхема сохранило отсутствующее выражение. Чилтон откинулся в кресле, упершись подбородком в ладони. Руки у него были суховатые и безукоризненно чистые.

— Признаюсь, когда к нам доставили Ганнибала Лектера, у многих появилась такая мыслишка, что вот, мол, наконец есть возможность изучить психологию социопата в чистом виде. Подобные типы редко попадают в руки правосудия живыми.

Да и в остальном Лектер просто находка: все понимает, схватывает на лету, к тому же имеет не просто медицинское образование, а еще и специальную подготовку в области психологии. Он же одновременно и маньяк‑убийца. Лектер демонстрировал согласие идти на контакт с нами. Тогда мы думали, что, наблюдая его, сможем заглянуть в неведомые глубины личности социопата. Ну, в общем, переплюнем Бомонта, изучившего пищеварительные процессы сквозь отверстие в желудке Сент‑Мартина5. Но, как показала жизнь, мы и теперь ни на шаг не приблизились к постижению его природы. Вы не имели случая беседовать с ним подолгу?

— Нет. Я видел его только… Это не имеет значения. В основном я встречался с ним в суде. Доктор Блум показывал мне его статьи в журналах.

— А он вас хорошо знает. И много о вас думает.

— Вам удалось это установить на психоаналитических сеансах?

— Да. Я провел с ним двенадцать сеансов. Проникнуть в его душу невозможно.

Для человека с его изощренным умом наши тесты — детская игрушка. Точно таким же образом с ним потерпели фиаско Эдварде, Фабрэ и сам доктор Блум. Лектер остался загадкой и для них. Никогда не поймешь, то ли он говорит все, что думает, то ли что‑то скрывает, но что именно — никто не знает. Уже находясь под арестом, он написал несколько блестящих статей в «Американский психиатрический журнал» и «Дженерал Архиве». Но вот что интересно, в них затрагиваются только проблемы, не имеющие к нему ни малейшего отношения. Мне кажется, этому есть объяснение: Лектер засекречивает доступ к своему «я» из элементарного страха оказаться забытым всеми, едва он перестанет быть загадкой для специалистов.

Чилтон помолчал, краем глаза наблюдая за своим гостем, — прием, отработанный на пациентах и доведенный до совершенства. Он полагал, что его интерес остается незамеченным Грэхемом.

— По общему мнению, только одному человеку удалось раскусить Лектора, и этот человек — вы, мистер Грэхем, — продолжал Чилтон. — Вы могли бы сказать о нем что‑нибудь определенное?

— Нет.

— Многих наших сотрудников интересует следующее: когда вы, мистер Грэхем, расследовали зверства, совершенные Лектором, знакомились с его, так сказать, стилем, удалось ли вам воссоздать его фантазии? И не это ли помогло вам его вычислить?

Грэхем не ответил.

— У нас катастрофически не хватает материалов по случаям такого рода. Кроме единственной статьи в «Журнале психопатологии», пожалуй, больше ничего и нет. Не могли бы вы сделать небольшое сообщение для наших сотрудников? Нет, нет, не в этот раз, конечно, я понимаю. Доктор Блум предупредил меня, что сейчас вас нельзя отвлекать от дела. А что если в следующий ваш приезд?

Встречаться с откровенной неприязнью собеседника доктору Чилтону было не впервой. И наверное, не в последний раз.

Грэхем поднялся.

— Благодарю вас, доктор. Мне нужен Лектер.



За ним закрылась тяжелая бронированная дверь отделения для особо опасных преступников. Громыхнул засов.

Грэхем знал, что по утрам Лектер спит допоздна. Он бросил взгляд в глубь коридора. С того места, где он стоял, разобрать, что происходит в камере Лектора, было невозможно. Он лишь видел, что камера едва освещена.

Грэхему хотелось застать Лектора спящим. Он постоял некоторое время, пытаясь собраться с духом. Если ему передастся хотя бы частица безумия этого человека, он ухватится за нее, как за спасительную соломинку.

Чтобы Лектер не услышал его шагов, он пошел вслед за дежурным, катившим тележку с бельем. К доктору Лектеру нужен особый подход.

Дойдя до середины коридора, Грэхем остановился. Стена из стальных прутьев отделяла камеру от коридора. Позади решетки на расстоянии вытянутое руки от нее все пространство от пола до потолка занимала прочная капроновая сетка, сквозь которую Грэхем видел привинченные к полу столик и стул. Стол завален письмами и книгами в мягких обложках. Подойдя ближе, Грэхем взялся за металлические прутья.

Доктор Ганнибал Лектер спал на койке. Его голова покоилась на высоко приподнятой подушке. Открытый «Le Grand Dictionnaire de Cuisine»6 Александра Дюма лежал у него на груди.

Не прошло и пяти секунд с того момента, когда Грэхем остановился перед камерой, как Лектер открыл глаза и произнес:

— Опять этот мерзкий лосьон, которым вы пользовались в день нашей встречи в суде.

— Мне продолжают дарить его на Рождество.

Свет ночника отражался в темных глазах Лектера брызгами запекшейся крови. Грэхем ощутил, как волосы шевелятся у него на затылке и сделал непроизвольное движение рукой, словно приглаживая их.

— Ах, Рождество, — заметил Лектор. — Вы получили свою открытку?

— Получил. Спасибо.

Рождественское поздравление доктора Лектера Грэхему переслали из лаборатории ФБР в Вашингтоне. Он унес открытку во двор, сжег ее там и долго отмывал руки, прежде чем прикоснуться к Молли.

Лектер поднялся и подошел к столу. Небольшого роста, очень аккуратный, подтянутый на вид мужчина.

— Что же вы не садитесь, Уилл? Где‑то в том конце коридора должны быть складные стулья. По крайней мере их оттуда приносят.

— Сейчас мне его поставят.

Лектер не садился, пока Грэхем не опустился на свой стул напротив его камеры.

— Как поживает офицер Стюарт? — осведомился Лектер.

— Прекрасно.

Офицер Стюарт уволился из полиции после решения суда по делу Лектера и теперь работал администратором в мотеле. Этого Грэхем говорить не стал, не без основания полагая, что Стюарта навряд ли обрадует открытка от Лектера.

— Жаль, что ему не удалось разрешить свои эмоциональные проблемы, — посетовал Лектер. — Очень способный молодой офицер. А у вас бывают проблемы, Уилл?

— Нет.

— Так я и думал.

Взгляд Лектера буравил Грэхема, проникал ему в мозг и шевелился там назойливой мухой.

— Я рад, что вы пришли. Сколько времени уже пролетело? Три года? Меня навещают одни профессионалы. Примитивные врачи‑психиатры и так называемые доктора психологии из задрипанных колледжей. Еще бы, такая прекрасная возможность высасывать из пальца статью за статьей, чтобы удержаться в своих креслах.

— Доктор Блум показывал мне вашу статью в «Журнале клинической психиатрии».

— Ну и как?

— Очень интересно. Даже для непрофессионала.

— Значит, вы не относите себя к профессионалам? Занятно.

А то возле меня крутятся сплошные специалисты да эксперты, которые тянут деньги с правительства под всякие исследования. А вы вдруг заявляете, что вы непрофессионал. Ведь поймали‑то меня вы. Как вам это удалось, Уилл?

— Вы изучали материалы следствия. Там все написано.

— Я не про то. Вы сами‑то понимаете, как получилось, что вы вычислили меня, Уилл?

— Это есть в материалах следствия. Какой теперь смысл вспоминать об этом?

— Для меня нет смысла, Уилл.

— Мне нужна ваша помощь, доктор Лектер.

— Я так и знал.

— Речь идет об Атланте и Бирмингеме.

— Слушаю.

— Вы знаете, о чем я говорю? Читали об этом?

— Да, мне попадались сообщения в газетах. К сожалению, мне не позволяют делать вырезки. Ножницы не дают.

Иной раз вообще грозят отлучением от книг. Мне и самому не хочется проявлять слишком явный интерес к сообщениям на криминальные темы. — Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — Вы хотите установить, как он выбирает себе жертвы?

— Мне казалось, у вас могут оказаться на этот счет идеи.

— С какой стати я должен помогать вам?

Грэхем ожидал этого вопроса. Простая мысль, что это нужно для предотвращения новых убийств, не могла прийти Лектеру в голову.

— Вы могли бы получить многое из того, в чем нуждаетесь: исследовательские материалы, видеофильмы, наконец. Я поговорю с вашим начальством, — сказал Грэхем.

— Вы имеете в виду Чилтона? Уже познакомились с ним? Пренеприятнейший тип. А чего стоят его жалкие потуги немедленно выяснить всю вашу подноготную! Опыта и сноровки у него при этом не больше, чем у зеленого юнца, впервые раздевающего женщину.

За вами он тоже следил исподтишка, но вы‑то наверняка заметили эти его трюки. Представьте, он пытался испробовать на мне тест тематической апперцепции. На мне! Уселся напротив и ухмыляется как жирный чеширский кот. Результат предвкушает. Думает, сейчас он меня подловит на МФ—13. Ха! Простите, я совсем забыл, что вы не принадлежите к числу посвященных. Так называется карточка, на которой изображена женщина, лежащая в постели, а на переднем плане мужчина. Предполагалось, что я должен всячески избегать ассоциаций сексуального плана. Умора! Я, конечно, посмеялся, а он надулся, как индюк, и болтал потом, что я избежал обычной тюрьмы благодаря синдрому Ганзера. Ладно, не обращайте внимания на мою болтовню. Вам это, должно быть, неинтересно.

— Вы получите доступ к материалам видеотеки.

— Навряд ли вам удастся достать то, что мне нужно.

— Давайте попытаемся.

— Чтива у меня и без того предостаточно.

— Есть еще одна причина, по которой вам придется ознакомиться с материалами этого дела.

— Сообщите же ее, будьте так любезны.

— Разве вам не хотелось бы убедиться в том, что вы умнее преступника, которого мы разыскиваем?

— Если следовать вашей логике, то вы, очевидно, считаете, что ваши умственные способности превосходят мои, коль вы меня сюда засадили.

— Нет. Я знаю, что отнюдь не умнее вас.

— Как же вам удалось вычислить меня, Уилл?

— У вас оказались слабые стороны.

— Например?

— Одержимость. К тому же вы безумны.

— Как вы загорели, Уилл.

Грэхем не ответил.

— И до чего грубые у вас стали руки. Совсем не похожи на руки полицейского. И этот ужасающий лосьон! Такой мог выбрать только ребенок. Там еще кораблик на этикетке.

Доктор Лектер почти никогда не держал голову прямо. Задавая вопрос, он чуть склонял ее набок и ввинчивался любопытным взглядом вам прямо в лицо. Помолчав немного, он закончил:

— Не обольщайтесь. Вы не убедите меня, играя на моем интеллектуальном тщеславии.

— Я и не думаю убеждать вас. Ваше право отказаться. Сейчас к делу уже подключился доктор Блум, а лучше него…

— Материалы у вас с собой?

— Да?

— Фотографии?

— Да.

— Дайте я взгляну на них и тогда решу, соглашаться мне или нет.

— Так не пойдет.

— Вы часто видите сны, Уилл?

— До свидания, доктор Лектер.

— Вы еще не прибегли к последней угрозе — отобрать у меня книги.

Грэхем направился к выходу.

— Ладно, давайте сюда ваши материалы. Я скажу вам свое мнение.

Грэхем не без труда пропихнул сквозь отверстие папку с документами следствия, и так достаточно тощую. Лектер потянул на себя поднос с лежащей на нем папкой.

— Сверху краткая сводка. Можете начать с нее.

— Вы не станете возражать, если я побуду наедине с этим? Дайте мне хотя бы час.

Этот час Грэхем провел на потертом пластмассовом диванчике в довольно мрачном кафетерии. Дежурные надзиратели заходили сюда выпить кофе. Он не заговаривал с ними. Бездумно переводил взгляд с одного предмета на другой и был рад уже хотя бы тому, что они не расплываются у него перед глазами. Дважды за это время выходил в туалет. Он чувствовал себя так, словно из него высосали всю энергию.

Надзиратель снова проводил его в отделение для особо опасных преступников.

Лектер сидел за столом. Какие‑то мысли блуждали на его лице. Грэхем был уверен: большую часть времени он провел за разглядыванием фотографий.

— Этот парень очень стеснителен, Уилл. Мне бы хотелось встретиться с ним… Вы не подумали, что у него может быть физический недостаток? Реальный или воображаемый.

— Зеркала?

— Вот‑вот. Вы правильно заметили, что если бы ему просто были нужны осколки, он не стал бы крушить все зеркальные поверхности в доме. И загоняет он стекло в тела жертв не только для того, чтобы сильнее изувечить их. Он хочет видеть себя. Их глазами — миссис Джекоби и той, второй. Как ее?

— Миссис Лидс.

— Ага.

— Это интересно, — заметил Грэхем.

— Не притворяйтесь. Вам это неинтересно. Вы сами об этом думали.

— Подобные соображения у меня возникали.

— А пришли вы сюда затем только, чтобы полюбоваться на меня. Учуять старый след. Принюхайтесь лучше к себе. Зачем далеко ходить?

— Мне необходимо знать ваше мнение.

— У меня пока не сложилось ничего определенного.

— Хорошо. Тогда известите меня, как только у вас появится что‑нибудь конкретное.

— Можно мне оставить папку?

— Подумаю, — ответил Грэхем.

— Почему в ваших материалах нет описания садовых участков, дворов? На первый взгляд, ничего не забыто: есть и фотографии дома, и планы расположения комнат в доме, и подробнейшие чертежи комнаты, где совершено убийство, а сам дом у вас, будто на пустом месте стоит. Какой там двор к примеру?

— Дворы большие, и в том, и в другом случае, позади домов обнесены оградой, вдоль которой растет кустарник. Почему вы спрашиваете?

— Потому, дорогой Уилл, что если наш странствующий пилигрим ощущает таинственную связь с луной, у него возникнет желание выйти из дома и посмотреть на небо. Причем сразу после убийства, пока кровь не просохла на руках. Вы видели кровь при свете луны, Уилл? Она кажется почти черной. А как она сверкает! Если при этом человек обнажен, ему следует заранее позаботиться о том, чтобы участок возле дома был надежно укрыт от посторонних взглядов. Иначе все дело может испортить какой‑нибудь не в меру любопытный сосед. Что скажете?

— Вы полагаете, изолированный двор это один из решающих факторов при выборе будущих жертв?

— Ну да. И, разумеется, вскоре ваши материалы обогатятся новыми случаями. Оставьте у меня эту папочку, Уилл. Я займусь ее изучением. Как появится свежая информация, не откажите в любезности ознакомить меня. Вы можете сразу позвонить. В те редкие случаи, когда звонит мой юрист, мне сюда приносят телефон. Раньше нас соединяли по селекторной связи, и, конечно, всем было интересно послушать, о чем я говорю. Вы оставите мне свой домашний телефон?

— Нет.

— И все‑таки, вы можете объяснить, как вы вычислили меня, Уилл?

— Всего хорошего, доктор Лектор. Позвонить мне можете по служебному телефону, он указан в деле.

Грэхем направился к двери.

— Вы сами‑то понимаете, как это у вас вышло?

Грэхем зашагал быстрее. Лектер его уже не видел. Последними словами Лектера, которые настигли Грэхема, когда за ним закрывалась тяжелая металлическая дверь, были:

— Вам удалось поймать меня только потому, что мы с вами похожи!

Внутри у Грэхема все онемело. Он не ощущал ничего, кроме желания продлить это благословенное оцепенение. Он шел, низко опустив голову и ни на кого не глядя. Кровь глухо стучала в висках. Еще немного — и он выйдет на свободу. Почему все здесь так гнетет его? Госпиталь даже не напоминает тюрьму. Обычное здание. Всего пять дверей отделяют Лектера от внешнего мира. Его не покидало дурацкое чувство, будто Лектер вышел на свободу вместе с ним.

Грэхем остановился у входа в госпиталь и огляделся, словно желая убедиться, что рядом на самом деле никого нет.

Фредди Лаундс, который уже не один час торчал в машине на противоположной стороне улицы, карауля Грэхема, отснял великолепный кадр: профиль детектива на фоне массивной двери с надписью «Тюремный госпиталь для душевнобольных».

Как выяснилось впоследствии, газета «Отечественные сплетни» напечатала лишь фрагмент снимка с профилем Грэхема и двумя словами «…Для душевнобольных».


Глава 8


После ухода Грэхема доктор Ганнибал Лектер, погасив свет, пролежал несколько часов.

Некоторое время он не думал ни о чем, воспринимая окружающее только наружными органами. Он чувствовал, как трется о щеку грубое полотно наволочки, как холодит заложенные за голову руки шершавая поверхность стены.

Еще немного — и он погрузился в безбрежный океан запахов, одни из которых проникали к нему извне, другие существовали в его воображении. Средство, которым чистили раковины и унитазы, отдавало хлоркой. Острый запах перца, доносившийся из коридора, смешивался с запахом провонявшей потом формы охранников. Грэхем не захотел давать ему свой домашний телефон… Лектера обдало волной горьковатых запахов — так пахнут свежескошенные луговые травы.

Он привстал. Этот сыщик мог бы вести себя и повежливее. От его мыслей исходил теплый запах металла, напоминающий об электрических часах.

Лектер моргнул несколько раз, его брови поползли вверх. Он включил свет и написал Чилтону записку с просьбой позволить ему поговорить по телефону с адвокатом.

Лектору по закону предоставлялось право беседовать со своим адвокатом без посторонних, и он этим правом не злоупотреблял. Аппарат приносили к нему в камеру.

И сейчас два охранника принесли телефон, размотали длинный шнур, тянувшийся от розетки на пульте дежурного. Пока один отпирал металлическую клетку, другой держал наготове баллон с парализующим газом.

— Отойдите назад, доктор Лектер, и повернитесь лицом к стене. И ни шагу, пока не услышите, как мы закрываем за собой дверь. Одно движение — и я даю струю газа вам в лицо.

— Да, да, я понимаю, — ответил Лектер. — Я вам очень благодарен за телефон.

Для того чтобы набрать номер, ему пришлось просунуть руку сквозь капроновую сеть. В справочном Чикаго он выяснил телефон факультета психологии Чикагского университета и рабочий телефон доктора Алана Блума. Сперва позвонил на факультет.

— Будьте добры доктора Алана Блума.

— Не знаю, здесь ли он сегодня. Сейчас попробую вас соединить.

— Одну минуточку. Извините меня, я знаю его секретаршу, но, стыдно признаться, вылетело из головы, как ее зовут.

— Линда Кинг. Соединяю.

— Спасибо.

Трубку подняли только после восьмого звонка.

— Кабинет Линды Кинг.

— Линда? Здравствуйте.

— По субботам ее не бывает.

Собственно говоря, он так и предполагал.

— У меня к вам огромнейшая просьба. Это говорит Боб Гриер из издательства «Блейн энд Эдварде паблишинг компэни». Дело в том, что доктор Блум просил меня переслать один экземпляр книги «Психиатрия и закон» Уиллу Грэхему, а Линда должна была сообщить мне домашний адрес и телефон мистера Грэхема. Но я не дождался звонка от нее.

— Я здесь не работаю. Линда будет в понедельник, так что, пожалуйста…

— Милая моя, вы уж меня простите, но я должен отправить бандероль сегодня экспресс‑почтой, иначе я просто горю. А беспокоить доктора Блума мне не хочется, тем более что Линда, которая забыла мне позвонить, окажется в неловком положении.

Адрес наверняка у нее на столе. Взгляните, пожалуйста. Я с удовольствием спляшу на вашей свадьбе, если вы мне поможете.

— Здесь ничего такого нет.

— Посмотрите в ее рабочих записях. Там просто не может не быть его. Продиктуйте мне этот чертов адрес, и я не стану больше занимать ваше время.

— Как, вы говорите, его зовут?

— Грэхем. Уилл Грэхем.

— Есть домашний телефон: 305 Джей Л 5 — 7002.

— Это прекрасно, но отослать книгу нужно на его домашний адрес.

— Домашнего адреса я не могу найти.

— А что у вас есть?

— Тут написано только: ФБР—10, Пенсильвания, Вашингтон, округ Колумбия. Ага, вот еще: а/я 3680, Маратон, Флорида.

— Вы просто ангел. Благодарю вас.

— Пожалуйста. Всего доброго.

Теперь Лектер почувствовал себя гораздо лучше. Хорошо бы удивить Грэхема неожиданным телефонным звонком, подумал он. А если тот не научится себя вести, есть прекрасный способ поставить его на место: послать ему с доставкой на дом бандероль с вложенным туда мешочком для колостомии7. Небольшой сувенир на память о прошлом.


Глава 9


В это время в семистах милях к юго‑западу оттуда Фрэнсис Долархайд стоял возле кассы кафетерия и ждал, пока принесут гамбургер. Кафетерий находился в кинофотолаборатории, Гейтвей, Сент‑Луис. Он скользнул безразличным взглядом по блюдам, выставленным на столике с подогревом и прикрытым прозрачной пленкой. Отпил глоток кофе из картонного стаканчика, который держал в руке.

В зал вошла молодая рыжеволосая женщина в белом халате. Она посмотрела на автомат со сладостями, заметила Долархайда и поджала губы. Помедлив, все же подошла к нему.

— Мистер Ди?

Долархайд обернулся. Выходя из затемненной лаборатории, он всегда надевал большие очки с красными стеклами. Взгляд женщины остановился на переносице очков.

— Давайте присядем на минутку. Я должна вам кое‑что сказать.

— В чем дело, Эйлин?

— Я очень сожалею, что все так случилось. Боб ужасно набрался и просто валял дурака. Он не хотел никого обидеть. Пожалуйста, присядем, очень прошу вас.

— М‑мм…

Долархайд избегал говорить такие слова, как «хорошо». У него были дефекты в речи, и звуки «ш» и «с» выходили шепеляво.

Они сели. Девушка нервно мяла в руках салфетку.

— Было так весело, и все были рады, что вы зашли, — сказала она. — Правда, правда, рады, хотя это и была такая неожиданность для нас. Но вы же знаете, что вытворяет Боб, как он может имитировать разные голоса. Ему бы на радио работать. В общем, он рассказывал анекдоты — бесподобно! — передразнивал знакомых. Лучше всего у него выходят всякие акценты, особенно негритянский. Ну и когда он изобразил… э… э… такую манеру речи, он не собирался насмехаться над вами. Он был до того пьян, что уже не соображал, кто там находится.

— Но они хохотали, а потом… потом нет.

Долархайд хотел сказать «перестали смеяться», но там были шипящие.

— Тогда‑то Боб и понял, что он перегнул палку.

— И тем не менее продолжал это делать.

— Да, знаю. — Она заставила себя перевести взгляд с измятой салфетки на его очки, как ни хотелось ей отвести глаза. — Я сама сказала ему, что это было неприлично, но он клянется, что сделал это не со зла. Он даже не сразу понял, что он натворил, а когда до него дошло, попытался обратить все в шутку. Вы сами видели, как он покраснел.

— Но он хотел… хотел, чтобы я подыграл ему, чтобы мы дуэтом…

— Потому он и вытащил вас в круг, хотел по‑дружески обнять вас. Он хотел, чтобы вы сами восприняли это как товарищескую шутку.

— Именно так я и понял, Эйлин.

— Он страшно переживает.

— Передайте ему, что я бы не хотел этого. Так и передайте. Тут, на работе, между нами все будет по‑прежнему. Да будь у меня такой талант, как у него, я бы только и делал, что шутил и пародировал коллег.

Долархайд старательно избегал слов с шипящими и свистящими.

— Неплохо было бы опять выпить, поговорить, и тогда он увидит, как я к нему…

— Хорошо, мистер Ди. Знаете, он очень ранимый человек, хоть и без конца шутит.

— Думаю, вы правы.

Последние слова Долархайда прозвучали неразборчиво. Сидя близко к собеседнику, он по привычке прижимал к носу указательный палец.

— Простите, что вы сказали?

— Вы для него, как ангел‑хранитель, Эйлин.

— Наверное, это так. Не думайте, будто он много пьет. Только по выходным. Вроде бы немного отойдет, расслабится, а тут обязательно позвонит его жена. Он строит всякие дурацкие рожи, если я с ней общаюсь, но я‑то вижу, что он переживает. Женщину не проведешь.

Она легонько похлопала Долархайда по руке, и несмотря на затемненные очки, заметила, как блеснули от этого прикосновения его глаза.

— Не обижайтесь, мистер Ди. Хорошо, что я поговорила с вами.

— Я тоже рад, Эйлин.

Он смотрел вслед удалявшейся девушке. С внутренней стороны на ее коленке заметил темный след от засоса. Он рассудил, и вполне резонно, что не слишком симпатичен Эйлин.

Найти человека, испытывающего к нему теплые чувства, очень и очень непросто.

В просторной, погруженной в прохладную темноту лаборатории пахло химикалиями. Фрэнсис Долархайд проверил концентрацию проявителя в бачке, через который ежечасно проходили сотни футов любительской пленки. Его главнейшей задачей было поддерживать оптимальную температуру состава и вовремя добавлять нужные компоненты, а затем, получив изображение хорошего качества, поместить пленку в сушильный шкаф. Помногу раз на день он приподнимал пленку за кончик и, держа ее над бачком, просматривал каждый кадр. В лаборатории стояла полная тишина. Долархайд приучил своих сотрудников молчать на рабочем месте, сам же изъяснялся с ними в основном при помощи жестов.

После окончания вечерней смены он ушел из лаборатории последним, задержавшись проявить, просушить и смонтировать собственную пленку.



Домой Долархайд добрался к десяти вечера. Он жил один в огромном доме, доставшемся ему в наследство от деда с бабкой. Дом стоял в конце покрытой гравием дорожки, которая пролегала через большой, запущенный яблоневый сад. Чтобы попасть домой из Сент‑Луиса, ему нужно было пересечь Миссури. Владелец сада переселился в другое место и давно не занимался им. Засохшие, скрюченные деревья темнели среди зеленеющей листвы. Сейчас, в конце июля, в саду стоял запах гниющих яблок. Днем там не давали проходу пчелы. Ближайшие дома находились в полумиле отсюда.

Возвращаясь, Долархайд первым делом совершал обход дома. Несколько лет назад к нему пытались забраться воры. Он включал свет, переходя из одной комнаты в другую. Случайный гость никогда не подумал бы, что Долархайд живет один. В гардеробе висела одежда стариков, на бабушкином туалетном столике лежали расчески с застрявшими в них пучками седых волос. На тумбочке возле кровати — бабушкина вставная челюсть в стаканчике, из которого давным‑давно испарилась вода. Бабушка умерла десять лет назад.

(Когда ее хоронили, распорядитель траурной церемонии попросил Долархайда принести искусственную челюсть старой леди. «Нет, закрывайте крышку», — ответил внук.) Убедившись, что в доме никого нет, Долархайд поднялся наверх, в ванную. Долго принимал душ, вымыл голову.

Облачившись в нейлоновое кимоно, очень мягкое на ощупь, он лег на узкую постель в комнате, которую занимал со времен детства. Фен, принадлежавший еще его бабушке, был снабжен прозрачным капюшоном. Он надел капюшон и, пока волосы сушились, полистал свежий иллюстрированный журнал.

Некоторые фотографии с особой изощренностью смаковали насилие и жестокость.

Он ощущал надвигающееся возбуждение. Повернув абажур ночника, направил свет на гравюру, висевшую перед ним. Это был Уильям Блейк — «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет».

Эта картина, когда он увидел ее впервые, потрясла его воображение. Никогда прежде не встречал он произведения, более полно воплощавшего его собственное понимание прекрасного. Ему стало казаться, что Блейк заглянул ему в душу и подсмотрел там своего Красного Дракона. Одно время его терзали подозрения, что его самые страстные, затаенные желания излучают свечение, которое может быть заметно в темной фотолаборатории. Он боялся, что лучистая энергия его мыслей может быть зафиксирована на пленках, которые он проявляет. Тогда он решил затыкать уши ватой, удерживая поток мыслей внутри, но сообразил, что вата легко воспламеняется и заменил ее крученой проволокой, какая используется для чистки кухонной утвари. Расцарапав в кровь ушные раковины, перешел на тонкие полоски мягкого асбеста, срезанного с гладильной доски. Он скатывал асбест в маленькие шарики, которые постоянно носил в ушах.

Долгое время Красный Дракон олицетворял для него все на свете. Кроме него в жизни Долархайда не было ничего. Теперь появилось кое‑что еще. Он почувствовал приближение эрекции.

Ему хотелось растянуть удовольствие, но сейчас он не мог ждать. Он плотно задернул шторы на окнах в гостиной нижнего этажа. Установил проектор, повесил экран. Когда‑то, несмотря на возражения бабушки, его дед водрузил в гостиной громоздкое кресло с откидной спинкой. Долархайд любил лежать в этом кресле, подлокотник которого он сейчас обернул полотенцем.

Свет погашен. Долархайд, разлегшийся в уютном кресле, вполне мог находиться не в собственной погруженной в полумрак гостиной, а в любой точке пространства и времени. Укрепленный на потолке светильник‑вертушка разбрасывал разноцветные радужные брызги, скользившие по полу, стенам, по телу Долархайда. Он представлял себя несущимся в кабине космического корабля по безмолвным просторам Вселенной. Закрыв глаза, с наслаждением ощущал, как движутся по его коже пятна света. Открывал глаза, и мелькающие блики казались ему далекими огнями экзотических городов, которые проплывают под ним. Или над ним. Верх и низ поменялись местами. Светильник, нагреваясь, крутился все быстрей, и вот уже целый рой ярких светлячков облепил человека в кресле, наполнил всю комнату. Метеоритный дождь пролился на стены. Сам Долархайд превратился в комету, мчавшуюся где‑нибудь в созвездии Рака.

Свет не падал только на белый квадрат экрана, притемненного картонным щитом. В будущем он позволит себе вначале покурить, чтобы добиться еще большей остроты ощущений, но сегодня в этом нет нужды.

Нажатием кнопки он включил проектор. Экран покрылся рябью. Первый кадр! Серый Скотти навострил уши и стремглав бросился к двери кухни, дрожа от нетерпения и виляя обрубком хвоста. Быстрая смена кадра. Скотти трусит вдоль тротуара. Повернул голову, угрожающе зарычал.

На кухне появляется нагруженная покупками миссис Лидс. С улыбкой поправляет волосы. Вслед за ней вбегают дети.

Опять смена кадра. Слабо освещенная спальня Долархайда. Он стоит перед гравюрой, обнаженный. Лицо скрыто массивными защитными очками наподобие тех, что надевают хоккеисты во время матча. Крупный план. Руки. Он мастурбирует.

Танцующим шагом приближается к объективу, изображение становится расплывчатым. Он протягивает руку, устанавливая фокус, и его лицо заполняет весь экран, по которому пробегает дрожь. Видимость внезапно улучшается, когда все полотнище занимает рот Долархайда, изуродованный заячьей губой. Оскал кривых зубов демонстрирует чрезмерно большой язык. Рот наплывает все ближе, ближе. Темнота.

Сложности со съемкой следующей части очевидны.

Смазанные очертания фигур прыгают, сливаясь в огромное пятно. Яркий свет заливает экран. В кадре — смятая постель. Корчится истекающий кровью Лидс. Миссис Лидс, прикрывая глаза руками, силится подняться, ноги ее запутались в простынях. Камера делает скачок в сторону. Экран подернулся рябью. Наконец изображение выровнялось. Миссис Лидс лежит навзничь, ее ночная сорочка пропиталась кровью. Лидс зажимает горло руками, взгляд обезумел от ужаса и боли, глаза выкатились из орбит. Пленка словно оборвалась, но не более чем на пять секунд. Дальше шла финальная сцена.

Камера установлена на подставке. Теперь они все мертвы. Аудитория заняла свои места. Двое детей усажены у стены, лицом к постели. Третий привалился к стене напротив, погасший взгляд устремлен прямо на объектив. Мистер и миссис Лидс в своей постели, укрыты простынями. Мистер Лидс полулежит, прислонившись к изголовью кровати. Веревка, удерживающая его в этом положении, скрыта под одеялом, голова свесилась набок.

Слева появляется Долархайд и приближается к камере плавным, скользящим шагом, имитируя движения танцора с острова Бали8. Обнаженный — кроме больших очков и перчаток на нем ничего нет, — он исполняет свой зловещий танец перед мертвыми зрителями, извиваясь и бесстыдно выставляя напоказ свое голое, измазанное кровью убитых, тело. Обойдя кровать, подступает к миссис Лидс. Ближе, еще ближе — и движением тореадора, картинно взмахивающего плащом, сбрасывает с нее простыню.

Просматривая эти кадры в гостиной старинного дома, Долархайд вспотел от напряжения. Он то плотоядно облизывал толстым языком изуродованную верхнюю губу, то сладострастно стонал, подстегивая возбуждение. Но даже в момент самого острого наслаждения он критическим взглядом профессионала отметил несовершенство заключительного эпизода. Долархайд нашел, что под конец художественное чутье ему изменило. Ну, что это? Самым непотребным образом повернулся к объективу голым задом и весь содрогается от животного наслаждения. Где драматические паузы, где постепенное нагнетание страсти? Ничего, кроме примитивного, грубого удовлетворения.

И все‑таки это великолепно. Просматривая пленку, он ощущал себя счастливым. Лучше этого, пожалуй, ему было только, когда он совершал все то, что было отснято в фильме.

Два наиболее досадных изъяна его фильма, как понял сейчас Долархайд, заключались в том, что ему не удалось запечатлеть сам процесс умирания, и в том, что в финале ему самому не доставало артистизма. Такая режиссура недостойна Красного Дракона.

Что ж, впереди у него еще много фильмов. Опыт приходит со временем, и тогда, быть может, он сумеет выдержать необходимую дистанцию между произведением искусства и его создателем даже в наиболее интимные моменты.

Он преодолеет несовершенство стиля. Ведь эти фильмы — дело всей его жизни.

Они будут жить даже тогда, когда не станет его самого.

Нужно торопиться. Пора выбирать следующий состав исполнителей для нового фильма.

Он уже отснял для себя копии нескольких любительских пленок о семейных вылазках на природу в День Независимости. К концу лета у него в лаборатории начинается запарка — потоком идут ленты, привезенные с отдыха отпускниками. Следующий пик заказов в День Благодарения, в конце ноября.

Заявки на проявление любительских фильмов стекались к нему ежедневно.


Глава 10


Самолет из Вашингтона в Бирмингем летел полупустым. Грэхем выбрал место у окна, так, чтобы рядом никого не было.

Он отказался от предложенного стюардессой засохшего бутерброда и разложил на откидном столе папку с делом Джекоби. На первой странице дела он выписал то, что было сходного между семьями Джекоби и Лидсов.

Обе семейные пары были примерно одного возраста, ближе к сорока. И у тех и у других — два сына и дочь. У Эдварда Джекоби был еще сын от первого брака, который в день убийства находился в общежитии своего колледжа.

В каждой семье супруги имели университетское образование. Жили в комфортабельных двухэтажных особняках, расположенных в зеленых пригородных районах. Миссис Джекоби и миссис Лидс отличались приятной внешностью. Далее, в той и в другой семье отчасти совпадал даже набор кредитных карточек и наименования журналов, которые они выписывали.

На этом сходство заканчивалось. Адвокат Чарлз Лидс специализировался по налоговым вопросам, Эдвард Джекоби работал инженером‑металлургом. Семейство из Атланты принадлежало к пресвитерианской конфессии, Джекоби посещали католическую церковь. Лидсы были уроженцами Атланты, Джекоби три месяца назад переехали в Бирмингем из Детройта.

«Случайность, случайность», стучало у Грэхема в висках, непрерывно и раздражающе, точно капали из водопроводного крана. Такие стандартные выражения, как «случайный выбор жертв» и «отсутствие явных мотивов» любили употреблять газетчики. Отчаянием бессилия веяло от этих слов, повторявшихся в полицейских протоколах.

Грэхем отдавал себе отчет в том, что эти выражения не соответствуют действительности — тот, кто совершает одно убийство за другим, выбирает свои жертвы не случайно. Человек, расправившийся с Джекоби и Лидсами, ощущал желание убить именно их. Возможно, он был знаком с ними — Грэхему хотелось надеяться, что это так, — но вполне вероятно, что он их не знал. В одном Грэхем был убежден: за некоторое время до случившегося преступник их где‑то видел. Он остановил свой выбор на этих людях, потому что какая‑то особенность их семейного уклада привлекла его внимание. И разгадку нужно искать в женщинах. Но что это было?

Обстоятельства преступлений совпадали не во всем.

Убийца застрелил Эдварда Джекоби, когда тот, разбуженный шумом, спускался по лестнице. Миссис Джекоби и ее дети скончались от выстрелов в голову, миссис Лидс получила смертельное ранение в живот. В обоих случаях стреляли из пистолета калибра девяти миллиметров с самодельным глушителем. На гильзах никаких отпечатков пальцев. Нож применялся лишь однажды, при нападении на Чарлза Лидса. По заключению доктора Принчи, нож был очень острый, с тонким лезвием, типа кухонного для разделки мяса.

Различны и способы вторжения в дом. У Джекоби взломана дверь внутреннего дворика, в случае Лидсов воспользовались стеклорезом.

Судя по бирмингемским фотографиям, в доме Лидсов было куда больше крови. Зато на стенах спальни Джекоби обнаружены пятна крови на высоте полутора футов от пола. В Бирмингеме у него тоже была аудитория! Самый тщательный дактилоскопический анализ в Бирмингеме не дал никаких результатов. Ни на телах жертв, ни на поверхностях их ногтей отпечатков пальцев не обнаружено.

И здесь, и там на месте преступления найдены идентичные светлые волосы, а также следы спермы и слюны одного и того же человека.

Грэхем прислонил фотографии счастливых, улыбающихся Лидсов и Джекоби к спинке кресла впереди и долго вглядывался в их лица.

Что же все‑таки притягивало этого маньяка к тем и к другим?

Грэхему очень хотелось верить, что существует некая общая причина, а если это так, то он должен ее обнаружить.

Иначе — новые выезды на очередное место преступления, новые следы Зубастого парии.

Грэхем заранее согласовал план своих действий с полицией Бирмингема. Из аэропорта он сообщил в управление о своем прибытии. Взял напрокат скромную машину.

Из кондиционера его обрызгало водой.

Первая остановка предстояла в бюро по продаже недвижимости на Деннисон‑авеню.

Сам его владелец, мистер Джиэн, высокий, лысоватый мужчина поспешил навстречу клиенту. Улыбка его несколько завяла, когда он увидел фэбээровское удостоверение Грэхема. Просьба детектива выдать ему ключ от дома Джекоби окончательно испортила настроение Джиэна.

— Там сегодня будут дежурить полицейские в форме? — обреченно спросил он.

— Понятия не имею.

— Только бы не это. Как раз сегодня должны приехать двое перспективных покупателей. Дом‑то ведь неплохой, людям он нравится. В прошлый четверг здесь была пара из Дулута. Пожилые, респектабельные супруги, всю жизнь мечтали перебраться на юг. Посмотрели дом, предварительно обсудили условия, в общем все складывалось как нельзя лучше, и на тебе — подкатывает полиция. Старички задали им пару вопросов, те ответили. Чуть ли не обзорную экскурсию по дому провели, не поленились даже показать, где чей труп лежал. Как вы считаете, что после этого скажут покупатели? А вот что: «Извините за беспокойство, мистер Джиэн». Я еще пытался распинаться перед ними, объяснял, как мы все переделали, и что тут теперь безопасно. Куда там. Заковыляли к своей машине, только их и видели.

— А какой‑нибудь одинокий мужчина не хотел посмотреть дом?

— Ко мне никто не обращался. Может быть, в других бюро есть информация. Впрочем, вряд ли. Полиция до сих пор не разрешает нам начать отделку дома. На прошлой неделе мы только закончили красить в комнатах. Понадобилось два, а где и три слоя краски, чтобы привести все это в божеский вид. Закончим отделочные работы снаружи, и будет картинка, а не дом.

— Но вы же не сможете оформить сделку, пока не вступит в силу завещание.

— Да, не могу совершить сделку до этого момента, но ведь я все равно сперва должен подготовить продажу. В конце концов люди, бывает, въезжают на основе частного соглашения, действующего до окончательного решения вопроса. Мне нужно заниматься делом. Бизнес есть бизнес, в нем не может быть перерывов.

— Кто был адвокатом мистера Джекоби?

— Байрон Меткаф, фирма «Меткаф и Барнс». Вы долго пробудете в доме?

— Пока не знаю.

— Бросьте там ключ в почтовый ящик, чтобы не заезжать сюда.

По дороге к Дому Джекоби Грэхема не покидало ощущение унылой безнадежности. Он предчувствовал, что здесь ему ничего не найти. Дом находился почти за городом, в районе, который совсем недавно вошел в границы Бирмингема. Ему пришлось остановиться на окружной магистрали и свериться с картой, прежде чем он обнаружил поворот на узкую боковую дорогу.

Прошло больше месяца с тех пор, как они погибли. Чем он в то время занимался? Монтировал пару дизелей в шестидесятипятифутовую лодку. Он представил себе, как дает знак машинисту крана Арьеге, чтобы тот взял пониже на полдюйма. Ближе к вечеру на пристань приходила Молли, и они втроем — Молли, Грэхем и Арьега — располагались под навесом на палубе лодки и с удовольствием ели больших креветок, которые приносила Молли, запивали их холодным пивом. Арьега рассказывал, как правильно чистить лангусту, и пальцем чертил нечто похожее на лангусту на усыпанной опилками палубе. Океан искрился в лучах заходящего солнца.

Рубашка Грэхема была забрызгана водой. Но это вода из кондиционера его машины, и сам он сейчас в Бирмингеме. Креветки и лангусты остались в прошлом. Справа от шоссе тянулась лесопарковая зона, заросли деревьев сменялись лужайками, на которых паслись коровы и козы. Слева от него раскинулся Стоунбридж, уютный, обжитой район. Элегантные особняки, дома состоятельных людей.

Табличку с надписью «Продается» он увидел издалека. Дом Джекоби оказался единственным строением по правую сторону дороги. Ореховые деревья, которыми была обсажена подъездная дорожка, пропитали своим липким соком ее гравиевое покрытие, хрустевшее под колесами машины. Рабочий, стоя на верхней ступеньке лестницы‑стремянки, прилаживал оконные решетки. Он помахал Грэхему рукой.

Раскидистое дубовое дерево с одной стороны почти полностью закрывало внутренний дворик, пол которого был выложен черепицей. Ночью это дерево целиком затеняет двор. Вот откуда через стеклянную дверь проник в дом Зубастый пария. Разбитую дверь заменили новой, алюминиевая коробка которой еще не успела потускнеть. С нее забыли снять ярлычок с названием фирмы‑производителя. Дверь защищала только что установленная чугунная решетка. Вход в подвальный этаж был также закреплен металлической обшивкой.

Грэхем вошел в дом. Ковровые дорожки скатаны… Спертый воздух. Его шаги эхом отдавались в пустом помещении.

В ванной уже повешены сверкающие зеркала взамен разбитых. В этих не отражались лица живших здесь людей и того, кто принес сюда смерть. В углу каждого зеркала — небольшое белесое пятнышко на месте фабричной наклейки. На полу в спальне хозяев скатанная в рулон штора. Грэхем присел на нее. За то время, что он просидел там без движения, солнечные лучи, проникавшие в комнату сквозь голые окна, переместились на одну половицу в глубь спальни.

Здесь нечего искать. Нечего.

Если бы он приехал сюда сразу после убийства Джекоби, возможно, Лидсы были бы живы. Он долго думал над этим, примеряясь к тяжести бремени, которое ему отныне предстояло нести.

Тяжесть не уменьшилась, когда он вышел из дома, постоял на открытом пространстве.

Грэхем держался в тени орешника. Устало опустив плечи и засунув руки в карманы, он рассматривал подъездную дорожку, выходившую на шоссе, которое огибало дом Джекоби.

Как добирался сюда Зубастый пария? Скорее всего на машине. В таком случае, где он ее оставил? Ночью без шума подъехать к дому по гравиевой дорожке невозможно. Так считал Грэхем, но в этом бирмингемские следователи не были с ним согласны.

Он прошел до конца узкого подъездного пути, который вывел его на асфальтированное шоссе. По обеим сторонам шоссе сплошные рытвины и канавы. Может быть, и можно спрятать машину в придорожном кустарнике со стороны, ближайшей к особняку Джекоби. Но только в том случае, если земля твердая и сухая.

Территория района Стоунбридж начиналась здесь, о чем говорил дорожный знак, установленный как раз напротив дома, в котором жила семья Джекоби. Этот же знак сообщал, что в районе имеется частная патрульная служба дорожного движения. Незнакомую машину тут заметят сразу же. Как и одинокого пешехода ночью. А поэтому к чертовой матери вариант насчет парковки в самом Стоунбридже.

Грэхем вернулся в дом. Телефон работал, и это было приятным сюрпризом. Он позвонил в бюро погоды и выяснил, что в день накануне убийства прошел сильный дождь, и толщина слоя осадков достигала трех дюймов. Следовательно, рвы по обочинам дороги были заполнены водой и раскисшей грязью, и Зубастый пария не смог бы съехать с автострады.

Грэхем прошелся вдоль выкрашенной в белый цвет ограды, которая привела его на зады садового участка Джекоби.

Вровень с ним с другой стороны ограды медленно брела по лужайке лошадь.

Он заметил углубление в земле и остановился. Здесь дети зарыли мертвую кошку. Обсуждая в полицейском управлении Атланты со Спрингфилдом подробности происшедшего, он почему‑то представил себе дворовые постройки белыми. Они оказались темно‑зелеными.

Дети завернули кошку в полотенце, поместили ее в коробку для обуви, а между лапами засунули цветок.

Грэхем положил руку на ограду, потерся лбом о тыльную сторону ладони.

Трогательный и печальный ритуал погребения домашнего любимца. Родители прячут мокрые глаза, не зная, уместно ли читать молитву. Дети переглядываются. Близость смерти заставляет их посерьезнеть. Первой склоняет голову девочка, за ней остальные. Лопата, которой они роют яму, больше самого высокого из них. Затем следует спор: попадет ли их кошка на небо к боженьке, или нет.

Внезапно Грэхема осенило: да, Зубастый пария не только разделался с кошкой, но он и наблюдал за детьми, когда они хоронили животное. Он вне всякого сомнения следил за ними, если у него была возможность. Не мог он наведываться сюда дважды: один раз, чтобы убить кошку, другой — чтобы покончить с хозяевами.

Нет, он приезжал только один раз. Убил кошку и ждал, пока дети ее найдут.

Сейчас уже невозможно узнать, где именно они наткнулись на мертвое животное. Полиции не удалось отыскать ни одного человека, который бы разговаривал с Джекоби во второй половине того дня, то есть часов за восемь‑десять до их гибели.

Как же приехал сюда Зубастый пария и где он скрывался?

Сразу за оградой начинались заросли кустарника в высоту человеческого роста, переходившие в самый настоящий лес. Из заднего кармана брюк Грэхем достал измятую карту, приложив к забору, разгладил ее. Сразу позади участка Джекоби действительно начинался лес, протянувшийся на четверть мили. За ним была видна узкая дорога, проложенная параллельно той, что проходила прямо перед домом.

Грэхем сел в машину и возвратился на шоссе, замеряя расстояние от дома. Затем поехал на юг и нашел поворот на ту дорогу, которая, как было указано на карте, шла параллельно, отделенная от участка Джекоби лесом. Он медленно ехал, сверяясь по спидометру, пока не убедился, что находится на прямой с домом, который загораживал лес.

Дорога привела его в район‑новостройку для жителей с доходом ниже среднего. Этот квартал, видимо, появился здесь совсем недавно — его еще не успели нанести на карту штата. Он оставил машину на стоянке, где преобладали старые обшарпанные машины.

На пустыре играли в баскетбол чернокожие мальчишки. Грэхем наблюдал за ними, прислонившись к своей машине.

Больше всего ему хотелось сбросить пиджак, однако нельзя же привлекать к себе любопытные взгляды всех встречных — на поясе у него фотокамера и кольт сорок четвертого калибра.

В одной команде было восемь человек, в другой одиннадцать. Процесс судейства осуществлялся коллективно, дружными криками.

Один из самых маленьких игроков в пылу схватки вытолкнутый с поля, с ревом побежал домой, но вскоре появился снова, подкрепляя силы пирожком, и нырнул в самую гущу схватки.

Азартный рев, глухой стук мяча, напомнившие Грэхему о собственном детстве, подняли его настроение. У этих ребят мяч и единственные ворота без сетки. Он вдруг вспомнил, как много вещей было у Лидсов. Да и у Джекоби тоже. В рапорте бирмингемского следователя упоминались лодки, спортивное снаряжение, походные принадлежности, камеры, спортивные ружья, удочки. Это обстоятельство, между прочим, тоже объединяло погибших.

Но стоило ему подумать, как жили Джекоби и Лидсы, и в памяти возникли картины их убийства. Ему расхотелось наблюдать за игрой. Тяжело вздохнув, он вошел под сень леса, начинавшегося через дорогу.

Густой подлесок на опушке сосновой рощи заметно поредел, когда Грэхем углубился в заросли. Ноги утопали в мягком ковре хвои. Теплый, душистый воздух был неподвижен. Голубые сойки криками оповещали обитателей этого тихого уголка о приближении человека.

К пересохшему руслу ручья вел пологий спуск. Сосновый бор сменился редкими кипарисовыми деревьями. На красной глинистой почве отпечатались следы енотов и мышей‑полевок. Он обратил внимание на следы людей. Взрослые и детские. Они затвердели, потому что после дождей наступила сушь.

Миновав высохший ручей, Грэхем начал подниматься по песчаному склону, поросшему мхом. Полоса хвойного леса продолжалась. Идти по жаре становилось все труднее. Через некоторое время он увидел просвет между деревьями. Вскоре показался верхний этаж дома Джекоби.

Грэхем стоял у задней калитки и глядел во двор.

Скорее всего, Зубастый пария припарковал машину в квартале для бедных и, пройдя лесом, подобрался к дому сзади. Заманить кошку в кусты и придушить ее — минутное дело. Грэхем живо представил себе, как убийца, зажав в руках бездыханного зверька, подкрадывается к забору под прикрытием кустарника и перебрасывает его во двор…

Делает он это днем, потому что в сумерках дети не смогли бы обнаружить кошку и похоронить ее.

А ему непременно нужно видеть, как они будут ее хоронить. Неужели этот субъект проторчал на жаре весь остаток дня? Он не стал бы прятаться возле забора, иначе бы его могли заметить из дома. Так что он наблюдал за домом из‑за нагретых солнцем кустов? Нет, ясное дело, он вернулся в лес. Грэхем тоже сделал именно так.

В бирмингемской полиции не идиоты служат. По примятым веткам Грэхем видел, как тщательно полицейские обследовали прилегавший к дому участок лесного массива. Но ведь это было до того, как нашли задушенную кошку. Значит, они искали все, что угодно — следы, вещественные доказательства, но только не то, что нужно. А искать нужно было наблюдательный пункт.

Грэхем углубился в лес на несколько ярдов, не теряя из виду дом, и попытался определить наиболее удачную наблюдательную позицию.

Он выбрал самое высокое место и стал спускаться по пологому склону.

Прошло больше часа прежде чем его взгляд привлек маленький блестящий предмет на земле. Он тут же потерял его, но вскоре опять нашел.

Это было колечко, которое крепится на крышке жестяной банки с прохладительным напитком. Оно валялось среди опавших листьев у корней могучего вяза.

Грэхем заметил блестящую точку с расстояния восьми футов, но подходить ближе не спешил. Минут пять он не сводил внимательного взгляда с клочка земли, на котором поджидала его заветная улика, а потом не спеша побрел к вязу, аккуратно отводя ветки и осторожно ступая по узенькой тропке, чтобы не наследить, не нарушить первоначальную картину. Осмотрел слой прошлогодних листьев вокруг дерева. Следов не было». Зато чуть поодаль от алюминиевого колечка муравьи облепили огрызок яблока, из которого птицы уже выклевали зернышки. Еще минут десять Грэхем простоял без движения. Потом плюхнулся на землю и уперся спиной в ствол дерева. И почувствовал, как гудят ноги.

Над его головой в полосе солнечного света клубился столб мошкары, жирная гусеница ползла по обратной стороне листа под самым его носом.

К невысокому сучку дерева прилип комок засохшей, красноватой глины с берега ручья. На этот сучок опирался, каблук ботинка человека.

Грэхем повесил пиджак на ветку и полез на дерево с противоположной стороны. Он то и дело поглядывал из‑за шишковатого ствола на засохший кусочек глины, словно боясь, что он возьмет и исчезнет. Поднявшись футов на тридцать, он взглянул в сторону дома, находившегося в ста семидесяти пяти ярдах от него. С этого расстояния, да еще сверху, дом казался совсем другим. Ярко пламенела красная черепичная крыша, накаленная солнцем. Отсюда был как на ладони весь участок позади дома. В хороший полевой бинокль можно разглядеть выражение на лице человека.

Вдалеке шумело шоссе, где‑то лаяла собака. Потом все звуки заглушил стрекот цикады над ухом.

Чуть выше от ствола отходила под прямым углом толстая, крепкая ветка. Он подтянулся на ней. На уровне его щеки между основанием ветки и стволом дерева застряла жестянка из‑под прохладительного напитка.

— Дорогая ты моя, любимая, — прошептал Грэхем и потерся лицом о кору. — Ну, иди же ко мне.

Впрочем, банку сюда могли засунуть и дети.

Он взобрался еще выше, чтобы рассмотреть банку сверху. Ему бросился в глаза голый квадратик на поверхности толстой ветки, с которой содрали кору. На зеленоватом кусочке древесины размером с игральную карту был вырезан знак.

Знак вырезали старательно, очень острым ножом. Ребенку такое явно не под силу.

Грэхем сделал несколько снимков этого знака. Дом и окружающие его строения просматривались с этой ветки просто отлично, но тот, кто наблюдал отсюда, постарался улучшить обзор и обрезал торчавшие сверху ветви. Срезы были чуть расплющены, волокна древесины сморщились.

Грэхем посмотрел вниз. Если бы отрезанные ветки валялись на земле, он бы заметил их раньше, но они запутались в листве над самой землей.

В лаборатории потребуются оба конца среза, чтобы определить длину и ширину лезвия. Значит, придется вернуться сюда и спилить обрубки. Он сфотографировал их, бормоча себе под нос:

— Вот как все было: ты задушил кошку, после этого забрался на дерево. Наблюдал за детьми, игравшими во дворе, и коротал время, выстругивая свою отметину и предаваясь мечтаниям. Стемнело, в окнах загорелся свет, опустились шторы. Прошло еще какое‑то время, и окна погасли одно за другим. Ты для верности подождал еще немного, а потом слез с дерева и направился к дому. Так, неуловимый ты мой? Спуститься отсюда с фонариком, да еще при свете луны, проще простого.

Для самого Грэхема спуск оказался труднее. Просунув в отверстие банки длинную ветку, он осторожно снял ее и, зажав в зубах прутик с насаженной на него банкой, медленно спускался вниз.

Вернувшись в квартал новостройки, Грэхем увидел, что слой пыли на капоте его машины украшает надпись «Левой — придурок». Высота надписи над уровнем земли свидетельствовала о том, что даже самое юное поколение этого квартала бедноты овладело азами грамоты.

Интересно, что они вывели на машине Зубастого парию?

Грэхем сидел в машине, вглядываясь в окна многоэтажек. Их здесь было несколько десятков. Вполне возможно, что кому‑то из жителей запомнился незнакомый белый человек, который крутился на стоянке поздно ночью. Правда, с тех пор прошел уже целый месяц, но все равно опросить жильцов домов, чьи квартиры выходят окнами на стоянку, не мешает. И чем скорее, тем лучше. И в этом ему должна оказать помощь полиция Бирмингема.

Он преодолел искушение тут же отправить найденную банку Джимми Прайсу в Вашингтон, понимая, что ему никак не обойтись без содействия местной полиции. А потому стоит поделиться с ними своим открытием. Пусть займутся дактилоскопическим анализом. Может, повезет, тем более, что особой квалификации здесь не требуется. Другое дело — выявить скрытые отпечатки, оставленные на железе едким потом. Это уже высший пилотаж, и Прайс сможет проделать это даже после того, как банку обработают бирмингемские эксперты. Лишь бы голыми руками за нее не хватались. Он понимал, что правильнее всего в сложившейся ситуации отдать улику в распоряжение здешних сыщиков. Зато как ухватятся в Центре документальных исследований ФБР за эту надпись вырезанную на коре. Увеличенные снимки размножат, раздадут всем сотрудникам и начнут копать.

Из дома Джекоби Грэхем связался по телефону с отделом по расследованию убийств бирмингемского управления. Полицейские подкатили к дому в тот самый момент, когда Джиэн показывал здание перспективным покупателям.


Глава 11


Эйлин читала статью «Гнилье вместо хлеба» в «Отечественных сплетнях», когда в кафетерий вошел Долархайд. Девушка с отсутствующим видом выедала начинку сэндвича; с рыбным салатом.

Глаза Долархайда, скрытые очками темно‑красного стекла, пробежались по заголовкам первой страницы: «Сенсация: обнаружено тайное любовное гнездышко Элвиса!», «Потрясающий прорыв в области медицины во благо страдающим раком!» и «Каннибал Ганнибалович помогает властям. Полицейские, расследующие убийства Зубастого парию идут на поклон к своему заклятому врагу».

Он постоял у окна, повернувшись спиной к залу и отпивая кофе, пока не услышал, как Эйлин поднялась со своего места. Она бросила поднос в контейнер для использованной посуды, и если бы Долархайд стремительным движением не коснулся ее плеча, номер «Отечественных сплетен» последовал бы туда же.

— Простите, Эйлин, можно попросить у вас газету?

— Ради Бога, мистер Ди. Я ее только из‑за гороскопов и покупаю.

Заперев дверь своей лаборатории, Долархайд разложил на столе газету, опубликовавшую на обоих разворотах два больших материала Фредди Лаундса. Большая статья посвящалась захватывающим подробностям убийства Джекоби и Лидсов. Поскольку детали преступлений полиция сохраняла в секрете, Лаундс восполнял недостаток конкретных данных с помощью собственного необузданного воображения. Долархайд нашел изложенную им версию бездарной.

Вторая статья оказалась более интересной:


«Маньяк‑убийца консультирует полицейского, которого когда‑то едва не прикончил Фредди Лаундс.

Чезапик, Мэриленд. Асы из ФБР забуксовали в деле Зубастого парии, психически ненормального убийцы, от рук которого уже погибли две семьи в Бирмингеме и Атланте. Сознавая собственное бессилие, фэбээровцы обратились за помощью к одному из самых чудовищных преступников, отбывающих в данный момент пожизненное заключение.

Доктор Ганнибал Лектер, о чьих зверствах, заставляющих кровь стыть в жилах, мы рассказывали на страницах нашей газеты три года назад, на этой неделе, не выходя из своей камеры в отделении для особо опасных преступников, давал консультацию Уильяму Грэхему, принадлежащему к элите следователей ФБР.

Любопытно отметить, что сам Грэхем некоторое время тому назад едва не погиб при аресте Лектера. Грэхема уговорили вернуться на работу из преждевременной отставки и поручили возглавить следствие по делу Зубастого парии.

Что же происходило за закрытыми во всех смыслах дверями на этой волнующей встрече двух смертельных врагов? Чего добивался полицейский от Лектера?

Как сказал нашему корреспонденту один высокопоставленный чиновник ФБР, «по своему калибру они один другого стоят». Чьи умственные способности он все‑таки оценил бы выше?

Матерого убийцы‑садиста и одновременно врача психиатра Лектера или Грэхема?

Наша газета располагает информацией о том, что ранее Грэхему, бывшему преподавателю судебной экспертизы в Академии ФБР, Квантико, приходилось находиться на излечении… в психиатрической клинике.

Руководство ФБР отказалось прокомментировать, как могло случиться, что человек, явно психически неуравновешенный, назначен ведущим специалистом по делу национальной значимости.

Диагноз, по поводу которого Грэхем лечился в психиатрической клинике, остается неизвестным. Однако один из бывших сотрудников этой клиники охарактеризовал его как «состояние глубочайшей депрессии».

Гармон Ивэнс, в то время работавший в Военно‑морском госпитале, Бетесда, рассказал, что Грэхем был доставлен в психиатрическое отделение госпиталя вскоре после того, как застрелил Гаррета Джекоба Хоббса, по кличке «миннесотский стервятник». Прицельным выстрелом Грэхема в 1975 году был положен конец восьмимесячному террору Хоббса в Миннеаполисе.

Ивэнс вспоминает, что Грэхем был крайне подавлен и в течение первой недели пребывания в больнице отказывался принимать пищу и разговаривать Уилл Грэхем не состоит в штате ФБР.

Комментаторы объясняют этот факт строгостью отборочного тестирования в ФБР, в процессе которого обнаруживаются любые отклонения от психической нормы.

По данным, полученным в ФБР, Грэхем начинал свою карьеру в научно‑исследовательских подразделениях этой организации. Добившись выдающихся успехов не только в области теории, но и в практике расследования, где выступал в качестве следователя по особо важным делам, Уилл Грэхем был приглашен на преподавательскую работу в Академию ФБР.

Согласно досье Уилла Грэхема, подготовленного нашей газетой, его карьера началась в отделе тяжких преступлений полицейского управления Нового Орлеана, откуда он поступил в аспирантуру судебной экспертизы на соответствующий факультет Университета Джорджа Вашингтона.

Любопытное суждение высказал один из офицеров полиции Нового Орлеана, в те годы служивший вместе с Грэхемом: «Да, он ушел в отставку, но для людей из ФБР очень важно знать, что он находится под боком. Знаете, это все равно что королевская кобра, которая почти никогда не появляется из своей норы, но все в округе знают, где она прячется, и всем доподлинно известно, что по ночам она уничтожает мокасиновых змей».


Доктор Лектер приговорен к пожизненному заключению. Если его когда‑либо признают вменяемым ему придется предстать перед судом по обвинению в девяти убийствах с отягчающими обстоятельствами.

По словам адвоката, Лектер проводит время за работой. Он пишет научные статьи для специальных журналов и ведет обширную переписку с кое‑кем из светил психиатрии.



Долархайд закончил чтение и стал рассматривать фотографии. На одной был снят Лектер в момент ареста, прижатый к борту полицейской машины. Другая была той самой фотографией Грэхема, которую сделал Лаундс у входа в тюремный госпиталь для душевнобольных. Венчала сенсационный материал маленькая фотография автора репортажа, Фредди Лаундса.

Долархайд долго изучал снимки, потом провел кончиком пальца по шероховатой поверхности газеты. Его указательный палец был испачкан чернилами, он облизнул его и вытер салфеткой. Только после этого принялся делать вырезки из газеты.

По дороге домой Долархайд купил рулон особой туалетной бумаги, быстро растворимой в воде, какую используют на кораблях. Заехал в аптеку и приобрел ингалятор.

Его слегка лихорадило, но в общем он чувствовал себя неплохо. Долархайд постоянно страдал от насморка и воспалительных процессов в горле, как это часто бывает с людьми, которые после оперативного вмешательства в области носоглотки лишаются волосяного покрова на слизистой носа.

Он проторчал минут десять в пробке на мосту через Миссури, но это не ухудшило его настроения. В машине работал кондиционер. Откинувшись на ковровую подушку Долархайд с удовольствием слушал «Музыку на воде» Генделя, доносившуюся из стереоколонки. Он то постукивал пальцами по рулю в такт музыке, то поглаживал распухший, воспаленный нос.

На параллельной полосе автострады стояла машина с откидным верхом, в которой сидели две молодые женщины. Обе в шортах и блузках, полы которых были завязаны под грудью. Они казались усталыми и раздраженно щурились от солнца. Та, что сидела на пассажирском месте, положила ноги на приборную доску, и от этой согнутой позы на животе у нее обозначились две складки. Долархайд впился взглядом в темный след засоса на внутренней поверхности ее бедра. Женщина почувствовала себя неудобно, выпрямилась и опустила ноги. У нее было недовольное выражение лица. Она что‑то сказала своей приятельнице, сидевшей за рулем. Обе смотрели прямо перед собой, но Долархайд знал, что они говорят о нем. Его это нисколько не задело. Как приятно ощущать, что ты неизмеримо выше мелких житейских уколов. Раньше он был бы вне себя. Теперь же в нем появилось незнакомое дотоле чувство собственного достоинства.

Музыка ласкала слух.

Машины впереди него тронулись с места. Скорее домой! Соседняя дорожка была все еще заблокирована. Одной рукой он повернул руль, другой опустил оконное стекло.

Как следует откашлялся и плюнул сгустком зеленоватой мокроты, целясь в женщину, сидевшую ближе к нему. Плевок попал ей на живот, чуть пониже пупка.

Надрывный визг, смешанный с грязной руганью, понесся вслед черной машине Долархайда, заглушая музыку Генделя.



Альбому, в котором Долархайд хранил свою коллекцию, была, по крайней мере, сотня лет. Огромных размеров гроссбух, переплетенный в черную кожу, с окованными медью углами, хранился на рабочем столике в запертой кладовке верхнего этажа. Долархайд увидел его на распродаже имущества одной обанкротившейся типографии, и с первого взгляда понял, что это его вещь.

Приняв душ и облачившись в кимоно, он открыл кладовку и выкатил столик с альбомом. Толстый фолиант занял свое место под гравюрой, изображавшей Красного Дракона. Долархайд удобно устроился в кресле и открыл альбом. В нос ударил запах изъеденной временем бумаги.

На первой странице он вывел большими буквами слова Апокалипсиса: «Вот, Большой Красный Дракон…» Самый первый экспонат его коллекции, в отличие от всех остальных, не был подклеен к плотным картонным листам, а просто засунут между страницами. На пожелтевшей фотографии маленький Долархайд снят с бабушкой на ступеньках их дома. Мальчишка вцепился в бабушкину юбку. Пожилая леди держится очень прямо, руки скрещены на груди.

Долархайд, не глядя, перевернул страницу, будто снимок не имел к нему никакого отношения и уж тем более не интересовал его.

Он просмотрел собранные в альбоме газетные вырезки. Самые ранние из них сообщали об исчезновении пожилых женщин в Сент‑Луисе и Толедо. Место между вырезками заполняли комментарии Долархайда, сделанные тонким, изящным почерком, напоминавшим почерк Уильяма Блей‑ка, которым были подписаны его гравюры.

К полям страниц крепились высохшие полоски скальпов с развевающимися волосами — точно фантастические кометы, залетевшие в Книгу Судеб.

Специальный раздел был посвящен газетным материалам об убийстве Джекоби и Лидсов. В кармашках на соответствующих страницах помещались отснятые им слайды и фильмы.

До сообщения об убийстве в Атланте кличка «Зубастый пария» не проникала в прессу. Во всех вырезках, касающихся убийства Лидсов, это прозвище было подчеркнуто жирной красной чертой. Теперь Долархайд сердито прошелся красным фломастером по новым вырезкам.

Для статьи из «Отечественных сплетен» он отведет отдельную страницу, хотя для этого ее придется еще немного подрезать. Стоит ли вклеивать снимок Грэхема?

Слова «… Для душевнобольных», сопровождавшие снимок, покоробил Долархайда, которому всегда было неприятно упоминание о местах заточения. Лицо Грэхема ничего не говорило ему. Пока он отложил фотографию в сторону.

Но Лектор… Лектер другое дело, хотя это, конечно, не лучший снимок доктора. О, в коллекции Долархайда были и другие его снимки. Он достал из шкафа коробку с фотографиями. Вот эта появилась в газетах сразу после ареста Лектора. Как выразительны его глаза! Впрочем, и этот снимок по‑настоящему недостоин доктора. По мнению Долархайда, наиболее полно смог бы выразить облик Лектера, его сокровенную суть, портрет в стиле придворной живописи позднего Возрождения. Ведь только Лектеру дано понять и оценить по достоинству все величие и славу Преображения Долархайда.

Долархайд чутьем угадывал, что Лектер, как и он, знает, что жалкие людишки, которые, умирая, способствуют твоему Преображению, всего лишь химеры. Глубочайшее заблуждение считать, что они как и ты состоят из плоти. Нет, они лишь призрачное свечение, воздух, цвет, звуки и так далее. И все это перестает существовать, когда ты переводишь их в иное состояние. Они лопаются, как воздушные шары, наполненные краской. Только для Великого Преображения и потребны их ничтожные жизни, за которые они так цепляются, ползая у него в ногах.

Долархайд научился переносить их вопли как нечто, неизбежно сопутствовавшее его Преображению, как мирится скульптор с тем, что, работая, вечно обсыпан каменной крошкой и пылью.

Лектер понимает, что их дыхание и кровь — единственные элементы в природе, способные питать его Преображение. Источником света является горение, а кровь и плоть людей ляжет на алтарь его Преображения.

Как хорошо было бы встретиться и поговорить с Лектером, обменяться впечатлениями, знакомыми лишь им обоим, испытать блаженство единения мыслей и чувств. Лектер узнает его, подобно тому, как Иоанн Креститель узнал идущего за ним. Он воцарится на пьедестале, воздвигнутом Лектором, как в «Апокалипсисе» Блейка Дракон воцарился на магическом числе 666. И, когда умирая, Лектер в последнем вздохе сольется с Драконом, он, Долархайд, должен запечатлеть на пленке этот священный акт.

Долархайд надел резиновые перчатки и подошел к письменному столу. Он сорвал с купленного им рулона туалетной бумаги верхний слой и выбросил его. Затем оторвал еще полосу и сел за письмо Лектеру, аккуратно придерживая левой рукой тонкую бумагу.

По тому, как человек говорит — никогда нельзя наверняка судить, как он пишет. Речь Долархайда была неуклюжей и нескладной из‑за его физических недостатков, подлинных и мнимых. А потому контраст между его речью и манерой письма был разителен. Но ему все равно казалось, что самое главное так и не удастся выразить на бумаге.

Он мечтал получить ответ от доктора. Лектор должен подать ему какой‑то знак, прежде чем он отважится поведать ему о главном.

Но как переслать письмо? Он порылся в коробке с вырезками о Лекторе, в который раз их перечитал, и внезапно ему в голову пришла простая мысль.

Он закончил письмо. Перечитал его, и оно показалось ему чересчур робким и неуверенным. Подписался «Горячий поклонник».

Несколько секунд размышлял над этой подписью. Да, так и есть — горячий поклонник. Он гордо выпятил подбородок.

Рукой в перчатке он вынул изо рта зубной протез и положил его перед собой.

Верхняя челюсть имела весьма необычный вид. Сами зубы были ни чем не примечательны: белые, ровные, но ярко‑розовая пластмассовая десна своими шишковатыми выпуклостями и впадинами воспроизводила строение его челюсти. Гибкая пластина с подвижным клапаном наверху позволяла ему при разговоре закрывать мягкое небо.

Он подвинул к себе небольшой футлярчик. Там находился еще один протез. Пластина для прикрытия мягкого неба на этом отсутствовала, хотя форма десны была такой же бугристой. Темные пятна засохшей у корней зубов крови издавали тошнотворный запах. Этот протез был точной копией бабушкиной искусственной челюсти, лежавшей в стаканчике возле ее постели.

Ноздри Долархайда затрепетали, учуяв запах крови. Растянув губы, он вставил протез, провел языком по зубам. Потом сложил письмо и сжал его в зубах. Когда развернул сложенный листок, подпись «Горячий поклонник» обрамлял овальный след прикуса, его личная печать, скрепленная кровью.


Глава 12


Ровно в пять часов вечера адвокат Байрон Меткаф снял галстук, приготовил себе выпить и водрузил ноги на стол.

— Вы на самом деле не хотите?

— Как‑нибудь в другой раз, — ответил Грэхем, обирая с обшлагов колючки и радуясь уже хотя бы тому, что кондиционер в помещении работает прилично.

— Семью Джекоби я знал плохо, — сказал Меткаф. — Они перебрались в Бирмингем всего три месяца назад. Мы с женой раза два заходили к ним на коктейль. Когда они сюда только переехали, Эд Джекоби обратился ко мне с просьбой переделать завещание. Так мы и познакомились.

— Но вы, если я не ошибаюсь, являетесь исполнителем его воли.

— Да, именно так. Вначале исполнителем своей воли он назвал жену, я был назван вторым на случай ее смерти или недееспособности. У него еще есть брат в Филадельфии, но у меня впечатление, что они никогда не были особенно близки.

— Вы были помощником прокурора округа.

— Да, с шестьдесят восьмого по семьдесят второй. В семьдесят втором выдвинул свою кандидатуру на место окружного прокурора, но не прошел, хотя и не добрал самую малость. Но теперь не жалею.

— Как вы представляете себе картину случившегося, мистер Меткаф?

— В первую очередь я подумал о Джозефе Яблонски, профсоюзном лидере.

Грэхем кивнул.

— В этом случае у преступления есть мотив — борьба за власть, но все решили замаскировать под нападение маньяка. Мы с Джерри Эстриджем из аппарата окружного прокурора основательно покопались в архиве Эда Джекоби, перевернули каждую бумажку.

Ничего. Получается, что особой выгоды от смерти Эда не было никому.

Зарабатывал он, конечно, немало, да еще шли проценты с нескольких патентов, но деньги в семье тратились так же легко, как зарабатывались. По завещанию все должно было отойти его жене, детям оставался небольшой участок земли в Калифорнии. Незначительный капитал предназначался для оплаты учебы старшего сына, того, который остался в живых. Денег там хватит года на три, но к этому времени он еще не закончит университет.

— Найлс Джекоби.

— Ага. Парень здорово доставал Эда. Он жил в Калифорнии со своей матерью, первой женой Эда. Попался на краже. По‑моему, мать тоже ведет легкомысленную жизнь. В прошлом году Эд ездил туда, разбирался с парнем. Привез его в Бирмингем, устроил в школу, пытался сблизить с семьей, но парень ни в какую. Обижал младших детей, устроил всей семье такую веселую жизнь, что миссис Джекоби не выдержала, и мальчишку определили в школьное общежитие.

— Где он находился?

Меткаф сощурился.

— Вечером двадцать восьмого июня? Полиция этим уже интересовалась, да и я проверял. Он пошел в кино, потом возвратился в общежитие. Подтверждается стопроцентно. Да и кровь у него другой группы. Простите, мистер Грэхем, через полчаса мне нужно заехать за женой. Если хотите, мы можем продолжить наш разговор завтра. Что бы вы еще хотели узнать?

— Хорошо бы взглянуть на личные вещи семьи Джекоби. Дневники, письма, фотографии и так далее.

— Боюсь, вам не повезло: почти все бумаги сгорели во время пожара в Детройте. Это случилось еще до того, как они переехали сюда. Но не думайте, здесь нет ничего подозрительного. Эд что‑то сваривал в подвале, искры попали в банки с красителями, которые он хранил там, и дом загорелся. Знаете что? Могу вам показать некоторые личные письма. Они вместе с ценными вещами находятся в банке, но, по‑моему, дневников там нет. Все остальное изъято полицией. Может семейные фотографии есть у Найлса, хотя навряд ли. Давайте договоримся следующим образом: утром в половине десятого я должен быть в суде, по дороге я завезу вас в банк, и вы, не торопясь, покопаетесь в сейфе, а на обратном пути я за вами заеду.

— Идет. Но у меня есть к вам еще одна просьба. Мне нужны абсолютно все материалы, имеющие отношение к завещанию, вся переписка, связанная с ним. В особенности, если возникают спорные вопросы.

— В прокуратуре Атланты меня просили о том же caмом. Видимо, хотят сопоставить с завещанием Лидсов, — ответил Меткаф.

— И тем не менее я хотел бы иметь собственные копии всех документов.

— О'кей. Мне нетрудно сделать это и для вас. Надеюсь, вы не считаете всерьез, что тут корыстные мотивы?

— Нет, ничего подобного я не думаю. Просто надеюсь, что и здесь и в Атланте в конце концов выплывет одно и то же имя.

— Хотелось бы надеяться.

Школьный интернат размещался в четырех тесных домишках, торчавших по углам прямоугольной площадки, заваленной всевозможным мусором. В момент появления Грэхема на школьной территории состязание меломанов за господство личных вкусов в местном эфире достигло апогея. Стереодинамики, вынесенные на длинные, опоясывающие здания балконы яростно выплескивали потоки звуков. С одного края площадки ревела группа «Кисе». Оппоненты на противоположном конце площадки пытались заглушить противников «Увертюрой 1812 года». Откуда‑то сбросили шарик, наполненный водой, который шлепнулся в десяти футах от Грэхема.

Он нырнул под натянутую перед домом веревку, на которой сушилось белье, перешагнул через валявшийся у двери велосипед и направился в блок, одним из обитателей которого был Найлс Джекоби. Прошел общую комнату и остановился у приоткрытой двери в спальню, откуда ревел рок. Постучал.

Ответа не было.

Он толкнул дверь. Долговязый прыщавый парень сидел с ногами на кровати и с присвистом посасывал длиннющую трубку. На другой постели лежала девица в джинсах.

Парень мотнул головой в сторону вошедшего. Мыслительный процесс требовал от него гигантского напряжения.

— Мне нужен Найлс Джекоби.

Парень не понимал, чего хочет Грэхем. Тому пришлось вырубить магнитофон.

— Я ищу Найлса Джекоби.

— Не встревай, мужик, видишь, я делаю ингаляцию. Астма проклятая замучила. Тебя что, стучать не научили?

— Где Найлс Джекоби?

— А хрен его знает где. На кой он тебе?

Грэхем продемонстрировал бляху сотрудника ФБР.

— Напряги мозги. Где он?

— Трам‑тарарам! — изрекла девица.

— Чертова трава! Слушай, мужик, я сейчас языком не ворочаю. Сам видишь.

— Ничего, разговоришься. Где Джекоби?

Девица оказалась сообразительнее.

— Сейчас узнаю, — пробормотала она и шмыгнула за дверь.

Грэхем подождал, пока она прошлась по всем комнатам этажа.

Единственным предметом в этой комнате, напоминавшим о родных Найлса Джекоби, была семейная фотография на шкафчике перед зеркалом. Грэхем снял с нее запотевший стакан со льдом, протер влажное пятно на снимке обшлагом рукава.

Девица возвратилась.

— Попробуйте зайти в «Злющую змею», — сказала она.

Выкрашенные в мрачно зеленый цвет окна бара «Злющая змея» выходили на улицу. Транспорт на стоянке возле бара собрался самый разнообразный. Здесь стояли неуклюжие грузовики, казавшиеся кургузыми без своих длинных прицепов, рядом с ними прилепились крохотные, почти игрушечные, легковушки, старые «доджи» и «шевроле» и четыре новеньких «харли‑дэвидсона».

Кондиционер над входом отфыркивался брызгами. Грэхем быстро проскочил под ним и вошел в зал. Было душно, пахло дезинфекцией. Барменша, рослая, могучего сложения женщина, с закатанными рукавами, протянула Грэхему через головы сидящих у стойки колу. Кроме нее женщин здесь не было.

Найлс Джекоби, темноволосый, тощий, как спичка, крутился возле музыкального автомата. Он бросал в щель монетки, а нажимал на кнопки его приятель.

Джекоби походил на ученика‑шалопая, зато по виду его товарища было сразу ясно, что никакого отношения к школе тот давным‑давно не имеет. Странный тип: лицо еще совсем юное, мальчишеское, а по фигуре — сильной, мускулистой, — взрослый мужчина. Крупные, ширококостные руки‑клешни. Поведет плечом, и налитые бицепсы так и играют под кожей. Одет в майку и джинсы с отвисшими, переполненными карманами. Грэхем сразу догадался, что у этого парня в карманах. На левой руке профессионально вытатуированная надпись «Рожден для секса», а вот лаконичная татуировка справа, похоже, наколота любителем и напоминает тюремную кличку — «Рэнди». По‑тюремному остриженные волосы отрастали неровными прядями. Когда парень потянулся к верхней кнопке автомата, на руке возле локтя мелькнула выбритая полоска кожи.

Грэхем похолодел.

Найлс Джекоби и Рэнди через весь зал отправились в свою кабинку. Грэхем пошел за ними и остановился прямо перед их столиком.

— Найлс, меня зовут Уилл Грэхем. Мне нужно потолковать с тобой.

Рэнди поднял на него недобрый взгляд и хамовато ухмыльнулся. Грэхем обратил внимание, что у него нет переднего зуба.

— Я тебя знаю? — осведомился Рэнди.

— Найлс, мне нужно поговорить с тобой.

Найлс вопросительно поднял брови. Грэхем думал о том, каково пришлось этому мальчишке в исправительной тюрьме Чино.

— У нас тут свой разговор. Вали отсюда, — процедил Рэнди.

Грэхем сосредоточенно изучал его мощные, обнаженные руки. Пятнышко на внутреннем сгибе локтя, где был налеплен медицинский пластырь. Выскобленная полоска кожи — это так Рэнди по привычке уголовников проверял остроту лезвия.

«Ты боишься его. Или при на него сам или давай полный назад».

— Ты что, оглох? Я сказал: вали отсюда, — повторил Рэнди.

Грэхем расстегнул пиджак, вынул из внутреннего кармана фэбээровское удостоверение и положил его на стол.

— А теперь сидеть тихо, Рэнди.

Только попробуй встать — получишь пулю.

— Виноват, сэр.

В голосе Рэнди зазвучала привычная показная покорность, с какой заключенные отвечают надзирателю.

— Рэнди, сделай для меня кое‑что. Вначале сунь два пальца в левый задний карман. Я сказал два пальца! Там ты найдешь пятидюймовый ножичек. Положи его сюда… Спасибо, Рэнди.

Грэхем спрятал ножик в карман пиджака. Залапанная рукоятка лоснилась.

— Теперь, Рэнди, посмотрим в другом кармане. Там у тебя бумажник. Вытаскивай. Ты сдавал сегодня кровь?

— А что?

— Покажи справку, которую тебе выдали. Разверни ее.

Группа крови не сходится, черт бы его побрал, этого Рэнди.

— Ты когда освободился?

— Три недели назад.

— У кого ты на учете в полиции?

— Я не состою на учете.

— Это еще проверить надо.

Грэхем нарочно заводил Рэнди. Сейчас ничего не стоило привлечь его за ношение холодного оружия с длиной лезвия выше установленной. Если он освободился досрочно и состоит на учете, уже одно то, что он, сидит в баре, где продают спиртное, может обернуться для него серьезными неприятностями. Грэхем понимал, что злится не столько на Рэнди, сколько на самого себя, за то, что почувствовал страх.

— Рэнди!

— Да?

— А теперь вали отсюда.

Пока они ехали в интернат в машине Грэхема, Найлс признался:

— Я даже не знаю, что вам рассказать. Отца я толком не помню. Он ушел от матери, когда мне было три года. Потом я его не видел. Мать не позволяла.

— Но прошлой весной он сам навещал тебя.

— Да.

— В Чино.

— Вы и это знаете?

— Мне полагается знать все. И как там все было?

— Ну, он приехал, когда пускали посетителей. Стоял очень напряженный, старался ни на кого не смотреть. Знаете, некоторые туда приходят как в зоопарк. Мать мне много чего о нем говорила, но он оказался никаким не злодеем. Обыкновенный человек. Пиджак такой модный, спортивный.

— Что он тебе говорил?

— Я‑то думал он или орать на меня начнет или будет изображать виноватого. Многие из родственников, кто туда приходят, так и делают. А он только спросил, буду ли я учиться. Сказал, что если я согласен, оформит опекунство и устроит меня в школу. Но только, чтобы я взялся за ум, ну и все в таком роде.

— И сколько еще ты пробыл в тюрьме после этого?

— Две недели.

— Найлс, ты рассказывал о своей семье кому‑нибудь из тех, с кем сидел в Чино?

Найлс Джекоби бросил на Грэхема быстрый взгляд.

— Что вы! Я понимаю, о чем вы подумали. Нет, конечно. Об отце я просто не мог ничего рассказать. Я про него много лет не вспоминал. Зачем бы я стал говорить о нем?

— Ладно. А здесь, в Бирмингеме? Ты приводил кого‑нибудь из ребят в дом к родителям?

— Почему вы говорите «родители»? Она мне не мать.

— Приводил ты к ним кого‑нибудь? Школьных приятелей или…

— Или кого‑то из дурной компании, да, офицер Грэхем?

— Ты правильно меня понял.

— Нет.

— Никогда?

— Ни одного раза.

— Отец никогда не говорил тебе, что ему угрожают? Не казался озабоченным, скажем, за месяц или два до того, как этому случиться?

— Когда мы с ним разговаривали в последний раз, он был очень расстроен, но это из‑за моих оценок. Еще у меня было полным‑полно прогулов. Он купил мне два будильника. Про другие неприятности я не знаю.

— У тебя есть его письма, фотографии?

— Нет.

— Я видел у тебя в комнате семейную фотографию. На шкафчике, рядом с трубкой.

— Трубка не моя. Я эту гадость в рот не беру.

— Мне очень нужна эта фотография. Я пересниму ее и пришлю тебе обратно. Может быть, у тебя осталось что‑то еще?

Джекоби вытряс из пачки сигарету, пошарил по карманам в поисках спичек.

— Нет, больше ничего. Зачем мне этот снимок? Оставьте его себе, если он вам нужен. Отец с таким видом улыбается.., миссис Джекоби и этим сосункам… На меня он никогда не смотрел так…



Грэхему не хватало сведений о семействе Джекоби. Их новые знакомые по Бирмингему здесь ничем помочь не могли.

Байрон Меткаф позволил ему взглянуть на содержимое банковского сейфа, где хранились семейные ценности. Грэхем прочитал стопку писем, в основном, деловых, перебрал украшения.

Три дня он работал, не покладая рук, на складе, куда были помещены все вещи из дома Джекоби. По вечерам ему помогал Меткаф.

Они вскрыли каждый ящик, развязали каждый тюк, проверяя его содержимое. Фотографии в материалах дела помогли Грэхему представить себе, где что стояло в доме. Мебель в основном была совсем новая, купленная на страховку, которую они получили после пожара в Детройте. Попользоваться ею они толком так и не успели.

Лишь один предмет по‑настоящему заинтересовал Грэхема — тумбочка, обсыпанная порошком для выявления отпечатков. На поверхности тумбочки застыла зеленоватая капля воска. Один раз Грэхем уже задавался вопросом, что за освещение выбирает убийца для своих кровавых спектаклей. Теперь ему подумалось, что он предпочитает свечи.

Эксперты из здешнего управления оценили широкий жест Грэхема, предоставившего свою находку в их распоряжение.

Совместные усилия бирмингемских сыщиков и Джимми Прайса в Вашингтоне позволили обнаружить только смазанный отпечаток кончика носа на жестянке, которую Грэхем достал с дерева.

По заключению лаборатории оружия и инструментов ФБР, ветку перерезали кусачками.

Отдел документации получил заключение о знаке, вырезанном на коре, из научно‑исследовательского центра стран Азии, в Лэнгли.

Грэхем читал обширное заключение, расположившись на коробках с домашней утварью. По мнению специалистов, значок соответствовал китайскому иероглифу, означающему примерно следующее: «Ты поразил цель» или «Ты поразил цель в голову». Это выражение иногда используется игроками в азартные игры. Этот знак считается символом удачи, везения, а также используется в старинной китайской игре маджонг. И символизирует Красного Дракона.


Глава 13


Крофорд разговаривал из своего вашингтонского кабинета с Грэхемом, звонившим из аэропорта Бирмингема, когда на пороге показалась секретарша, всем своим видом давая понять, что дело не терпит отлагательств.

— Доктор Чилтон из госпиталя в Чезапике по два‑семь‑ноль‑шесть. Говорит, срочно.

Крофорд кивнул.

— Погоди минутку, Уилл.

Он нажал на кнопку второго телефона.

— Крофорд слушает.

— Мистер Крофорд, это Фредерик Чилтон из…

— Слушаю вас, доктор.

— У меня здесь записка, точнее, два куска записки, судя по всему, от того человека, который убивал в Атланте и в…

— Откуда она у вас?

— Из камеры Ганнибала Лектора. Знаете, на чем написана? На туалетной бумаге. И еще тут отпечатки зубов.

— Вы можете мне ее прочитать? Только постарайтесь не прикасаться к ней.

Пытаясь побороть волнение, Чилтон стал читать:

«Дорогой доктор Лектер! Я чрезвычайно польщен проявленным вами интересом ко мне. Узнав о той обширной переписке, которую вы ведете, я подумал: а посмею ли я? Но почему бы и нет? Я абсолютно уверен, что вы бы не раскрыли им моего имени, даже будь оно вам известно. К тому же, внешняя оболочка, которую я временно занимаю, ничего не значит.

Важно другое — Преображение. Лишь вы один способны постичь его суть. Как много я хотел бы показать вам! Возможно, в будущем, если позволят обстоятельства… Во всяком случае, мы могли бы переписываться…» Чилтон перевел дыхание.

— Мистер Крофорд, дальше вырван кусок. Потом идет: «… Я давно восхищаюсь вами. У меня собрано все, что о вас писали в прессе. Лично я считаю эти материалы необъективными, как и те, что посвящены мне. Как они горазды приклеивать унизительные клички! Зубастый пария! Что может быть глупее? Я бы постыдился приводить в письме к вам это прозвище, если бы не знал, как оскорбляли газетные писаки вас.

Личностью, заслуживающей внимания, мне кажется следователь Грэхем. Он нетипичный полицейский, согласны? Весьма несимпатичный, но настроен решительно. Жаль, что в свое время вам не удалось навсегда отучить его совать нос в чужие дела.

Приношу извинения за бумагу, на которой вынужден писать. Я выбрал такую на случай, если вам придется срочно проглотить записку». Дальше вырвано, мистер Крофорд. Я прочитаю конец: «Если я получу подтверждение, что вы прочли мое письмо, в следующем постараюсь сообщить вам о чем‑нибудь более интересном. Ваш горячий поклонник».

Неожиданное молчание, наступившее после того, как Чилтон кончил читать, удивило доктора.

— Вы слушаете, мистер Крофорд? — спросил он.

— Да. Лектер знает, что записка у вас?

— Нет еще. Утром его, как обычно, перевели в другое помещение на время уборки камеры. Служащий забыл специальную тряпку для чистки раковины, а поэтому оторвал полосы туалетной бумаги и протирал ею раковину. При этом наткнулся на спрятанную в рулоне записку и принес ее мне. У нас с этим строго. Все, что находят в камерах, приносят мне.

— Где сейчас Лектер?

— В другой камере, куда его обычно переводят, пока производится уборка.

— Оттуда, где он находится, видна его камера?

— Сейчас подумаю… Нет, точно нет.

— Подождите секундочку, доктор.

Крофорд переключил селектор. От смотрел на два мигающих зеленых огонька на пульте, не видя их. Крофорд, ловец человеческих душ, затаив дыхание, следил, как дернулся и ушел под воду оставленный им поплавок. Ну вот, Грэхем у него на крючке. И никуда он не денется.

— Уилл, есть письмо. Похоже, что от нашего Зубастого парии. Лектер припрятал бумажку у себя в камере. Изъявление всяческих восторгов от преданного поклонника. Жаждет, чтобы Лектер высказался насчет его художеств. Между прочим, интересуется твоей персоной.

— Как Лектер будет отвечать ему?

— Пока не знаю. Кусок письма оторван, и одно место вымарано. Похоже, роман в письмах у них пойдет полным ходом, если Лектер не раскусит, что нам все известно. С этим письмом должна поработать наша лаборатория. Перетрясти бы как следует его камеру, но уж больно рискованное это дело. Стоит ему заподозрить неладное, и он найдет способ тайком от нас предупредить нашего приятеля. Посмотреть бы, куда приведет веревочка, но и это письмо может о многом рассказать.

Крофорд в нескольких словах сообщил Грэхему, при каких обстоятельствах выплыла новая улика.

— До Чезапика восемьдесят миль. Я не могу сидеть тут сложа руки и ждать тебя. Что скажешь, дружище?

— Наш результат: десять трупов за один месяц. В такой ситуации некогда ломать комедию с перепиской. Считаю, тебе надо поехать за письмом.

— Именно так я и собираюсь поступить, — ответил Крофорд.

— Увидимся через два часа.

Крофорд вызвал секретаршу.

— Сара, закажите вертолет. Немедленно. Откуда — неважно. Наш, полицейского управления Вашингтона или командования морской пехоты, мне без разницы. Через пять минут жду его на крыше. Позвоните в отдел документации: пусть принесут мне туда все материалы. Да, Херберту скажите, чтобы подготовил к вылету своих ребят. Нужно сделать молниеносный обыск. Всем на подготовку пять минут. Сбор на крыше.

Он обратился к ожидавшему ответа Чилтону:

— Доктор Чилтон, нам придется обыскать камеру Лек‑тера, но так, чтобы он ни о чем не догадался. Требуется ваша помощь. Кто‑нибудь еще знает о письме?

— Нет.

— Где сейчас служащий, который его нашел?

— Здесь, у меня в кабинете.

— Пусть побудет у вас до нашего приезда. Чтобы никакого шума. Сколько времени прошло с тех пор, как Лектора вывели из камеры?

— Примерно полчаса.

— Это не дольше, чем обычно?

— Пока нет. На уборку уходит как раз полчаса, но скоро он может забеспокоиться.

— О'кей, поступим таким образом: вызовите к себе инженера, техника или кто у вас там отвечает за эксплуатацию здания. Скажите ему, чтоб отключил воду и устроил замыкание на этаже, где помещается Лектер. При этом пусть нагрузится инструментом и с самым озабоченным видом продефилирует перед камерой, в которой ждет Лектер. Передайте ему, что я все сам ему объясню. Понятно? Если за мусором сегодня еще не приезжали, отмените машину. К записке больше не прикасайтесь. Мы вылетаем.

Напоследок Крофорд позвонил начальнику научно‑аналитического отдела.

— Послушай, Брайан, сейчас мы доставим тебе по воздуху одну бумажку, предположительно написанную Зубастым парией.

Экстренно! Через час ее нужно положить обратно туда, где нашли, и в том же самом виде. Вначале ее прокрутят в лаборатории волокон и дерматологии, потом проверят на скрытые отпечатки, оттуда — в документоведение, а после этого к тебе, так что свяжись с ними. Я сам ей займусь, а потом принесу тебе…



Записка была у Крофорда. Он спускался с крыши в лифте, где поддерживался принятый в государственных учреждениях стандарт — восемьдесят градусов по Фаренгейту. Жарко! Волосы Крофорда растрепались после перелета, лицо блестело от пота.

Лаборатория волокон и дерматологии — тихий, спокойный уголок, в котором без лишнего шума шла нескончаемая, напряженная работа. В подсобном помещении ожидали своей очереди груды вещественных доказательств, присылаемых полицией из разных концов страны: куски веревки, которой связывали руки жертвам, пластырь, которым залепляли рты, заляпанное кровью и грязью тряпье, служившее погибшим не то одеждой, не то смертным одром.

Проходя между коробками и тюками, Крофорд увидел сквозь стеклянную стену лаборатории Биверли Катц, склонившуюся за своим рабочим столом. На специальном кронштейне перед ней висел ярко освещенный лампой детский комбинезончик. Она что‑то счищала с него тонкой металлической лопаточкой, методично двигая ею сначала вдоль волокон ткани, а затем поперек. На белую бумагу, устилавшую стол, сыпались песчинки, крохотные частицы грязи, но вот туда медленно опустился завивающийся колечком волос. Она тряхнула головой, не сводя с него своих блестящих глаз.

Крофорд видел, как зашевелились ее губы. Он знал, что она приговаривала: «Вот ты где.., вот как я тебя…» Такая у нее была привычка.

Крофорд забарабанил пальцами по стеклу, и Биверли тут же вышла к нему, на ходу стягивая белые перчатки.

— Отпечатки еще не смотрела?

— Нет.

— Я пойду в соседнюю комнату.

Пока Крофорд открывал свою папку, она уже надела свежие перчатки.

Обе части записки лежали между двумя прозрачными пластиковыми полосками. Биверли Катц заметила вмятину от прикуса и с немым вопросом взглянула на Крофорда.

Он кивнул: да, след, оставшийся на бумаге, полностью совпадал с реконструкцией зубов убийцы.

Сквозь стеклянную перегородку он наблюдал, как женщина укрепила записку на щитке, покрытом белой бумагой. Рассмотрела ее в увеличительное стекло. Постучала по щитку кончиком шпателя, чтобы легонько потрясти листок.

Крофорд посмотрел на часы.

Катц перешла к обратной стороне листка, переложив его на другой штатив, обратной стороной вверх. Легчайшим, почти невесомым пинцетом она что‑то сняла с поверхности письма. Сделала увеличенные снимки оборванных краев и вновь поместила листок с письмом в пластиковую обложку. Рядом положила пару белых перчаток — знак, предупреждающий, что улика еще не проверена на отпечатки пальцев, и дотрагиваться до нее без перчаток запрещено.

Она протянула все это Крофорду.

— Есть один волосок, может быть, одна тридцатая дюйма. Я с ним поработаю. Что еще?

Крофорд передал ей три подписанных конверта.

— Здесь волосы с расчески Лектера. Тут остатки щетины с электробритвы, которой ему разрешают пользоваться, а вот это волосы уборщика, того, кто нашел записку. Все. Мне пора.

— Пока, — ответила Катц. — Я предпочла бы иметь дело с твоими волосами.

Джимми Прайс поморщился при виде рыхлой туалетной бумаги.

Сощурясь, он напряженно вглядывался в этот клочок через плечо своего помощника, включившего гелиево‑кадмиевый лазер, при помощи которого они просвечивали текст в поисках скрытых — непроявленных — отпечатков пальцев. Лазер высветил загрязнения, жирные разводы, пятна от пота, все, что угодно, только не дактилоскопический узор.

Крофорд хотел было задать вопрос, но понял, что сейчас Джимми Прайса лучше не трогать. Он молчал. Голубоватые блики играли на стеклах его очков.

— Насколько нам известно, по крайней мере, три человека брались за это письмо без перчаток, — заговорил Прайс.

— Да. Уборщик, Лектер и Чилтон.

— Уборщик отмыл жировые выделения на руках с помощью бытовой химии, но то, что оставили пальцы двух других, просто не поддается описанию. Ужасно!

Прайс посмотрел бумагу на просвет, крепко сжимая пинцет в руках, покрытых старческими пигментными пятнышками.

— Можно обработать ее парами, но я не могу тебе дать гарантию, что за столь короткое время пятна йода полностью сойдут.

— Может, попробовать нингидрин? Тепловую обработку?

В другое время Крофорд не отважился бы лезть к Прайсу со своими техническими идеями, но сейчас он хватался за соломинку. Он приготовился выслушать резкую отповедь хозяина кабинета, но старик подавленно ответил:

— Бесполезно. Потом не отмоем. Ничем не могу помочь тебе, Джек. Я здесь не вижу никаких отпечатков.

Крофорд чертыхнулся.

Прайс повернулся к нему спиной и занялся пальчиками, которые прибыли по другому делу. В корзине для мусора испарялся сухой лед. Крофорд швырнул туда белые перчатки.



Взвинченный до предела, Крофорд поспешил в отдел документации, где его уже ждал Ллойд Бауман, которого вызвали с заседания суда. Он еще не успел переключиться на новую задачу и рассеянно морщил лоб, как человек, которого неожиданно разбудили.

— Поздравляю тебя. Работаешь по‑чемпионски, — сказал он, точными, профессионально выверенными движениями раскладывая перед собой записку. — Сколько даешь мне времени?

— Двадцать минут — предел.

Бауман направил яркий свет лампы на обрывки письма. Сквозь продолговатую дыру в верхней части виднелось мягкое, темно‑зеленое покрытие стола.

— Главное сейчас, выяснить, какой способ обратной связи предлагался Лектору, — сказал Крофорд, когда Бауман дочитал письмо.

— Инструкции на сей счет, видимо, содержались в том фрагменте, который вырван, — высказал свои соображения Бауман, просвечивая и фотографируя каждый дюйм измятых обрывков. — Вот здесь, в начале он пишет: «… Во всяком случае, мы могли бы переписываться…» Затем следует обрыв. Лектер зачеркнул этот кусок мягким фломастером, сложил записку и вырвал эту часть.

— Вырезать ему нечем.

Бауман сфотографировал оттиски зубов, оборотную сторону послания. В косом свете прожекторов, которые он поворачивал на триста шестьдесят градусов вокруг своей оси, гигантские тени метались по стенам, руки Баумана казались руками фокусника, совершающего загадочные пасы в воздухе.

— Сейчас мы разгладим ее как следует, — приговаривал Бауман, зажав неровные края обрыва между двумя кусками стекла. Чернила, которыми были сделаны записи, покраснели.. Бауман продолжал что‑то бормотать себе под нос, но что — Крофорд разобрал только с третьего раза: «Ты хитрец, а я хитрее.» Бауман включил фильтры портативной телекамеры, направив объектив на записку. В комнате было темно, ее освещала лишь красноватая лампа, да призрачный блеск телеэкрана, на котором появились во много раз увеличенные очертания обрыва и слова «могли бы переписываться». Краснота исчезла, и ближе к краям вырванного куска вдруг показались фрагменты букв.

— Анилиновый краситель в составе чернил становится видимым при инфракрасном освещении, — продолжал Бауман. — Эти черточки, вероятно, концы вертикальных фрагментов буквы «t», загнутая линия, скорее всего, верхушка буквы «т», «п» или «г».

Бауман закончил съемку и включил свет.

— Джек, ты же сам понимаешь, что способы целенаправленной связи весьма ограничены. Практически они сводятся к телефону и сообщениям, которые можно напечатать в газете. Лектору можно срочно позвонить?

— В принципе, да. Но соединяют через коммутатор госпиталя.

— В таком случае, самое надежное — публикация сигнала в газете. Мы точно установили, что наш приятель почитывает «Отечественный сплетник», потому что всю эту ахинею насчет Грэхема печатали только там.

— Ты смотри! В названии газеты как раз три буквы «t», причем, они отделены такими же интервалами, как предполагаемые фрагменты «t», которые ты обнаружил по краю обрыва. Понимаешь?

Раздел «Послания» в «Отечественном сплетнике» — вот, где надо искать!

Пока Бауман вкладывал записку в пластиковый контейнер, Крофорд связался с библиотекой ФБР, передал распоряжение в чикагское отделение.

— Свежий выпуск «Сплетника» выходит сегодня вечером, — сказал Крофорд. — Печатается газета в Чикаго по вторникам и четвергам. Считай, что копия страниц, на которых помещают личные объявления, у нас уже есть.

— Думаю, у меня будет еще информация по тексту записки, — предположил Бауман, — но, скорее всего, ничего принципиально нового.

— Если появится что‑нибудь важное, звони сразу в Чикаго. Продолжай держать меня в курсе, когда я вернусь из госпиталя, — бросил Крофорд на ходу.


Глава 14


Турникет выплюнул магнитную карточку Грэхема, и Грэхем очутился под жарким полуденным солнцем.

Похожее на бетонную клетку здание имени Дж. Эдгара Гувера возвышалось над раскаленной от жары Десятой улицей. ФБР переехало в свою новую штаб‑квартиру уже после отъезда Грэхема из Вашингтона. Он никогда не бывал в этом здании.

Крофорд дожидался его на выходе из подземного коридора. Он взял у Грэхема выписанные в спешке документы. Грэхем был усталым и раздраженным — его бесила эта бесконечная проверка документов. Крофорду хотелось спросить у Грэхема, как он себя чувствует теперь, когда знает, что убийца о нем думает.

Грэхема снабдили магнитной карточкой, такая же лежала в кармане Крофорда. Грэхем засунул свою в щель в двери, и они очутились в длинном белом коридоре. Крофорд нес дорожную сумку Грэхема.

— Забыл сказать Саре, чтобы она отправила за тобой машину.

— Может, так оно даже быстрее. Ты отвез письмо Лектеру? Все в порядке?

— Да, — ответил Крофорд. — Я только что оттуда. В холле залили водой пол, будто лопнула водопроводная труба и произошло короткое замыкание. С нами был Симмонс — он теперь работает в Балтиморе. Симмонс орудовал шваброй, когда Лектора доставили в его палату. Симмонс считает, что нам удалось обмануть этого психа.

— В самолете я вдруг подумал: а что если письмо написал сам Лектер?

— Я тоже думал об этом, пока не увидел письмо собственными глазами. Отпечаток прикуса на бумаге похож на женский. К тому же у Лектера нет шариковой ручки. Писавший читал «Сплетник», а у Лектера этой газеты не было. Рэнкин с Уиллингемом обыскали палату. Ребята потрудились на славу, но ничего не нашли. Они на всякий случай засняли «Полароидом» все до одной вещи. Потом пришел уборщик и сделал обычную уборку.

— Ну, и что ты думаешь?

— Как улика эта записка, разумеется, ничего не стоит, — ответил Крофорд. — Однако все равно необходимо установить между ними контакт. Хотя, черт побери, я понятия не имею, как это сделать! Результаты лабораторных исследований мы получим через несколько минут.

— Вы контролируете переписку Лектера и в госпитале?

— Мы подключили к нему магнитофон и поставили определитель номера. Лектер пользовался телефоном в субботу днем. Сказал Чилтону, будто звонил своему адвокату. Но тот телефон подключен к другой линии, и я не уверен, что Лектер не солгал.

— А что говорит адвокат?

— Ничего. Отныне все телефонные звонки будут идти через больничный коммутатор, поэтому с этим хлопот больше не будет. Письма Лектера тоже будут направляться к нам. С разрешением на перлюстрацию, слава Богу, проблем не возникнет.

Крофорд позвонил в дверь и вставил карточку в щель магнитного замка.

— Полюбуйся на мой новый офис. Заходи. Художник‑оформитель использовал краску, которая осталась от его предыдущей работы на военном корабле. Вот письмо. Копия повторяет размеры оригинала.

Грэхем прочел письмо дважды. Разглядывая тонкую паутинную вязь, обозначавшую его фамилию, неожиданно ощутил звон в ушах.

— Работники библиотеки подтвердили, что только «Сплетник» рассказал о тебе и о Лекторе, — сообщил Крофорд, наливая себе в стакан сельтерской воды. — Хочешь водички? Тебе полезно. Этот материал был опубликован неделю назад, в понедельник вечером. Во вторник газета продавалась в киосках по всей стране. В некоторых районах «Сплетник», правда, появился только в среду: на Аляске, в Мэйне и еще кое‑где. Зубастый пария увидел газету не раньше вторника. Прочитав, написал Лектору письмо. Рэнкин и Уиллингем до сих пор просеивают больничный мусор в поисках конверта. Неблагодарная работенка. В этом госпитале бумаги выбрасывают вместе с грязными бинтами и салфетками.

— Да, ты прав: Лектер получил письмо от Зубастого парии не раньше среды. Он вырвал ту часть, в которой был описан способ связи и зачеркнул предыдущее предложение. Я не понимаю, почему он не вырвал весь кусок?

— Потому что он в середине абзаца с комплиментами в его адрес. Рука не поднялась испортить столь драгоценное послание, — усмехнулся Грэхем.

Он потер виски.

— Бауман думает, что Лектер ответит Зубастому парии через «Сплетник». Он считает этот сценарий наиболее вероятным. Как по‑твоему, Лектер ответит на это письмо?

— Уверен, что да. Лектер — большой любитель писать письма. С кем он только не переписывается!

— Если связным им служит «Сплетник», у Лектера очень мало времени. Даже если он отослал срочное письмо в тот же день, когда получил послание от Зубастого парии. Честер из чикагского отделения ФБР сидит в «Сплетнике» и проверяет все объявления. Номер уже верстается в типографии.

— Только ради Бога, не дайте «Сплетнику» ни малейшего шанса хоть что‑то заподозрить, — попросил Грэхем.

— Начальник печатного цеха решил, что Честер — агент по продаже недвижимости и желает подзаработать на их объявлениях. Он втихую продает Честеру гранки, страницу за страницей. Во избежание подозрений, мы берем все подряд. Ну, ладно, допустим, мы догадаемся, каким образом Лектер ответил Зубастому парии, сможем воспользоваться его методом и слепим фальшивку для нашего красавца. Но что мы ему сообщим?

— Мы обязательно должны заманить его к почтовому ящику, — сказал Грэхем. — Надо подумать, чем его туда привлечь. Может, необходимостью сообщить что‑то очень важное, что Лектер узнал, поговорив со мной. Намекнуть, что он совершил ошибку, и полиция благодаря ей вполне может его вычислить.

— Он же не идиот, чтобы купиться на это!

— Нет, он не идиот. И тем не менее он вполне может купиться. И хочешь знать, кто нам в этом поможет?

— Боюсь, что нет.

— Сам доктор Лектер! — заявил Грэхем.

— А как это устроить?

— Я понимаю, задача не из легких. Мы возьмем Лектора под стражу, и тогда Чилтону не придется торчать в Чезапике. Обеспечим максимальную безопасность в нашей психиатрической клинике для ветеранов… А затем распустим слухи о его побеге.

— О Боже!..

— Мы пошлем Зубастому парии сообщение на следующей неделе, после этого «грандиозного побега». Лектер попросит его через «Сплетник» о встрече.

— Но, черт возьми, зачем Зубастому парии встречаться с Лектором?!

— Чтобы убить его, Джек. — Грэхем встал.

В комнате не было окон, в которые можно было бы выглянуть во время беседы. Поэтому Грэхем уставился на плакат «Десять самых опасных преступников» — единственное украшение кабинета Крофорда.

— Видишь ли, — продолжал Грэхем, — Зубастый пария, убив Лектора, как бы поглотит его и, переварив его, возвысится над ним.

— Ты говоришь так уверенно.

— Нет, я ни в чем не уверен. Да как можно быть уверенным?

Он пишет: «Как много я хотел бы показать вам! Возможно, в будущем, если позволят обстоятельства…» Вполне вероятно, что эти слова следует расценивать как серьезное приглашение к встрече. Мне это не кажется обычной данью вежливости.

— Интересно, что Зубастый пария собирается показать Лектеру? Все органы у жертв на месте, кроме лоскутков скальпа, которые, вероятно, были… Как выразился Блум?

— Переварены, — ответил Грэхем. — Одному Богу известно, что он имел в виду. Помнишь Тремонта, его костюмы в Спокейне? Когда Тремонта привязывали к носилкам, он все кивал головой в их сторону, прямо‑таки жаждал продемонстрировать их еще раз полицейским. Джек, я не уверен на все сто, что Лектер послужит приманкой для Зубастого парии. Но, думаю, лучшего нам не придумать.

— Люди обезумеют от страха, если узнают, что Лектер дал тягу… А как расшумятся газеты! Может, это и самый лучший ход, но давай оставим его на крайний случай.

— Скорее всего Зубастый пария не подойдет к почтовому ящику, но, не исключено, что проявит любопытство и решит взглянуть на него издали. Чтобы узнать, не заложил ли его Лектер. Если, конечно, ему удастся сделать это издалека… Мы подыскали бы ящик, который виден только из нескольких точек, и установили бы там наблюдательные посты, — Грэхем сам почувствовал, что его слова звучат неубедительно.

— У секретной службы есть одно устройство, которым эти парни никогда не пользуются, но они нам его непременно одолжат. Если мы не установим это устройство в отделе объявлений сегодня же, придется ждать до выхода следующего номера, а это только в понедельник. Газета выходит в пять по нашему времени. Значит, у ребят в Чикаго в запасе час с четвертью, если, конечно, это объявление поступит в редакцию.

— А как поступят с заявкой, которую Лектер пришлет в «Сплетник»? Нельзя ли будет получить его побыстрее?

— Чикагцы послали сыщиков к начальнику печатного цеха, — ответил Крофорд. — Письма с заявками сортируются и остаются в кабинете заведующего редакцией. Потом составляют списки адресов по разделам: одни продают специальные предметы для одиноких людей, другие предлагают любовные утехи, третьи — стимулирующие таблетки, «экзотических азиаток» и так далее. Мы, конечно, могли бы воззвать к гражданскому долгу заведующего и велеть ему помалкивать, но я не хочу идти на риск — ведь если мы ошиблись, «Сплетник» нас заклюет. Нам сперва следует запастись ордером на обыск и разрешением на перлюстрацию писем. Я сейчас думаю, как бы это лучше сделать.

— Если у чикагцев ничего не получится, мы все равно можем дать объявление. Если даже мы ошибаемся в отношении «Сплетника», мы все равно ничего не теряем.

— А если мы не ошибаемся и «Сплетник» на самом деле служит связным, то мы сочиним ответ, основываясь на письме Зубастого парии, и отправим его. Однако, не приведи Господи, Зубастый пария что‑нибудь заподозрит! Кстати, я не спросил тебя про Бирмингем. Как там у нас?

— Там больше ничего нет. Дом Джекоби перекрашен, отремонтирован и выставлен на продажу. Их вещи будут лежать на складе, пока не уладят все формальности с завещанием.

Я посмотрел коробки с барахлом. Люди, с которыми я беседовал, плохо знали супругов Джекоби. Но все в один голос заявили, что муж и жена обожали друг друга. Вечно ворковали, как голубки. Теперь от них осталось только пять полок с барахлом на складе. Как мне хочется, чтобы…

— Мало ли что тебе хочется.

— Удалось выяснить что‑нибудь про метку на дереве?

— Далась она тебе, эта метка. По‑моему, в ней нет ничего особенного, — проворчал Крофорд. — И название «Красный Дракон» мне ничего не говорит. Биверли знает маджонг9. Она весьма наблюдательна, но не заметила ничего особенного. По найденным фрагментам волос понятно, что он не китаец.

— Он откусил ветку кусачками. Я не понимаю…

На столе Крофорда зазвонил телефон. Он внимательно выслушал то, что ему сказали на другом конце провода.

— Уилл, лаборатория закончила исследования. Пойдем к Зеллеру. Там попросторней и не так темно.

В коридоре они встретили Ллойда Баумана, этого надменного педанта. Он держал двумя пальцами еще мокрые фотографии и прижимал локтем к боку пачку ксерокопий.

— Джек, я должен быть в суде в четыре пятнадцать. Это по поводу компромата на Нилтона Эскью и его подружку Нэн. Для нее подделать казначейский билет — раз плюнуть. Два года не давали мне покоя, штампуя аккредитивы на цветном ксероксе… Совсем обнаглели. Как ты считаешь, мне самому закончить с этим или позвонить обвинителю?

— Закончи сам, — ответил Крофорд. — Вот мы и пришли, — добавил он, обращаясь к Грэхему.

Биверли сидела на кушетке и улыбалась Грэхему.

Руководитель отдела научных исследований Брайан Зеллер был совсем молод, но уже начал лысеть, к тому же носил очки с биокальными линзами. На полке за спиной Зеллера Грэхем увидел труды Г. Дж.

Уэллса по криминалистике, знаменитую трехтомную «Судебную медицину» Тедески и редкое издание «Крушение Германии» Гопкинса.

Уилл, мы вроде бы встречались с вами как‑то у руководства, — сказал Зеллер. — Знакомы со всеми? Ну, и прекрасно.

Крофорд облокотился об угол стола.

— Обнаружили что‑нибудь? Может, на самом деле письмо пришло не от Зубастого парии, а от кого‑то другого?

— Несколько минут назад я звонил в Чикаго и попросил прислать объявления, которые выбрал, изучив отпечаток на обратной стороне письмеца, — откликнулся Бауман. — Шесть‑шесть‑шесть. Покажу, когда дойдем до этого. Там получено более двух сотен личных объявлений, — Бауман протянул Грэхему пачку факсов. — Все до одного прочел. Брачные предложения, призывы типа «вернись, я все прощу»… Интересно, как мы узнаем то объявление?

Крофорд покачал головой.

— Я тоже этого не знаю. Ладно, давайте поговорим о результатах анализов. Джимми Прайс сделал все возможное, но отпечатков пальцев не обнаружил. А что скажешь ты, Бив?

— Я нашла кое‑что. Шрифт и расстояние между буквами совпадают с образцами почерка, взятыми у Ганнибала Лектора. Цвет чернил тоже. Он отличается от образцов из Бирмингема и Атланты.

Три голубых точки и несколько темных пятнышек направлены на экспертизу к Брайану. — Биверли кивнула в сторону Брайана Зеллера.

— Голубые точки оказались хлорсодержащим чистящим средством. Оно могло попасть сюда с чьих‑то третьих рук. Еще найдено несколько мельчайших частичек засохшей крови. Это определенно кровь, но ее мало, чтобы выяснить, какой она группы.

— Бумага разорвана вдоль специальных дырочек, — продолжила Биверли Катц. — Если мы найдем рулон, которым с тех пор не пользовались, мы получим убедительные доказательства. Я советую взять это на заметку, чтобы при аресте сотрудники обязательно поискали рулон.

Крофорд кивнул.

— А у тебя как дела, Бауман?

— Шарон из моей группы исследовала бумагу и разыскала образцы для сравнения. Это туалетная бумага фирмы «Вайдекер», ее производят в Миннеаполисе. Бумага продается по всей стране.

Бауман развесил фотографии на стенде у окна. Говорил он басом, который не соответствовал его хрупкой фигуре. Грэхем обратил внимание, что у Баумана чуть ли не на каждом слове шевелится галстук‑бабочка.

— Что касается почерка, то писали левой рукой, хотя этот человек не левша. Просто он хотел изменить почерк. Обратите внимание на неровные строчки и разный размер букв.

— Чернила в обеих частях письма кажутся идентичными при естественном освещении — вроде бы стандартная синяя паста для шариковых ручек. Но при съемке цветными фильтрами обнаруживаются некоторые различия. Он писал двумя ручками. Первую сменил, когда писал ту часть письма, которая теперь потеряна. Видно, где начинает барахлить первая ручка. Ей редко пользовались и поэтому строка начинается с кляксы. По‑видимому, она хранилась открытой шариком вниз в специальном стаканчике, а, следовательно, была на столе. К тому же письмо, когда его писали, лежало на чем‑то мягком типа промокашки. И на ней, если нам удастся ее найти, должны остаться следы. Хорошо, если бы этой промокашкой занялась Биверли.

Бауман повернулся к фотографиям на стене. При большом увеличении бумага казалась сплетенной из отдельных волокон. На ней остались какие‑то темные отпечатки.

— Он сложил лист вдвое, чтобы написать последнюю часть, включая то, что потом было оторвано. При таком увеличении позволяет кое‑что увидеть косой свет. Здесь читается «шесть‑шесть‑шесть». Может, именно в этом месте его подвела ручка, ион нажал посильнее. Я заметил это только при резком контрастировании. Ни в одном объявлении я пока не обнаружил этих трех шестерок.

— Предложения построены правильно, без лишних слов. С логикой у него все в порядке… Судя по сгибам на бумаге, письмо было отправлено в конверте стандартного размера. Есть два грязных пятна от ленты для пишущей машинки. Вполне возможно, что поверх письма в конверте лежал листок с совершенно безобидным текстом. Это все, — закончил Бауман. — Я понимаю, Джек, что у тебя есть вопросы, но мне надо выступать в суде. Отвечу тебе на них, когда вернусь.

— Построй свою ночь так, чтобы преступники получили по максимуму, — напутствовал его Крофорд.

Грэхем принялся изучать раздел частных объявлений «Сплетника». «Привлекательная, хорошо сложенная дама пятидесяти двух лет (выглядит моложе) ищет некурящего мужчину христианского вероисповедания, по гороскопу Льва, от сорока до семидесяти лет. Желательно без детей. Можно на протезах. Пожалуйста, без розыгрышей. В первое письмо вложите фотографию».

Грэхем с головой ушел в чтение объявлений, кричавших болью и отчаянием, и не заметил, что все выходят из комнаты, пока, его не окликнула Биверли Катц.

— Извини, Биверли. Что ты сказала? — он взглянул в ее глаза, спокойно поблескивавшие на добром лице.

— Что рада снова видеть тебя, Чемпион. Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, Биверли.

— Сол учится в кулинарной школе. Результаты пока так себе, но когда разгребемся с этим делом, обязательно приходи, пусть он на тебе попрактикуется.

— Договорились.

Зеллер решил еще поработать в своей лаборатории. Без дела остались только Крофорд с Грэхемом. Оба поглядели на часы.

— До выхода «Сплетника» осталось сорок минут, — сказал Крофорд. — Как ты считаешь, стоит сходить за почтой?

— Валяй.

— Если в Чикаго все сложится удачно, нам надо подготовиться к замене объявления.

— Постараюсь, — кивнул Грэхем.

— А я выясню подробнее про почтовый ящик, — Крофорд позвонил в секретную службу и довольно долго беседовал с тамошними сотрудниками. Когда он закончил разговор, Грэхем все еще делал какие‑то выписки.

— О'кей, ящик у нас будет что надо, — сообщил, наконец, Крофорд. — Он висит на здании пожарной службы в Аннаполисе. Лектер жил когда‑то неподалеку, а, значит, вполне может знать о существовании этого ящика. Организуем, так сказать, голубиную почту. Пожарники подъезжают и забирают из ящика письма и всякие деловые бумаги. Наш человек сможет следить за всем из сквера через дорогу. Секретная служба считает, что ящик нам сгодится. Его повесили, чтобы поймать фальшивомонетчиков, но что‑то изменилось и им пока не пользуются. Вот адрес. Ну, а как нам быть с посланием?

— Мы должны дать водном номере два объявления. Первое предупредит Зубастого парию о том, что враги подобрались к нему гораздо ближе, чем он подозревает. Мы напишем, что он совершил в Атланте серьезную ошибку и если повторит ее, ему крышка. А еще сообщим, что Лектер шлет ему полученную от меня «секретную информацию» о том, чем мы сейчас занимаемся, что знаем и каковы наши планы на будущее. Первое сообщение должно отослать Зубастого парию ко второму, которое начнется со слов «Ваша подпись».

Во втором послании будут слова «Горячий поклонник» и адрес почтового ящика. Это единственный способ. Даже если мы напишем очень обтекаемо, все равно первое письмо привлечет внимание каких‑нибудь идиотов, которым нечего делать. Но, не обнаружив адреса, они не смогут разыскать ящик и испортить нам охоту.

— Отлично. Просто здорово! Может, подождешь меня в кабинете?

— Нет, у меня есть дела. Я должен поговорить с Брайаном Зеллером.

Грэхем нашел начальника отдела в группе серологии.

— Брайан, ты не смог бы мне кое‑что показать?

— Разумеется. Что тебя интересует?

— Вещественные доказательства по делу Зубастого парии.

Зеллер взглянул на Грэхема через линзы очков с минусом.

— Что‑нибудь непонятно в нашем отчете?

— Нет, все понятно.

— Значит, есть, что называется, «темные места»?

— Нет.

— Или отчет тебе показался неполным? — Зеллер выговорил последнее слово так, будто оно имело неприятный вкус.

— Отчет превосходный. Просто хочу подержать в руках доказательства.

— Понятно. Сейчас все устроим. — Зеллер полагал, что оперативники суеверны, как и охотники. И не упустил возможности посмеяться над Грэхемом. — Все там, вон в том углу.

Грэхем шел за Зеллером мимо длинного ряда приборов.

— Читаешь Тедески?

— Да, — бросил через плечо Зеллер. — Как ты знаешь мы тут не занимаемся судебной медициной, а вот из книги Тедески можно почерпнуть массу полезного. Грэхем… Уилл Грэхем, не ты ли написал монографию о том, как определить время наступления смерти исходя из активности насекомых? Или ты не тот Грэхем?

— Тот. — Грэхем помолчал. — Ты прав. Мант и Нуортева, написавшие в книге Тедески этот раздел, лучше меня разбираются в насекомых.

Зеллер с удивлением услышал подтверждение собственного мнения.

— Ну, там просто больше рисунков и есть таблица волн внедрения. Не обижайся.

— Обижаться? Но ведь они сделали лучше. Я им так и сказал.

Зеллер вынул баночки и микропрепараты и поставил их на один из приборов.

— Если захочешь что‑либо уточнить, я на месте. Освещение для микроскопа включается с этой стороны.

Грэхему не нужен был микроскоп. Он не сомневался в результатах исследований Зеллера. Он сам толком не знал, что ему нужно. Он разглядывал на свету склянки и баночки, повертел в руках полиэтиленовый пакетик с двумя светлыми волосками, найденными в Бирмингеме. В другом конверте хранились три волоска, обнаруженные на миссис Лидс.

Перед Грэхемом были пробы слюны, спермы, несколько волосков, а за ними — мрак, в котором терялся образ преступника, и царил жуткий, неотвязно следовавший за ним по пятам страх.

Из динамика на потолке раздался громкий женский голос:

— Грэхем! Уилл Грэхем! Пройдите в кабинет специального агента Крофорда.

В кабинете Грэхем увидел Сару. Она сидела в наушниках за пишущей машинкой, а Крофорд заглядывал ей через плечо.

— Чикагцы обнаружили объявление с тремя шестерками, — прошептал Крофорд. — Сейчас они диктуют его Саре. Часть объявления напоминает код.

Пишущая машинка бойко отстукивала строчки.

«Дорогой Пилигрим!

Вы оказали мне честь…» — Да‑да! Верно! — выдохнул Грэхем. — В разговоре со мной Лектер назвал его Пилигримом.

«Вы очень красивы…» — Иисусе! — вырвалось у Крофорда.

«Я предлагаю сто молитв, которые обеспечат вашу безопасность.

Помощь придет от Иоана 6.22; 8.16; 9.1; от Луки 1.7; 3.1; из «Послания к Галатам» 6.11; 15.2; из «Деяний» 3.3; из «Откровения» 18.7; из «Книги Иона» 6.8…» Теперь Сара переспрашивала у чикагского агента каждую пару чисел и печатала гораздо медленнее. Когда она закончила разговор, перечень загадочных ссылок занимал четверть страницы. Подпись под посланием гласила: «Благословляю вас, 666».

— Это оно! — воскликнула Сара.

Крофорд взял трубку.

— Порядок, Честер. Как тебе удалось поладить с начальником отдела объявлений?.. Правильное решение… Да, он скрытный, как устрица. Оставайся у телефона, я еще свяжусь с тобой.

— Это шифр, — сказал Грэхем.

— Похоже. У нас двадцать две минуты, чтобы передать свой вариант объявления, если мы, разумеется, сможем расшифровать текст Лестера. Начальнику печатного цеха нужно будет продиктовать его за десять минут до сдачи в набор и дать на лапу три сотни долларов, чтобы вставил в номер. Бауман отдыхает у себя в кабинете. Я могу поговорить с криптографами из Лэнгли. Сара, отправь объявление по телексу в отдел дешифровки ЦРУ. Я с ними договорился.

Бауман положил телекс на свой стол и тщательно разгладил его через промокашку.

Затем принялся протирать очки. Грэхему казалось, будто он занимался этим целую вечность.

За Бауманом была репутация человека, действующего очень быстро. Даже парни из отдела взрывчатых веществ прощали ему то, что он не служил в морской пехоте.

— У нас осталось двадцать минут, — сказал Грэхем.

— Знаю. Вы связывались с Лэнгли?

— Туда звонил Крофорд.

Бауман несколько раз перечитал послание, оглядел его со всех сторон, провел пальцем по полям и взял с полки Библию.

В течение пяти минут слышно было только дыхание двух человек и шелест тонких страниц.

— Нет, — покачал головой Бауман. — Мы не успеем его расшифровать. Лучше в оставшееся время заняться другим.

Грэхем показал в ответ пустые ладони.

Бауман повернулся к нему и снял очки. На переносице остались две розовых полоски.

— Так вы считаете, что Лектер получил от Зубастого парии одно‑единственное письмо?

— Да.

— Тогда шифр должен быть самым простым. Он нужен только для того, чтобы обезопасить себя от случайных читателей. Судя по перфорации, в письме к Лектеру отсутствует каких‑нибудь три дюйма. Не слишком много места для инструктажа. Цифры не имеют ничего общего с тюремным кодом для простукивания. Думаю, здесь, скорее, шифровка по книге.

Подошел Крофорд.

— По книге?

— Похоже на то. Первые цифры — «сто молитв» — видимо, номер страницы. Пары чисел в ссылках могут быть номерами строчек и слов. Но какую книгу он имеет в виду?

— Может, Библию? — предположил Крофорд.

— Нет, не Библию.

Хотя сначала я тоже так думал. Однако «Послание к Галатам» меня разубедило. Глава шестая, раздел одиннадцатый гласит: «Видите, как много написал я вам своею рукою». Вроде бы то, что надо, но это случайное совпадение, потому что дальше идет «к Галатам» 15.2, а «Послание к Галатам» содержит всего шесть глав. Так же и «Иона» 6.8 — в «Книге Ионы» четыре главы. Он пользовался другой книгой.

— Может, название книги содержится в незашифрованной части письма Лектера? — предположил Крофорд.

Бауман покачал головой.

— Не думаю.

— Тогда, значит. Зубастый пария назвал книгу в своем письме к Лектеру, — сказал Грэхем.

— Видимо, так, — отозвался Бауман. — А что если нажать на Лектера? В психиатрической больнице, я думаю, есть соответствующие средства…

— Три года назад ему давали амитал натрия, чтобы узнать, где он зарыл тело студента из Принстона, — сказал Грэхем. — Да, Лектер сообщил, где надо копать. Но дело в том, что если мы посадим его на наркотики, связь оборвется. Если книгу выбрал Зубастый пария, то он в таком случае знал, что она есть в палате у Лектера.

— Я уверен, что Лектер ее не заказывал и не просил у Чилтона, — сказал Крофорд.

— А нам известно, какая литература есть у Лектера, Джек?

— У него были книги по медицине, психологии, кулинарии.

— Тогда это скорее всего что‑то очень распространенное. Зубастый пария уверен в том, что у Лектера эта книга под рукой, — принялся рассуждать Бауман. — Нам нужен подробный список книг Лектера. Он у вас есть?

— Нет. — Грэхем разглядывал носки своих ботинок. — Но можно связаться с Чилтоном и выяснить… Постойте.

Когда Рэнкин и Уиллингем обыскивали палату, они сделали копии с фотоснимков, чтобы потом можно было расставить вещи строго по их местам.

— Попросите их привезти фотографии книг, — сказал Бауман, складывая бумаги в свой дипломат.

— Куда?

— В библиотеку Конгресса.

Крофорд еще раз позвонил дешифровщикам из ЦРУ.

Компьютер в Лэнгли проверял различные сочетания букв и цифр, составляя множество алфавитных сеток. Никакого прогресса… Криптографы согласились с Бауманом, что вероятнее всего применен способ шифровки по книге.

Крофорд взглянул на часы.

— Уилл, мы должны выбрать одно из трех, причем решать нужно прямо сейчас. Можно изъять послание Лектора из редакции и не публиковать его. Можно заменить его на наш нешифрованный текст и вызвать Зубастого к почтовому ящику. Или же оставить все как есть.

— А ты уверен, что нам удастся сейчас забрать его послание из «Сплетника»?

— Честер считает, что начальник печатного цеха долларов за пятьсот «потеряет» его.

— Мне не хотелось бы публиковать незашифрованный текст, Джек. В этом случае Лектер, скорее всего, больше не получит весточки от Зубастого парии.

— Согласен, но я побаиваюсь печатать послание Лектера, не зная содержания, — ответил Крофорд. — Что нового может сообщить Лектер? Если он узнает, что мы располагаем только неполным отпечатком большого пальца и следом от прикуса, он отрежет себе этот палец, выкинет свои протезы и на суде поднимет нас на смех.

— Большой палец не фигурировал в бумагах, которые видел Лектер. Лучше все‑таки напечатать это послание. Оно может вдохновить Зубастого парию написать Лектору еще.

— А если оно вдохновит его на что‑нибудь еще?

— Тогда нас еще долго будет мучить раскаяние, — ответил Грэхем. — И все‑таки иного выхода у нас нет.



Через пятнадцать минут в Чикаго закрутились огромные ротационные машины, поднимая столбы пыли. Агент ФБР, ждавший в пропахшем типографской краской и горячей бумагой помещении, получил один из первых экземпляров «Сплетника».

Заголовки, вынесенные на обложку, гласили: «ПЕРЕСАДКА ГОЛОВЫ» и «АСТРОНОМЫ ОБНАРУЖИЛИ ТВОРЦА».

Агент убедился, что послание Лектора помещено в разделе частных объявлений, и отправил экземпляр экстренной почтой в Вашингтон. Он увидит его опять и узнает по грязному пятну, оставшемуся от его большого пальца на первой странице, но это произойдет много лет спустя, когда он с детьми придет на экскурсию в штаб‑квартиру ФБР.


Глава 15


За час до рассвета Крофорд неожиданно проснулся. Он увидел, что в комнате темно, почувствовал, как жена уютно прижимается своей пышной грудью к его узкой спине… Крофорд не понимал, что его разбудило, пока телефон не зазвонил во второй раз. Он протянул руку и мгновенно нащупал аппарат.

— Джек, это Ллойд Бауман. Я расшифровал текст. Я хочу зачитать его тебе прямо сейчас.

— О'кей, Ллойд, — Крофорд пошарил подошвами по полу, пытаясь нащупать тапочки.

— Текст такой: «Грэхем живет в Маратоне, Флорида. Береги себя. Убей их всех.» — Черт! Нужно торопиться.

— Безусловно.

Крофорд, раздетый, кинулся в кабинет. Сделал два звонка во Флориду, а затем позвонил в аэропорт и Грэхему в отель.

— Уилл, Бауман расшифровал послание.

— А что там говорится?

— Сейчас скажу, только сперва послушай меня. Все в полном порядке. Я уже принял необходимые меры, поэтому не бросай трубку, тогда я тебе скажу…

— Говори же!

— Там был твой домашний адрес. Лектер сообщил этому мерзавцу твой адрес. Погоди, Уилл! Шериф уже послал на отмель две машины.

С моря тоже все контролируется. Зубастый пария ничего не успеет предпринять за такое короткое время. Мужайся. Ты с моей помощью сможешь опередить его. А теперь слушай внимательно… Полицейские не хотят пугать Молли. Машины шерифа только перекроют подход к дому. Двое ребят подберутся поближе и будут вести наблюдение. Можешь позвонить ей, когда она проснется. Заеду за тобой через полчаса.



Молли и Уилли одними из первых сошли с трапа самолета в Вашингтонском аэропорту. Заметив в толпе Грэхема, Молли не улыбнулась, а лишь сказала что‑то Уилли, и они принялись пробираться вперед, лавируя в потоке возвращавшихся из Флориды туристов.

Молли оглядела Грэхема с ног до головы и чмокнула в щеку. Ее загорелые пальцы, прикоснувшиеся к его щеке, оказались холодными, как лед.

Грэхем почувствовал, что мальчик не спускает с него глаз. Уилли не подошел к нему близко, а поздоровался за Руку.

По дороге к машине Грэхем отпустил какую‑то шутку по поводу тяжелого чемодана.

— Давай я понесу, — серьезно сказал Уилли.

Когда они выезжали со стоянки, за ними проехал коричневый «шевроле» с мэрилендским номером.

Грэхем переехал через мост в Арлингтоне и перед тем, как свернуть на восток, к Чезапикской бухте, показал своим спутникам памятники Линкольну и Джефферсону и монумент Вашингтону.

Когда они отъехали от города на десять миль, коричневый «шевроле» поравнялся с машиной Грэхема. Водитель повернулся к нему и поднес ко рту руку. Грэхем услышал его голос, доносившийся неизвестно откуда.

— Фоке Эдвард, «хвоста» за тобой нет. Счастливого пути!

Грэхем нагнулся и заглянул под приборный щиток, где был спрятан микрофон.

— Роджер Бобби, я тебе очень признателен.

«Шевроле» сбавил ходи включил сигнал поворота.

— Он хотел убедиться, что за нами никто не едет, — объяснил Грэхем.

— Я поняла, — откликнулась Молли.

Около полудня они остановились поесть крабов в придорожном ресторанчике. Уилли пошел посмотреть на аквариум, где плавали живые омары.

— Молли, мне ужасно неприятно, что все так обернулось. Извини, — сказал Грэхем.

— Он теперь охотится за тобой, да?

— У нас нет оснований так считать. Ему подал эту идею Лектер… Он даже потребовал этого!

— До чего ж мерзко… Будто я прикоснулась к какой‑то липкой мерзости.

— Я тебя понимаю. Вы с Уилли поживете у брата Крофорд. Там безопасно. Кроме нас с Крофордом никто не знает, что вы будете.

— Ты уж мне лучше не говори о Крофорде.

— Там очень хорошо, вот увидишь.

Она глубоко вздохнула, и вдруг ее гнев сменился равнодушием и усталостью. Молли поглядела на Грэхема и криво усмехнулась.

— Черт, на меня что‑то накатило, прямо душила ярость. Но неужели нам придется общаться там со всякими Крофордами?

— Нет. — Он отодвинул корзиночку с печеньем и взял Молли за руку. — Уилли много известно?

— Прилично. Мамаша его дружка Томми притащила из супермаркета одну газетенку, а Томми показал ее Уилли. Там про тебя такого понаписали! Переврали все, что только можно… И про Хобса, и про то, куда ты после этого угодил, и про Лектора… Уилли очень расстроился. Я спросила, не хочет ли он поговорить со мной, но он лишь поинтересовался, знала ли я… Я сказала: да, мы с тобой говорили на эту тему, и ты мне перед свадьбой все рассказал. Потом я хотела рассказать, как все было на самом деле, но он ответил, что предпочитает узнать от тебя.

— Очень хорошо. То есть для него хорошо. А что за газетенка? «Сплетник»?

— Не знаю. Наверное.

— Ну, спасибо, Фредди!

При мысли о Фредди Лаундсе Грэхем рассвирепел и вскочил со стула. Пришлось даже зайти в туалет и умыться холодной водой.



Сара собралась уходить, как вдруг зазвонил телефон. Она положила на стол сумочку и зонтик и сняла трубку.

— Особый отдел Крофорда. Нет, мистера Грэхема здесь нет, но вы можете передать мне… Да нет, я бы с радостью… Да, завтра он будет, но мне все‑таки хотелось бы узнать, кто…

Ее тон насторожил сидевшего за столом Крофорда, и он обернулся.

Сара держала трубку так, словно это была змея.

— Он позвал Уилла и сказал, что позвонит завтра после полудня. Я пыталась из него что‑нибудь вытянуть, но…

— Из кого?

— Он сказал: «Просто передайте Грэхему, что звонил Пилигрим». Но ведь так доктор Лектер называет…

— Зубастого парию, — подхватил Крофорд.



Пока Молли с сыном распаковывали вещи, Грэхем пошел в овощной магазин. Купил несколько желтых дынь и спелой смородины. Припарковав машину напротив дома, несколько минут посидел, стиснув руль. Ему было стыдно, что из‑за него Молли вынуждена покинуть дом, который она так любит, и остаться среди незнакомых людей.

Крофорд сделал все, что мог. Он предоставил им не безликое казенное жилье, где подлокотники кресел захватаны чужими руками, а в ванной и туалете воняет хлоркой. Нет, их поселили в прелестном, только что побеленном коттедже.

Здесь домашняя обстановка и настоящий уют. На заднем дворе, выходившем к Чезапикскому заливу, лежал плот.

За шторами голубовато мерцал экран телевизора. Грэхем знал, что Молли с Уилли смотрят бейсбол.

Отец Уилли был бейсболистом, и очень неплохим. Они познакомились с Молли в школьном автобусе, а поженились, еще учась в колледже.

Отец Уилли играл в юношеской команде, и они с Молли исколесили всю Флориду. Уилли ездил с ними, и это было прекрасное время. Они питались одними консервами, но были полны энтузиазма. Отца Уилли взяли в команду «Кардинале» с испытательным сроком, и он удачно провел первые две игры. Но потом ему вдруг стало трудно глотать. Сделали операцию, но оказалось, что опухоль дала метастазы. Болезнь прогрессировала не по дням, а по часам. Он умер через пять месяцев после операции. Уилли было тогда шесть лет.

Мальчик до сих пор старался не пропускать ни одного бейсбольного матча. А Молли смотрела бейсбол только когда грустила.

У Грэхема не было ключа. Он постучал.

— Я открою, — донесся до него голос Уилли.

— Подожди! — Между шторами мелькнуло лицо Молли. — Да, все в порядке, можно открывать.

Уилли стоял на пороге, прижимая к груди гарпун.

Грэхем догадался, что мальчик привез гарпун в чемодане.

Молли взяла у Грэхема сумку.

— Хочешь кофе? Тут есть джин, но ты такой не любишь.

Пока она возилась на кухне, Уилли вызвал Грэхема во двор.

Оттуда им были видны огоньки судов, стоявших на якоре в заливе.

— Уилл, я хочу уберечь маму.

— Что нужно для этого сделать?

— Здесь вы в полной безопасности, Уилли. Помнишь машину, которая специально ехала за нами из аэропорта? Никто не знает, где вы.

— Этот сумасшедший хочет убить маму, да?

— Возможно. Ему стало известно, где мы живем, и я, естественно, потерял покой.

— Ты собираешься его убить?

Грэхем на мгновение закрыл глаза.

— Нет. Я должен просто разыскать его. Его поместят в психиатрическую клинику и будут там лечить, чтобы он больше никому не смог причинить зла.

— Мама Томми купила эту газетенку, Уилл. Там говорится, что будто бы ты убил в Миннесоте какого‑то парня и тебя упекли в сумасшедший дом. Я раньше об этом не знал. Это правда?

— Да. — я начал было расспрашивать маму, но потом решил, что лучше будет спросить тебя.

— Я ценю твою искренность. Это был не сумасшедший дом, а обычная больница, где лечат разные заболевания. — Грэхему казалось, что это имеет принципиальное различие. — Меня поместили в психиатрическое отделение. Вижу, тебе это не безразлично. Ну да, ведь я женат на твоей маме!

— Я обещал папе заботиться о ней. И сдержу свое обещание!

Грэхем почувствовал, что должен многое рассказать Уилли, но ему не хотелось вспоминать.

Свет в кухне погас. Сквозь стеклянную дверь Грэхем видел смутный силуэт Молли.

Он знал — мир между ними зависит от того, сумеет ли он поладить с Уилли.

А тот явно не знал, о чем спрашивать. Грэхем пришел ему на выручку.

— Я попал в больницу после той истории с Хоббсом.

— Ты его пристрелил?

— Да.

— А как это случилось?

— Ну.., начать с того, что Гарретт Хоббс был сумасшедшим. Он нападал на школьниц и… убивал их.

— Как?

— Ножом.

Мне удалось обнаружить на одежде одной из девочек маленький кусочек металла. Что‑то типа металлической стружки, которая появляется, если режут водопроводные трубы. Помнишь, такая оторвалась, когда мы устанавливали на улице душ?

Мне пришлось встретиться с десятками газовщиков, водопроводчиков и других рабочих. Это заняло уйму времени. Когда я пришел на стройку, Хоббс уже уволился оттуда. Я прочитал его заявление, и оно показалось мне… каким‑то странным. Хоббс нигде не работал, и я отправился к нему домой.

Я поднимался по лестнице к, нему в квартиру. Со мной шел полицейский в форме. Хоббс, должно быть, увидел нас. Я еще не успел подняться по лестнице, как вдруг он открыл дверь, вытолкнул жену. Она покатилась по лестнице… мертвая.

— Он ее убил?

— Да. Поэтому я попросил полицейских вызвать ребят из спецназа. Но потом услышал крики и понял, что в квартире дети… Нужно было дождаться ребят, но я не смог.

— И ты ворвался в квартиру?

— Да. Хоббс схватил свою дочку. У него был в руках нож, и он резал ее этим ножом… А я его застрелил.

— Девочка умерла?

— Нет.

— Она поправилась?

— Не сразу. Но теперь она уже здорова.

Уилли молча переварил услышанное.

С корабля, пришвартовавшегося в заливе, доносилась тихая музыка.

Грэхем очень хотел бы выговориться и все забыть, но перед ним вновь и вновь всплывали картины прошлого. Миссис Хоббс, которой муж нанес Бог знает сколько ножевых ранений, цеплялась за одежду Грэхема… Увидев, что она уже не дышит, и услышав доносившиеся из квартиры крики, Грэхем разжал ее скользкие залитые кровью пальцы и вышиб плечом дверь. Хоббс держал свою дочь и пытался перерезать ей горло, а она вырывалась, прижав подбородок к груди. Грэхем разрядил в Хоббса кольт тридцать восьмого калибра, но тот все не падал и продолжал полосовать дочь ножом. А затем рухнул на пол и разрыдался. А девочка как‑то странно попискивала… Грэхем схватил ее и увидел, что Хоббс перерезал ей горло, однако артерии остались целы. Девочка глядела на отца широко открытыми остекленевшими глазами, а он сидел на полу и рыдал, приговаривая:

— Видишь? Видишь?..

И вдруг упал и умер.

Именно тогда Грэхем понял, что кольт тридцать восьмого калибра не такое уж и надежное оружие.

— Уилли, история с Хоббсом на меня подействовала ужасно. Понимаешь, я только об этом все время и думал. И больше ни о чем! Мне казалось, что я должен был действовать как‑то иначе. А потом у меня вдруг атрофировались все чувства… Я не мог есть, перестал разговаривать с окружающими.

Началась жуткая депрессия. Поэтому когда врач предложил мне лечь в больницу, я согласился. Через некоторое время мне удалось отстраниться от того, что случилось. Меня пришла навестить девочка… Ну, та, которую ранил Хоббс. Она уже поправилась, и мы с ней долго разговаривали. В конце концов мне удалось справиться с этим потрясением и вернуться к работе.

— Неужели так ужасно убить человека? А если это вынужденная мера?



— Это самое страшное в жизни, Уилли.

— Слушай, я сбегаю на минутку на кухню, ладно? Тебе что‑нибудь принести? Хочешь кока‑колы?

Уилли часто приносил Грэхему что‑нибудь вкусненькое, но всегда делал это как бы заодно, по пути.

— Да, конечно, принеси мне кока‑колы.

— Скажу маме, чтобы она тоже вышла во двор и полюбовалась огнями кораблей.

Поздно вечером Грэхем и Молли сидели на крыльце, выходящем во двор. Моросил мелкий дождик, огни судов мягко поблескивали сквозь дымку тумана. С залива дул прохладный ветер, и у Грэхема и Молли бегали по коже мурашки.

— Это может продлиться довольно долго, да? — высказала предположение Молли.

— Надеюсь, что нет. Хотя все возможно.

— Уилл, Эвелин сказала, что приглядит за моей лавкой всю эту неделю и четыре дня на следующей. Но мне все равно придется денька на два съездить в Маратон, чтобы не потерять своих покупателей. Я бы могла пожить у Сэма и Эвелин. Еще мне нужно будет съездить на рынок в Атланту. Я должна подготовиться к сентябрю.

— Эвелин знает, где ты?

— Я ей сказала, что еду в Вашингтон.

— Правильно сделала.

— Как трудно сохранить то, что имеешь, да? И заполучить‑то нелегко, а сохранить — и того труднее! До чего ж зыбок наш мир!

— Да, черт возьми.

— Мы ведь вернемся к себе, правда?

— Вернемся.

— Ты только не торопись и будь осторожен, ладно?

— Ладно.

— Рано уедешь?

Он целых полчаса беседовал по телефону с Крофордом.

— Перед ланчем. Если ты на самом деле собираешься в Маратон, нам надо будет с утра кое‑чем заняться. А Уилли пусть порыбачит.

— Пойми, он должен был спросить у тебя… о твоем прошлом.

— Понимаю.

Он абсолютно прав.

— Проклятый репортер… Как его?

— Лаундс.

Фредди Лаундс.

— Ты его, наверно, ненавидишь… Жаль, что тебе пришлось все вспоминать. Ладно, пойдем баиньки и я почешу тебе спинку.

Грэхему вдруг сделалось ужасно обидно. Только что пришлось оправдываться перед одиннадцатилетним мальчишкой, который милостиво отпустил ему «грехи». А теперь Молли… «Почешу тебе спинку»… Ну да, раз у него с Уилли все в порядке, то можно вместе улечься в постель.

Когда нервы ни к черту, лучше стараться держать язык за зубами, напомнил себе Грэхем.

— Если тебе хочется немного подумать, можешь побыть один, — сказала Молли.

Ему не хотелось думать. Ни о чем.

— Ты мне почешешь сзади, а я тебе — спереди, — неуклюже сострил он.

— Договорились, дружочек.

С залива дул ветер, нудно моросил дождик, от земли поднимался влажный пар. Дальние мишени на стрельбище полицейского управления словно растворялись в туманной дымке.

Инструктор долго следил в бинокль за мужчиной и женщиной в дальнем конце площадки, но никакого нарушения техники безопасности так и не заметил.

В удостоверении, которое показал ему мужчина, он значился следователем. А там понимай, как знаешь. Инструктор считал, что стрельбе из пистолета должен обучать только опытный человек.

И все же ему пришлось признать, что парень это дело знает.

Они стреляли из револьвера двадцать второго калибра. Он учил женщину боевой стрельбе: левая нога слегка выставлена вперед, револьвер зажат обеими руками. Женщина стреляла по силуэтной мишени в семи ярдах от нее, выхватывая револьвер из кобуры, висевшей у нее под мышкой. Инструктору, наконец, наскучило глядеть на них.

Услыхав какой‑то новый звук, он опять поднес к глазам бинокль. Мужчина и женщина надели наушники, женщина теперь стреляла из револьвера с коротким толстым дулом. Инструктор узнал звук, который издает пулька, попадая в легкую мишень.

Оружие, которое сжимала в вытянутых руках женщина, привлекло внимание инструктора. Он прошел вдоль линии огня и остановился в нескольких ярдах от стрелков.

Ему хотелось осмотреть револьвер, но он понимал, что момент выбран неудачно. И все‑таки ему удалось разглядеть оружие, когда женщина выкидывала пустые гильзы и вставляла в барабан новые патроны.

Странное оружие для агента ФБР… Это был «бульдог спешиал» 44 калибра, маленький и с удивительно толстым дулом. Мэг На Порт его основательно усовершенствовал. Ствол был просверлен около мушки, чтобы уменьшить отдачу, а курок подпилен, и таким образом револьвер удобнее держать. Адская штучка, если чем надо зарядить!

Интересно, совладает ли женщина с той штуковиной? — подумал инструктор.

Боеприпасы, лежавшие рядом с ними на столике, были разложены в необычном порядке: коробка с патронами с малым зарядом, дальше стандартные патроны, и наконец, о чем инструктор много слышал, но ни разу в жизни не видел — игольчатые пули глейзера. Их кончики напоминали карандашный грифель. Это были разрывные пули, которые несли мощный заряд взрывчатого вещества.

Эта легкая пуля летела со страшной скоростью и, попав в цель, взрывалась. Ошеломляющие результаты. Инструктор даже припомнил несколько цифр. Ему было известно девяносто случаев, когда в людей стреляли «глейзерами». Во всех случаях хватило одного выстрела. Восемьдесят девять человек умерло на месте. Один выжил, вопреки смертному приговору врачей. У «глейзеров» масса достоинств: они не рикошетят, не пробивают стен, а значит не могут случайно поразить кого‑нибудь в соседней комнате.

Мужчина обращался с женщиной очень ласково, хвалил ее, но видно было, что он чем‑то расстроен.

Женщина обращалась с оружием по всем правилам, и инструктор с удовлетворением отметил, что она спокойно справляется с отдачей, не закрывает глаза и даже не моргает. Конечно, сперва она секунды на четыре замешкалась, и пуля не попала в «яблочко», но три остальные угодили в «десятку». Неплохо для новичка.

Да у нее определенно талант!

Инструктор залез на вышку и вдруг услышал дьявольский грохот.

Женщина выпустила все пять зарядов. Обычно агенты ФБР так не поступают.

Интересно, кто им померещился, что они выпустили целых пять «глейзеров»? — гадал инструктор.

Грэхем подошел к вышке, оставив свою ученицу на скамье. Она сидела, опустив голову и упершись локтями в колени.

Инструктор подумал, что мужчина наверняка ею доволен, о чем и не преминул ему сказать. Грэхем рассеянно поблагодарил. Выражение его лица удивило инструктора. Это было лицо обреченного человека.


Глава 16


Мужчина, звонивший по телефону и назвавшийся мистером Пилигримом, обещал Саре позвонить завтра. В штаб‑квартире ФБР хорошенько подготовились к предстоящей беседе.

Но кто же такой этот мистер Пилигрим?

Крофорд был уверен, что это не Лектер. Может, мистер Пилигрим и есть сам Зубастый пария?

Ночью столы с телефонами были перенесены из офиса Крофорда в комнату попросторнее с другой стороны холла.

Грэхем стоял в дверях звуконепроницаемой кабины. В эту кабину поставили телефон Крофорда. Сара почистила его специальным составом. Ей нужно было чем‑то себя занять, поскольку ее стол завалили всевозможной аппаратурой, а в ее кресле по‑хозяйски расположилась Биверли Катц.

Большие часы на стене показывали без десяти двенадцать.

Доктор Алан Блум и Крофорд стояли рядом с Грэхемом. Оба держали руки в карманах.

Оператор, сидевший сбоку от Биверли Катц, барабанил пальцами по столу. Заметив, что Крофорду это не нравится, убрал руку со стола.

На столе Крофорда появилось еще два телефона: прямой провод с телефонной станцией «Белл Системе» и «горячая линия», с центром связи ФБР.

— Сколько нужно времени, чтобы его засечь? — спросил доктор Блум.

— Новая аппаратура позволяет сделать это гораздо быстрее, чем обычно считают, — сказал Крофорд. — Если сигнал идет через станции с электронным оборудованием, то за минуту. Если же телефонный узел оснащен старым оборудованием, понадобится немного больше времени.

Крофорд крикнул людям, сидевшим в комнате:

— Когда он позвонит, у нас будет на счету каждая секунда, так что давайте без осечек. Уилл, кажется, ты хочешь мне что‑то сказать?

— Да. Мне нужно задать один вопрос доктору.

Блум явился позже всех остальных. Он готовился к выступлению на ученом совете по проблемам психологии поведения в Куантико. Он учуял запах кордита от одежды Грэхема.

— О'кей, — начал Грэхем. — Итак, звонит телефон, тут же включается оборудование, но сигнал будет идти беспрепятственно, и Пилигрим не поймет, что мы уже подключились. Это даст нам возможность выиграть примерно двадцать секунд.

Грэхем повернулся к оператору.

— Звукогенератор должен отключиться после четырех сигналов, ясно?

Оператор кивнул.

— Потом Биверли возьмет трубку. Он ее голоса не знает, а она, естественно, не подаст виду, что узнала его. У Биверли будет скучающий тон. Пилигрим попросит к телефону меня. Биверли скажет: «Сейчас я его позову. Подождите, пожалуйста.» Ты готова. Бив?

Грэхем подумал, что лучше не репетировать заранее, и тогда все будет выглядеть естественней.

— Таким образом, мы включимся, а он этого знать не будет. У меня такое впечатление, что он больше прождет тебя у телефона, чем будет говорить, — сказал Крофорд.

— Но ведь он не станет ждать вечно! — воскликнул оператор.

— Нет, конечно.

— Мы проманежим его секунд двадцать, — продолжал Грэхем, — а затем Биверли снова возьмет трубку и скажет: «Соединяю вас с мистером Грэхемом.» И я начну разговор. Как бы вы повели себя с ним, доктор? — спросил он у Блума.

— Он наверняка считает, что вы настроены скептически и не верите, что это действительно Пилигрим. Поэтому я бы, на вашем месте, говорил с ним вежливо, но недоверчивым тоном. По‑моему, следует дать ему понять, что вам надоели звонки всяких обманщиков, но что поговорить с настоящим Пилигримом очень даже интересно. Скажите, что обманщиков очень просто отличить, поскольку им не известны детали происшествия. Попросите его представить какие‑нибудь доказательства; что он вас не разыгрывает.

Доктор Блум опустил глаза и почесал затылок.

— Не знаю, с какой целью он звонит, — продолжал Блум. — Может, ему просто нужно выговориться… А может, считает вас своим противником и хочет раззадорить. Увидим. Попробуйте угадать его настроение и подыграть ему, но только не перестарайтесь. Я бы не стал просить его о помощи, если он сам не заведет об этом разговор.

Если он параноик, вы это быстро почувствуете. Тогда я бы сыграл на его подозрительности и обидчивости. Он может увлечься и забыть о времени. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать.

Блум положил руку на плечо Грэхема и добавил:

— Задача не из легких. Вам нужно, что называется, взять быка за рога. А поэтому не слушайте ничьих советов, а только свою интуицию.

Они ждали. Прошло целых полчаса.

— Даже если он не позвонит, нам все равно нужно решать, как вести себя дальше, — сказал Крофорд. — Может, попробуем связаться с ним через газету?

— По‑моему, это самый лучший способ, — кивнул Грэхем.

— Таким образом, у нас будет две западни: почтовый ящик, и твой дом в Маратоне.

Зазвонил телефон.

Тут же включились приборы, пытаясь определить местонахождение звонившего. Четыре звонка — и оператор щелкнул выключателем.

Биверли сняла трубку. Сара подняла голову.

— Кабинет специального агента Крофорда.

Сара покачала головой. Она знала человека, который звонил. Это был один из приятелей Крофорда из соседнего отдела. Биверли в считанные секунды отвязался от него, тем более, что все в здании знали, что телефон сейчас занимать нельзя.

Крофорд опять пустился взвешивать все «за» и «против» почтового ящика. Нервы у всех были на пределе. Появился Ллойд Бауман и показал им, что цифровые пары из записки Лектора взяты с сотой страницы «Кулинарного искусства» в мягкой обложке. Сара предложила кофе в бумажных стаканчиках.

Снова зазвонил телефон.

Включился звукогенератор. Четыре звонка. Оператор щелкнул выключателем.

Биверли сняла трубку.

— Кабинет специального агента Крофорда.

Сара энергично закивала головой. Грэхем вошел в кабину и закрыл дверь. Он не спускал глаз с беззвучно шевелившихся губ Биверли. Она нажала кнопку «Ждите» и поглядела на часы на стене.

Грэхем видел свое отражение в блестящем корпусе телефонного аппарата. Два обрюзгших лица: в верху трубки и в низу. От рубашки, в которой он ходил на стрельбище, пахло кордитом. Только бы этот тип не повесил трубку!.. Господи, только бы он не повесил трубку!.. Прошло сорок секунд. Телефон, стоявший на его столике, даже подпрыгнул, когда раздался звонок. Еще один. Еще. Сорок пять секунд… Пора.

— Уилл Грэхем у телефона. Могу быть вам чем‑то полезен?

Смешок. Приглушенный голос:

— Надеюсь, что да.

— Простите, а кто это?

— Разве вам не сказала секретарша?

— Нет, она просто вызвала меня с заседания.

— Если вам неохота разговаривать с мистером Пилигримом, я повешу трубку. Ну, как? Охота или нет?

— Мистер Пилигрим, если у вас какие‑то сложности и вы полагаете, что я могу быть вам полезен, я с удовольствием побеседую с вами.

— Мне кажется, сложности у вас, мистер Грэхем.

— Извините, но я вас не понимаю.

Секундная стрелка описала на циферблате полный круг.

— У вас полно дел, не так ли? — спросил незнакомец.

— Да, и мне некогда переливать из пустого в порожнее. Давайте по делу.

— Оно у нас одно и то же — Атланта и Бирмингем.

— Вам что‑нибудь известно?

Приглушенный смешок.

— Известно ли мне что‑нибудь? А вас интересует сам мистер Пилигрим? Да или нет? Если вы солжете, я брошу трубку.

Грэхем видел сквозь стекло кабины Крофорда. Тот держал в каждой руке по телефонной трубке.

— Интересует, но, понимаете, мне многие звонят и утверждают, что им якобы что‑то известно.

Уже прошла целая минута.

Крофорд положил одну трубку на рычаг и быстро написал что‑то на листочке бумаги.

— Вы бы удивились, узнав, сколько меня разыгрывают, — сказал Грэхем. — Но поговоришь с ними и становится ясно, что они к этому делу не имеют никакого отношения. А вы имеете к нему отношение?

Сара поднесла к стеклу листок бумаги и показала его Грэхему. «Телефон‑автомат в Чикаго», было написано на нем.

— Знаете что? Вы мне скажете что‑нибудь о мистере Пилигриме, а я отвечу: так оно или не так, — предложил тихий голос.

— Давайте сразу уточним, о ком идет речь.

— О мистере Пилигриме.

— А откуда мне знать, имеет ли мистер Пилигрим отношение к интересующему меня делу? Так что, имеет?

— Ну… допустим.

— Мистер Пилигрим — это вы?

— Этого я вам не скажу.

— Вы его друг?

— М‑м… Что‑то в этом роде.

— Докажите! Расскажите мне о нем что‑нибудь.

— Сперва вы… расскажите. — Нервный смешок. — Но если хоть раз ошибетесь, повешу трубку.

— Ладно. Мистер Пилигрим — пишет правой рукой.

— Об этом нетрудно догадаться. Большинство людей пишет правой рукой.

— Окружающие не понимают мистера Пилигрима.

— Пожалуйста, без общих слов!

— Мистер Пилигрим обладает большой физической силой.

— Да, пожалуй.

Грэхем взглянул на часы. Еще полторы минуты.

Крофорд ободряюще кивнул.

Только бы его не спугнуть.

— Мистер Пилигрим не негр, а белый, примерно пять футов одиннадцать дюймов роста. Между прочим, вы мне пока ничего о нем не сообщили. Может, вы с ним вообще не знакомы?

— Хотите закончить наш разговор?

— Нет, но вы сказали, что мы обменяемся информацией. Я принял ваши условия.

— Как по‑вашему, мистер Пилигрим — сумасшедший?

Блум покачал головой.

— Не думаю, чтобы такой осторожный человек был сумасшедшим. По‑моему, он просто какой‑то не такой, как все, — особенный. Я полагаю, многие считают его сумасшедшим только потому, что не понимают.

— Опишите как можно точнее, что он сделал с миссис Лидс, и я, пожалуй, скажу вам, правы бы или нет.

— Мне не хочется этого делать.

— Тогда до свидания.

У Грэхема екнуло сердце, но он все еще слышал дыхание собеседника на другом конце провода.

— Я не смогу вам ничего сообщить, пока не узнаю…

Дверь чикагского телефона‑автомата распахнулась, трубка, звякнув, упала на пол. Все сидевшие в комнате отчетливо услышали голоса и звуки ударов.

— А ну смирно!.. Не шевелись! Так, теперь заведи руки за голову и медленно поворачивайся. Медленно! А теперь раскинь руки в стороны и прислони их ладонями к стеклу.

Грэхем почувствовал неимоверное облегчение.

— Я не вооружен, Стен. Мое удостоверение в нагрудном кармане. Ой, щекотно!

В трубке раздался громкий смущенный голос:

— Кто у телефона?

— Уилл Грэхем из ФБР.

— Говорит сержант Стенли Риддл. Полиция города Чикаго. — В голосе сержанта чувствовалось раздражение. — Может, потрудитесь объяснить, что здесь происходит?

— Лучше вы объясните. Вы кого‑то задержали?

— Да, черт побери. Фредди Лаундса, репортера. Я его знаю уже десять лет… Вот твоя записная книжка, Фредди… Вы что, в чем‑то его обвиняете?

Грэхем побледнел, как полотно. Крофорд, наоборот, покраснел. Доктор Блум, не отрываясь, смотрел на магнитофонную ленту, которая равномерно наматывалась на бобину.

— Вы меня слышите?

— Да, я его обвиняю. — Грэхем говорил каким‑то неестественным голосом. — Он мешает вершить правосудие. Пожалуйста, проводите его в участок и передайте дело государственному прокурору.

Неожиданно Лаундс выхватил трубку. Он уже вытащил из‑за щек ватные тампоны и теперь говорил быстро и внятно.

— Уилли, послушай…

— Расскажите все прокурору. Дай трубку сержанту Риддлу.

— Я кое‑что знаю…

— Дай мне Риддла, так твою мать!

Но тут вмешался Крофорд.

— Уилл, дай‑ка я с ним побеседую.

Грэхем швырнул свою трубку на рычаг, да так, что все вздрогнули. Он выскочил из будки и, не глянув ни на кого, выбежал в коридор.

— Ну, Лаундс, дело твое — швах, — сказал Крофорд.

— Слушайте, вы хотите его поймать или нет? Я могу вам помочь. Послушайте меня! Хоть минуту! — тараторил Лаундс, пользуясь молчанием Крофорда. — Вы ведь сами только что продемонстрировали, что без «Сплетника» вам не обойтись. Теперь я знаю это точно. Эти объявления связаны с делом Зубастого парии, иначе вы бы не устроили такую охоту за тем, кто звонит. «Сплетник» к вашим услугам! Мы сделаем для вас все, что угодно!

— Откуда у тебя эти сведения?

— Ко мне пришел редактор отдела писем. Сказал, что ваши прислали человека, и он просматривает все объявления. Отобрал пять писем. Сказал, что они будто бы посланы с нарушением правил. Причем тут нарушение правил? Прежде чем отдать почту вашему парню, редактор успел снять ксерокопии и с самих писем, и с конвертов.

Я их видел и сообразил, что он взял пять штук для маскировки, на самом деле его интересовало одно письмо. Два дня ушли у меня на проверку. Помог конверт. На нем был штемпель Чезапика, а в обратном адресе указан Чезапикский госпиталь. Вы же знаете, что я там был и видел вашего приятеля. Вот я и скумекал, в чем тут дело.

Но мне хотелось убедиться в своей правоте. Я позвонил. Решил проверить, клюнете ли вы на «мистера Пилигрима». И вы клюнули. Еще как клюнули!

— Ты совершил огромную ошибку, Фредди.

— Вам необходимо сотрудничество «Сплетника». Я вам помогу! Вы получите доступ к объявлениям, к публикуемым материалам. Через ваши руки будут идти все письма, которые к нам поступают… Все, что угодно! Сами скажете, что вам нужно. Я умею хранить тайны. Честное слово! Возьмите меня в свою компанию, Крофорд!

— У нас нет никакой компании.

— Ладно, тогда не обращайте внимание, если в следующем выпуске появятся объявления личного характера. Все они будут адресованы «мистеру Пилигриму» и подписаны одним и тем же именем.

— Тебе предъявят официальное обвинение в том, что ты мешаешь правосудию.

— И это попадет во все американские газеты! — Лаундс знал, что разговор записывается на пленку, но ему уже на все было наплевать. — Ей‑Богу, Крофорд, я это сделаю! Если мне не удастся добиться своего, то и вам несдобровать!

— Можешь добавить к предыдущему обвинению еще и угрозы в адрес должностных лиц.

— Разреши мне помочь тебе, Джек. Поверь, от меня будет толк.

— Топай в участок, Фредди. А трубку передай сержанту.

«Линкольн‑версаль» Фредерика Лаундса весь пропах бальзамом для волос, кремом после бритья, грязными носками и сигарами, и сержант полиции обрадовался, когда они наконец приехали в участок.

Лаундс знал здешнее начальство и кое‑кого из полицейских. Капитан налил ему кофе и позвонил прокурору, умоляя его «помочь разгрести эту кучу дерьма».

Судебный исполнитель так и не появился. Через полчаса Лаундсу позвонил Крофорд, с которым Фредди разговаривал из кабинета начальника полиции. После этого его отпустили. Капитан даже проводил Фредди до машины.

Лаундс был на взводе, а поэтому вел машину быстро и небрежно. Он торопился домой, в свою квартиру с видом на озеро Мичиган. Он возлагал на эту историю самые разнообразные надежды и был уверен, что они осуществятся. Во‑первых, Лаундс рассчитывал заработать много денег и понимал, что выгоднее всего издать книгу в мягкой обложке. Причем издать ее моментально — через тридцать шесть часов после ареста Зубастого парии она должна появиться на прилавках. А материал, который он опубликует в дневных газетах, станет настоящей сенсацией. Фредди будет на седьмом небе от счастья, когда такие газеты как чикагская «Трибьюн», лос‑анжелесская «Тайме», достопочтенная «Вашингтон пост» и даже их величество нью‑йоркская «Тайме» перепечатают статью за его подписью и с его фотографией!

А корреспонденты, работающие в этих элитных изданиях, писаки, которые глядели на него сверху вниз и даже брезговали с ним выпить, лопнут от злости и зависти!

Лаундс был для них парией, потому что обратился в другую веру. Будь он кретином и бездарью, мэтры от пера простили бы ему работу в «Сплетнике» — нормальный человек не может сердиться на дебила! Но Лаундс писал как бог, был умен, дерзок, наблюдателен. Одним словом, первоклассный репортер.

Правда, у него был несносный характер, за что его недолюбливало начальство, и он часто влипал в неприятные истории.

Лаундсу всегда хотелось быть в центре внимания, иначе он просто жить не мог. Это был маленький неуклюжий уродец с кривыми зубами и крысиными глазками, которые блестели, словно плевок на асфальте.

Десть лет Лаундс занимался серьезной журналистикой, пока наконец не понял, что в Белый дом ему все равно не попасть. До него дошло, что редакторы будут ездить на нем верхом, пока он не превратится в старую развалину и не сопьется. А дальше — цирроз печени или же смерть в собственной постели, где он отрубится по пьянке с сигаретой в зубах.

Редакторам нужны были сенсации, а не Фредди. Они платили ему по высшей ставке, но это не так уж и много, когда приходится покупать женщин. Его хлопали по спине, называли ассом в журналистике, но отказывались помещать его фамилию на первой полосе.

И вот однажды вечером 1969 года — Фредди тогда переписывал заново какую‑то статью — ему было явлено откровение.

Рядом с ним в комнате сидел Фрэнк Ларкин, которому диктовали что‑то по телефону, а он записывал. Старые репортеры, работавшие в этой газете, очень часто так поступали. Фрэнку Ларкину было пятьдесят пять, но он выглядел на все семьдесят. Он каждые полчаса открывал свой шкафчик и прикладывался к бутылке. От него всегда разило перегаром.

Ларкин встал, заковылял к перегородке и хриплым шепотом обратился к редакторше. Фредди навострил уши: его всегда интересовали чужие разговоры.

Ларкин попросил женщину принести ему из дамской комнаты гигиенические салфетки. Дескать, он подкладывает их в трусы, потому что у него часто идет кровь из задницы.

Фредди внезапно вынул из машинки недописанную заметку, вставил чистый лист бумаги и напечатал заявление об уходе.

Через неделю он уже работал в «Сплетнике».

Сначала Лаундс вел там рубрику, посвященную раковым заболеваниям, за что получал вдвое больше прежнего. Начальство ценило его за добросовестное отношение к работе.

«Сплетник» не зря хорошо платил — рак оказался весьма благодарной темой.

Каждый пятый американец страдает от рака. Измученные, разуверившиеся в медицине родственники цепляются за любую соломинку. Массаж, банановая диета — только бы помочь умирающему.

Маркетинг показал, что благодаря смелым заголовкам типа «Новое средство от рака» или «Чудодейственное лекарство, убивающее раковую опухоль» — и число проданных в супермаркете экземпляров увеличивается на 22,3 процента. Если опубликовать саму заметку на первой странице, сразу под заголовком, число покупателей снижается на шесть процентов, потому что, делая покупки, они могут прочитать текст.

Эксперты установили, что на первой странице лучше давать большой разноцветный заголовок, а саму статью печатать в середине газеты, поскольку покупателям трудно держать в руках раскрытую газету, сумку и еще толкать тележку с продуктами.

В пяти первых абзацах Лаундс, как правило, был очень оптимистичен. Затем понемногу сбавлял тон и в конце упоминал, что «чудодейственное средство» либо невозможно достать, либо признавался, что эксперименты на животных начаты совсем недавно.

Фредди таким образом зарабатывал себе на хлеб, а «Сплетник» благодаря его рубрике шел нарасхват.

Вдобавок к этому в городе частенько устраивалась распродажа чудотворных иконок и «лечебной» одежды. Производители сих «чудес» готовы были отвалить немалые деньги лишь бы их объявления поместили по соседству с рубрикой Фредди.

Многие читатели писали в газету письма с просьбой сообщить какую‑нибудь дополнительную информацию.

Кое‑какой доход давала продажа сведений об этих людях выступавшему по радио «евангелисту», крикливому психопату, который потом вымогал у них по почте деньги, посылая им конверты с надписью: «Тот, кого вы любите, умрет, если вы не…» Фредди Лаундс вполне устраивал «Сплетник», а «Сплетник» вполне устраивал Фредди. Он проработал в газете одиннадцать лет, и теперь зарабатывал в год семьдесят две тысячи долларов. И почти все тратил на развлечения. Фредди Лаундс жил в свое удовольствие.

Он надеялся, что если и дальше так пойдет, то он издаст книгу и попробует свои силы в кино. Ведь Голливуд — отличное местечко для проныр с толстыми кошельками.

Фредди был доволен собой. Съехав на полном ходу в подземный гараж под домом и с визгом затормозив, он поставил машину на свое законное место. «Мистер Фредди Лаундс» — было написано огромными буквами на стене.

Венди уже дома — ее «датсун» стоял рядом. Хорошо. Фредди очень хотелось взять ее с собой в Вашингтон. У легавых глаза на лоб полезут. Поднимаясь в лифте на свой этаж, Фредди весело насвистывая.



Венди собирала его вещи. Она делала это очень умело — всю жизнь прожила на чемоданах.

Эта женщина в джинсах и клетчатой рубашке, с пушистыми каштановыми волосами, собранными на затылке в хвостик, вполне сошла бы за дочку фермера, если бы не ее бледная кожа и худоба. Прямо‑таки карикатурная худоба.

Она невозмутимо посмотрела на Лаундса — Венди давно ничем не удивишь. Заметила, что он весь дрожит.

— Ты слишком много работаешь, Роско. — Ей нравилось называть его так, и он почему‑то любил это прозвище. — Каким рейсом летишь? Шестичасовым?

Венди принесла ему выпить и убрала с кровати свой расшитый бисером купальник и парик, предлагая Фредди прилечь.

— Могу отвезти тебя в аэропорт. Я до шести свободна.

Она была владелицей бара‑стриптиза «Венди‑сити», и ей больше не приходилось танцевать.

— Когда ты позвонил мне, у тебя был голос, как у марокканского мотылька.

— У кого?

— Ну, у героя мультика, который показывали утром в воскресенье. Он такой загадочный и помогает Белке, агенту Секретной службы.

Мы смотрели этот мультик, когда ты болел гриппом. Что, вытащил счастливый билет? У тебя такой довольный вид!

— Черт, ты права. Я рискнул, малышка, и это окупилось сторицей. Мне дьявольски повезло!

— Ты успеешь вздремнуть перед отъездом. Ты так устал.

Лаундс закурил сигарету. Вторая, недокуренная, еще дымилась в пепельнице.

— Знаешь что? Спорю, если ты сейчас выпьешь рюмку и скинешь это тряпье, то мигом уснешь.

Лаундс уткнулся ей в грудь и наконец расслабился. И перестал дрожать. Он рассказал Венди все по порядку. Он говорил шепотом, уткнувшись ей в тощую грудь, а она пальцем чертила у него на затылке восьмерки.

— Да, вот так история, Роско, — сказала Венди. — Ладно, теперь спать. Я отвезу тебя в аэропорт. Все будет хорошо.

И мы с тобой заживем, как прежде.

Они еще немного пошептались, обсуждая, куда сходят после его приезда.

Лаундс уснул.


Глава 17


Доктор Алан Блум и Джек Крофорд сидели на складных стульях — другой мебели в офисе Крофорда не осталось.

— В шкафу пусто, доктор.

Доктор Блум внимательно вгляделся в обезьяноподобное лицо Крофорда.

Ему было интересно, что будет дальше. Этот человек, безусловно, умен, причем ум его холоден, как поверхность рентгеновского стола. Ну, а весь этот скулеж и неумеренное потребление сельтерской воды всего лишь обычный камуфляж.

— Куда отправился Уилл?

— Прогуляться.

Ему захотелось слегка освежиться, — сказал Крофорд. — Грэхем ненавидит Лаундса.

— А ты не думаешь, что тебе бы следовало освободить Уилла от этой работы теперь, когда Лектор опубликовал в газете его домашний адрес? Мне кажется, ему необходимо быть рядом с семьей.

— Сперва и мне так казалось. Его это здорово достало.

— Представляю, — кивнул доктор Блум.

— Но потом я вдруг понял, что ни он, ни Молли с Уилли не смогут вернуться домой, пока Зубастый пария на свободе.

— Ты знаком с Молли?

— Да. Замечательная женщина.

Молли, конечно, проклинает меня на чем свет стоит. Я сейчас стараюсь не показываться ей на глаза.

— Она считает, ты используешь Уилла в своих целях?

Крофорд внимательно посмотрел на доктора Блума.

— Мне нужно кое‑что ему сказать. Потом придется связаться с тобой. Когда ты едешь в Куантико?

— Не раньше вторника. Я отложил поездку:

— Грэхем к тебе очень хорошо относится. Он уверен, что ты не практикуешь на нем свои штучки, — сказал Крофорд. Его задело замечание Блума, что он использует Грэхема в своих целях.

— Даже не пытаюсь. Я с ним откровенен до предела, как с моими пациентами.

— Вот именно.

— Нет, ты меня не так понял. Я хочу быть его другом, я и есть его друг. Просто я, Джек, привык изучать психологию людей. Но вспомни, когда ты попросил меня заняться Грэхемом, я отказался.

— Это не я просил, а Петерсен, с верхнего этажа.

— Ты тоже просил. Но даже если бы я и написал о Грэхеме статью, полагая, что это принесет пользу медицине, я бы так хитро все замаскировал, что никто бы и не догадался, о ком речь. Вообще‑то я считаю, что такие материалы должны публиковаться только посмертно.

— После твоей смерти или после смерти Грэхема?

Доктор Блум не ответил.

— Я заметил одну очень интересную подробность: ты никогда не остаешься с Грэхемом наедине. Верно? Это у тебя как бы случайно. Почему? Ты думаешь, он экстрасенс?

— Нет. Он эйдетист10. У него удивительная зрительная память, но, по‑моему, он не экстрасенс. Правда, он не разрешил Дьюку себя проверить, но это еще ни о чем не говорит. Грэхем ненавидит, когда его изучают, прощупывают. Я, впрочем, тоже.

— Но…

— Уилл считает это просто интеллектуальными упражнениями, и, строго говоря, он прав. Он добивается прекрасных результатов, но, мне кажется, у кое‑кого еще это получается ничуть не хуже.

— Таких немного, — сказал Крофорд.

— Еще он превосходно владеет искусством отождествлять себя с другим человеком, что называется, влезть в его шкуру, — сказал доктор Блум. — Он может стать на твою точку зрения, на мою и даже, вероятно, способен понять человека, к образу мышления которого относится с ужасом и отвращением. Такой дар, Джек, нелегкая ноша. Перцепция — обоюдоострое оружие.

— Поэтому ты и не остаешься с ним наедине?

— Нет, просто я испытываю к нему профессиональное любопытство, и он быстро это почувствует. Он очень чуток.

— Да, и почувствовав, что ты за ним подглядываешь, он, как говорится, опустит жалюзи.

— Гадкое сравнение, но точное. По‑моему, ты мне отомстил сполна, Джек. Теперь давай перейдем к делу. Я себя неважно чувствую.

— Проявление психосоматического характера?

— Да. В последнее время у меня желчный пузырь пошаливает. Итак, что тебе нужно от меня?

— Есть возможность связаться с Зубастым парией.

— Через «Сплетник?» — уточнил доктор Блум.

— Совершенно верно. Как ты думаешь, наши послания не могли бы подтолкнуть его.., ну, скажем, к самоуничтожению?

— К самоубийству, что ли?

— Меня бы это вполне устроило.

— Думаю, что нет. Правда, при некоторых психических заболеваниях такое случается. Но в данном случае сомневаюсь. Будь он склонен к самоуничтожению, он бы вел себя не так осмотрительно. Не принимал бы столько мер предосторожности. Окажись на его месте параноик, ты бы сумел оказать на него влияние, и он бы так или иначе засветился. Даже мог бы наложить на себя руки. Хотя я тебе в этом не помощник.

Блум резко отрицательно относился к самоубийству.

— Понимаю, — задумчиво протянул Крофорд. — А можно вывести его из себя до такой степени, что он потеряет над собой контроль?

— Зачем тебе это нужно?

— Нет, ты мне сперва ответь: его можно вывести из себя, чтобы он на этом зациклился?

— Он уже и так зациклился на Грэхеме, которого считает своим врагом. И ты это знаешь. Нечего морочить мне голову. Ты решил использовать Грэхема как приманку, да?

— Я думаю, иного выхода у нас нет. Иначе нас ждет двадцать пятое. Помоги мне.

— По‑моему, ты сам не знаешь, что тебе нужно.

— Мне нужен твой совет.

— Я не о себе, а о Грэхеме. Мне хочется, чтобы ты правильно истолковал мои слова. При других обстоятельствах я бы не стал тебе этого говорить, но сейчас ты должен знать. Скажи мне, что, по‑твоему, движет в данный момент Уиллом?

Крофорд пожал плечами.

— Им движет страх, Джек. Уилл очень напуган.

— После oiai, что он перенес?

— Не только. Страх обычно сопутствует воображению. Это как бы плата за воображение.

Крофорд посмотрел на свои сложенные на животе руки и покраснел. Это была скользкая тема.

— Конечно.

Это то, о чем не говорят вслух. Ты правильно сделал, что завел со мной этот разговор. Я все равно считаю Грэхема крепким парнем. Но я не такой уж и мудак, доктор.

— Я никогда не считал тебя мудаком, Джек.

— Я бы ни за что не разрешил ему вернуться в строй, если бы не мог обеспечить ему надежного прикрытия. Ну, скажем, на восемьдесят процентов. Грэхем ведь и сам не лыком шит!

Конечно, бывают ребята и поздоровей, но зато у Грэхема быстрая реакция. Так ты поможешь нам раскрутить Зубастого парию, доктор? Столько людей погибло!

— Только если Грэхем будет знать, что его ждет, и добровольно пойдет на риск. Я требую, чтобы он сказал это в моем присутствии.

— Я тоже, доктор. Я ему никогда не сделаю зла. Во всяком случае, не больше, чем все мы делаем друг другу.



Крофорд нашел Грэхема в маленьком кабинете возле лаборатории Зеллера, полном фотографий и личных бумаг жертв Зубастого парии.

Он подождал, пока Грэхем отложит «Бюллетень органов внутренней безопасности», который он в тот момент листал.

— Хочу ввести тебя в курс дела. По поводу двадцать пятого числа.

Грэхему не нужно было объяснять, что двадцать пятого будет полнолуние.

— Это когда он возобновит свою активность?

— Да, он ее возобновит.

— Главное знать, когда это случится.

— Оба раза это произошло в ночь с субботы на воскресенье. В субботу двадцать восьмого июня в Бирмингеме было полнолуние. Двадцать шестого июля он повторил свой «подвиг» в Атланте. До полнолуния оставались сутки, но он совершил преступление опять‑таки в субботнюю ночь. На сей раз полнолуние будет в понедельник, двадцать пятого августа. Но раз Зубастый пария предпочитает выходные, мы должны быть готовы, начиная с пятницы.

— Готовы? Ты считаешь, к этому можно быть готовым?

— Так точно! Знаешь, что написано по поводу того, как нужно расследовать убийство?

— В учебнике. В жизни все иначе.

— Ты прав. И все‑таки.., представляешь, мы посылаем парня, одного. С ним будет поддерживаться постоянная связь. А вокруг ни души… Он.., вернее, ты… будешь совсем один.

Наступила долгая пауза.

— Что ты сказал?

— Начиная с пятницы, двадцать второго числа, мы будем держать на авиабазе Эндрюс самолет «Гольфстрим» фирмы Граммена. Мне дали его в министерстве внутренних дел. Машина оборудована всем необходимым. Мы будем рядом: я, ты, Зеллер, Джимми Прайс, фотограф и пара ребят, которые ведут допросы. Как только поступает сигнал, мы срываемся с места и летим. Где бы он ни был, через час с небольшим мы будем там.

— А как же местная полиция? Она не обязана с нами сотрудничать. И не станет ждать.

— Мы возьмем под контроль деятельность начальников полиции и окружных шерифов.

Мы попросили распорядиться, чтобы на столе у всех дежурных лежал соответствующий приказ.

Грэхем покачал головой.

— Черта с два. Они на это не пойдут.

— Мы просим не так уж и много. Пусть как только поступит сообщение об убийстве, полицейские — те, кто окажутся поблизости, — осмотрят место происшествия, а медицинский персонал убедится, что все мертвы. И все покидают место происшествия. Пусть устраивают проверки на дорогах, допрашивают свидетелей — в общем, делают все, что хотят, но место происшествия должно опустеть еще до нашего появления. Ты войдешь в этот дом… Ты будешь поддерживать с нами связь. Но если хочешь, можешь молчать. И сиди там, сколько понадобится. А когда скажешь, мы войдем.

— Полиция не будет ждать.

— Да. Они пришлют ребят из отдела по расследованию убийств. Но они к нам так или иначе прислушаются. По крайней мере ты сможешь увидеть все в первозданном виде.

В первозданном виде. Грэхем откинул голову на спинку стула и уставился в потолок.

— До уик‑энда еще целых тринадцать дней.

— Ох, Джек!

— Что — Джек?

— Ты меня убиваешь, ей‑Богу.

— Не понимаю.

— Нет, ты все понимаешь. Ты ведь решил использовать меня как приманку. И прежде чем поставить вопрос ребром, расписываешь, какой кошмар случится в следующий раз. Неплохой психологический ход. Но только он рассчитан на идиота. Что, по‑твоему, я должен сказать? Неужели ты думаешь, что после случая с Лектором у меня трясутся поджилки?

— Я так не думаю.

— Даже если и думаешь, я на тебя не обижаюсь. От страха никто не застрахован. Мне вовсе не нравится носить этот проклятый кевларовый жилет — в нем чувствуешь себя, как в корсете. Но, черт побери, я его ношу, и мы с Молли не можем вернуться домой, пока этот гад на свободе.

— Я был уверен, что ты согласишься.

Грэхем видел, что Крофорд говорит правду.

— Но ты хотел сказать мне что‑то еще.

Крофорд молчал.

— Только не Молли! Ее‑то хоть не впутывай!

— Господи, Уилл, как ты мог такое подумать?

Грэхем внимательно поглядел на своего друга.

— Неужели ты, Джек, решил играть в одной команде с Фредди Лаундсом? Я считал вас заклятыми врагами.

Крофорд нахмурился.

— Ты сам знаешь, что это лучший способ зацепить Зубастого парию. Он читает «Сплетник». А что нам еще остается делать?

— Но совсем не обязательно связываться с Лаундсом.

— Он ведет в «Сплетнике» рубрику.

— Ага, я смешаю его с грязью в газете, а потом… Ты думаешь, это надежней переписки? Не отвечай, я и сам знаю. Ты уже говорил с Блумом?

— Мимоходом. Нам нужно втроем все обсудить. А потом встретиться с Лаундсом. Что касается переписки, то мы прибережем ее как резерв.

— А каков будет сценарий? Зубастому парии нужно дать хорошую возможность. Где‑нибудь на пустыре, но чтобы он мог подобраться ко мне поближе. Не думаю, чтобы он был хорошим стрелком.

— Наши люди будут наблюдать за вами с высоты.

Оба одновременно подумали об одном и том же. Да, бронежилет из кевлара — надежная защита от девятимиллиметрового пистолета и ножа Зубастого парии, но ведь он может выстрелить в голову! А если ему удастся спрятаться и выстрелить из укрытия, то дело и вовсе плохо.

— Лучше ты сам поговори с Лаундсом. Избавь меня от этого.

— Ему нужно взять у тебя интервью, Уилл, — мягко возразил Крофорд. — И поснимать тебя.

Блум предупреждал Крофорда, что Грэхему все это может оказаться не по душе.


Глава 18


Однако Грэхем удивил и Крофорда, и Блума. Он вызвался встретить Лаундса на полдороге и дружелюбно улыбнулся, хотя выражение его глаз оставалось враждебным.

Пребывание в стенах ФБР благотворно сказалось на манерах Лаундса. Когда нужно, он умел быть вежливым, со своей аппаратурой обращался ловко и бесшумно.

Грэхем сорвался всего раз: наотрез отказался дать Лаундсу дневник миссис Лидс и частную переписку жертв Зубастого парии.

Лаундс задавал ему вопросы. Грэхем вежливо на них отвечал. Оба то и дело заглядывали в свои записи, стараясь придерживаться советов доктора Блума. Нередко вопросы и ответы приходилось на ходу перефразировать.



Алану Блуму не удалось точно определить «больное место» Зубастого парии. В конце концов он просто изложил все, что о нем думал. Остальные слушали его, как будущие каратисты слушают лекцию по анатомии.

Доктор Блум сказал, что письмо Зубастого парии и его действия указывают на проективно‑делюзионную схему, компенсирующую непереносимое чувство собственной неадекватности. Разбитые зеркала говорят об отношении преступника к своей внешности.

Убийца категорически отвергает прозвище «Зубастый пария»11, потому что оно вызывает у него нежелательные ассоциации с гомосексуализмом. Блум считал, что Зубастый пария подсознательно испытывает гомосексуальное влечение и страшно боится стать педерастом. Доктор Блум еще больше укрепился в этой мысли, узнав о том, что Зубастый пария надел на убитого Чарлза Лидса шорты. Доктор Блум полагал, что этим самым убийца хотел подчеркнуть свое полное равнодушие к Чарлзу.

Психиатр добавил, что у садистов даже в раннем возрасте агрессивность тесно связана с сексуальностью.

Жестокие издевательства над женщинами в присутствии их родственников на самом деле есть ни что иное, как проявление ненависти к собственной матери.

Расхаживая по комнате и отчасти рассуждая с самим собой, Блум назвал убийцу «дитя кошмара». Крофорд уловил в его голосе сострадание и опустил глаза.



В интервью Лаундсу Грэхем сделал заявление, неслыханное для следователя. Такое вряд ли бы пропустили в приличной газете.

Грэхем сказал, что Зубастый пария урод и импотент, у которого ничего не получается с женщинами. А потом обвинил убийцу в насилии над мужчинами, которые стали его жертвами. Грэхем сказал, что Зубастый пария наверняка служил и служит посмешищем для своих знакомых, а еще что он родился в результате кровосмесительной связи.

Грэхем подчеркнул, что Зубастый пария, разумеется, отнюдь не так умен, как Ганнибал Лектер. И пообещал и впредь делиться со «Сплетником» своими наблюдениями и выводами. Он сказал, что многие из его коллег относятся скептически к печатному слову, но пока расследование ведет он, «Сплетник» будет получать материалы из первых рук.

Лаундс сделал много снимков.

Главная фотография была сделана в «вашингтонском убежище» Грэхема, которую он вынужден занимать до полной победы над Зубастым парией. Только там он, якобы, может «обрести столь необходимое ему одиночество» и разобраться в «кровавой чехарде» последних событий.

На фотографии Грэхем сидел в купальном халате за письменным столом. Было понятно, что он заработался допоздна. Грэхем рассуждал о гипертрофированной «творческой концепции Зубастого парии».

За его спиной в окне высился Капитолий. А самое главное, в левом углу окна можно было разглядеть название очень известного мотеля; надпись была расплывчатой, но прочитать ее не составляло особого труда.

При желании Зубастый пария вполне мог отыскать квартиру Грэхема.

В здании ФБР Грэхем сфотографировался рядом с массивным спектрометром. Прибор не имел никакого отношения к расследованию, но Лаундсу понравились его внушительные размеры.

Грэхем даже согласился сняться вместе с Лаундсом, когда тот брал у него интервью. Они сфотографировались на фоне оружейной пирамиды в отделе стрелкового оружия. Лаундс держал автоматический револьвер девятимиллиметрового калибра, того же типа, что у Зубастого парии. Грэхем указывал пальцем на самодельный глушитель, похожий на телевизионную антенну.

Доктор Блум был удивлен, когда Грэхем за секунду до того, как Крофорд щелкнул затвором фотоаппарата, по‑дружески положил Лаундсу руку на плечо.

Интервью и фотографии должны были появиться в «Сплетнике» на следующий день, в понедельник, одиннадцатого августа. Получив интервью, Лаундс отбыл в Чикаго. Сказал, что хочет сам проследить за выходом материала. Они с Крофордом договорились встретиться во вторник днем, в пяти кварталах от западни, подстроенной Зубастому парии.

Начиная со вторника, когда «Сплетник» поступит в продажу, злодея будут поджидать две ловушки.

Грэхем должен был каждый вечер возвращаться в свою «временную резиденцию», сфотографированную в «Сплетнике» В зашифрованном послании на страницах той же газеты преступника приглашали подойти к почтовому ящику в АННаполисе. Если же он отнесется недоверчиво к этому предложению и решит, что у почтового ящика его будет ждать засада, то квартира Грэхема, возможно, покажется ему более удобным объектом для нападения. Так, по крайней мере, считали в ФБР.

Власти Флориды направили охрану к дому Грэхема на отмели Сахарной головы.

В следственной группе царило недовольство: в двух больших засадах были заняты силы, которые можно было использовать в другом месте. Вдобавок Грэхему приходилось каждый вечер проводить в своем убежище, что ограничивало возможности его передвижения по Вашингтону.

Умом Крофорд понимал: избрана наилучшая тактика, однако ему было не по вкусу бездействие. Не покидало чувство, что они играют сами с собой в темноте, а до полнолуния уже меньше двух недель.

Воскресенье и понедельник промелькнули на удивление быстро. Хотя минуты тянулись томительно долго, часы летели — не успеешь оглянуться.



В понедельник после обеда Сперджин, старший инструктор сил быстрого реагирования в Куантико, объезжал на машине район, в котором располагалось убежище Грэхема. Грэхем сидел рядом с ним, Крофорд на заднем сиденье.

— В четверть восьмого улицы уже безлюдны. Все расходятся по домам обедать, — сказал Сперджин.

Поджарый, мускулистый, в бейсбольной кепке, которую он всегда сдвигал на затылок, Сперджин напоминал игрока в бейсбол.

— Завтра вечером, когда будешь на переезде, подай нам сигнал, — добавил он, обращаясь к Грэхему, — подгадай, чтобы это произошло между половиной девятого и без двадцати девять.

Сперджин свернул на стоянку.

— Здесь не идеально, но могло быть и хуже. Завтра вечером поставишь машину сюда. После этого мы всякий раз будем менять место стоянки, но оно обязательно останется на этой стороне. Отсюда до входа семьдесят пять ярдов. Давай‑ка пройдемся.

Низкорослый, кривоногий Сперджин шел впереди, Грэхем и Крофорд следовали за ним.

Он вычисляет, откуда может выскочить убийца, подумал Грэхем.

— Скорее всего, это случится по дороге к дому, если вообще случится, — сказал Сперджин. — Видишь, машина поставлена прямо напротив входа, и тебе придется идти по середине стоянки. Это довольно далеко от машин, которые стоят тут круглосуточно. Чтобы подобраться к тебе поближе. Зубастому парии придется выйти на открытое пространство. У тебя как со слухом?

— Нормально, — кивнул Грэхем. — Я здесь услышу каждый шорох.

Сперджин испытующе посмотрел на Грэхема, но не заметил в выражении его лица ничего особенного.

— Мы заменим лампы на фонарях на более тусклые, чтобы было труднее стрелять, — сказал Сперджин, остановившись в центре стоянки.

— Но твоим людям тоже придется туго, — заметил Крофорд.

— У двоих ребят стартроновские ночные прицелы, — успокоил его Сперджин. — У меня есть особый спрей. Пожалуйста, побрызгай им одежду, Уилл. Кстати, даже в жару будь любезен носить бронежилет. Ладно?

— Ладно.

— Из чего он сделан?

— Из кевлара. Как он называется, Джек?

«Второй шанс», да?

— «Второй шанс», — кивнул Крофорд.

— Скорее всего, преступник подойдет к тебе сзади или пройдет мимо, а потом обернется и выстрелит, — рассуждал Сперджин. — Он уже семь раз стрелял своим жертвам в голову. И теперь поступит точно так же, если ты зевнешь. Не зевай, Уилл! Я сейчас покажу тебе кое‑что в вестибюле, а потом поедем на стрельбище. У тебя есть время?

— У него есть время, — ответил за Грэхема Крофорд.

На стрельбище Сперджин чувствовал себя, как верховный жрец в храме. Он заставил Грэхема заткнуть уши и надеть наушники, а затем расставил мишени в разных направлениях от стрелка. Сперджин с облегчением вздохнул, увидев, что у Грэхема не стандартный револьвер тридцать восьмого калибра, а другой — особый. Однако ему не нравилось, что при стрельбе видны вспышки. Тренировка продолжалась около двух часов. Когда Грэхем отстрелялся, Сперджин проверил замок и барабан его револьвера сорок четвертого калибра.

Грэхем принял душ и переоделся, чтобы от него не воняло порохом. И поехал провести последний вечер с Молли и Уилли.

После обеда повез жену и пасынка в магазин, где они долго и тщательно выбирали дыни. Грэхем заставил их купить побольше фруктов и овощей. Возле кассы на прилавке лежал предыдущий выпуск «Сплетника», и Грэхем молил Бога, чтобы Молли не пошла утром за продуктами и не увидела свежую газету. Ему не хотелось посвящать ее в то, что затевается.

Когда она спросила, что приготовить ему на обед на следующей неделе — а он сказал Молли, что должен вернуться в Бирмингем, — ему стало так противно, словно он измазался в какой‑то липкой гадости. Он впервые в жизни лгал Молли.

Грэхем смотрел на Молли, шедшую вдоль прилавков, эту миловидную женщину, судьба которой оказалась тесно связана с бейсболом. Молли панически боялась опухолей и требовала, чтобы Грэхем и Уилли каждые четыре месяца ходили на прием к врачу. Еще она боялась темноты, правда, не очень. А главное, Молли на своем горьком опыте убедилась в том, как все быстротечно. О, она знала цену времени. И дорожила каждой минутой. Молли и его научила наслаждаться мгновением.

Канон Пахельбеля звучал в залитой солнечным светом комнате, где они впервые принадлежали друг другу. Они дрожали от счастья. Но даже тоща у Грэхема сердце сжималось от страха, который нависал над ним зловещей тенью скалы: им так хорошо вдвоем, что это не может продлиться долго!

Переходя от прилавка к прилавку, Молли перекладывала сумку с одного плеча на другое, словно лежавший внутри револьвер весил не девятнадцать унций, а гораздо больше.

Грэхем, наверное, расстроился бы, увидев себя со стороны: наклонился над дынями и злобно бормочет:

— Посадить этого мерзавца в резиновый мешок — и дело с концом! В резиновый мешок — и дело с концом!

Каждый из них нес свою ношу: кто сумки с фруктами, кто оружие, а кто и бремя лжи. Маленький отряд из трех озабоченных чем‑то своим человек.

Молли чуяла неладное. Погасив свет, они с Грэхемом не стали, как обычно, разговаривать в темноте.

Молли снились тяжелые шаги сумасшедшего. Он входил в дом и шел по комнатам, обстановка которых менялась прямо на глазах.


Глава 19


В международном аэропорту Сент‑Луиса «Лэмберт» есть газетный киоск, где продаются почти все газеты, выходящие, в Соединенных Штатах. Газеты, издающиеся в Нью‑Йорке, Вашингтоне, Чикаго и Лос‑Анджелесе, отправляют туда самолетом и продают уже в день публикации.

Как и большинство подобных киосков, он принадлежит газетному концерну, поэтому наряду с уважаемыми изданиями здесь продается и всякая макулатура.

В десять часов вечера, в понедельник, в киоск доставили чикагскую «Трибьюн», а рядом, прямо на пол, выгрузили кипу «Сплетника». В середине кипы газеты были еще теплыми.

Продавец уселся возле полок на корточки и принялся рассовывать «Трибьюн». Работы у него было невпроворот. Работавшие днем напарники никогда не наводили на полках порядок.

Неожиданно в поле зрения продавца попали черные сапоги на молнии. Может, кто‑то зашел полистать журналы? Но нет, носки сапог прямо у него под носом. Кому‑то от него что‑то нужно, черт побери! Продавец хотел было закончить с раскладкой газет, но от столь назойливого внимания у него мурашки забегали по спине.

Он работал временно, а поэтому считал, что не обязан; быть вежливым с покупателями.

— Ну, чего тебе? — буркнул он, уставившись в колени незнакомца.

— Дайте «Сплетник».

— Погоди, пока я разложу эту стопку.

Сапоги не отодвинулись, а наоборот, подошли еще ближе.

— Я же сказал, тебе придется подождать, пока я разложу газеты. Понял? Ты что, не видишь? Я работаю!

Рука взметнулась вверх, сверкнула сталь, и веревка, которой была перевязана кипа газет, с треском лопнула. На пол упала монета в один доллар. Незнакомец выхватил из середины пачки экземпляр «Сплетника», и все лежавшие сверху газеты рассыпались по полу.

Продавец вскочил на ноги. Его щеки пылали гневом. Зажав газету под мышкой, незнакомец шел к двери.

— Эй! Эй, ты!

Мужчина повернулся.

— Я?

— Да, ты! Я же тебе сказал…

Мужчина вернулся и подошел уж слишком близко.

— Что вы мне сказали?

Обычно грубость продавца возмущает покупателей. Этот же вел себя так, что продавцу стало не по себе.

Он опустил глаза.

— Получи двадцать пять центов сдачи.

Долархайд повернулся и вышел. У продавца пылали щеки целых полчаса.

Да, думал он, этот парень на прошлой неделе тут околачивался. Но если он еще раз сунется, я его выставлю к ебеней матери! У меня для таких ублюдков кое‑что припасено под прилавком.

Долархайд не стал просматривать «Сплетник» в аэропорту. Последнее послание Лектора, которое он прочитал во вторник, вызвало у него самые противоречивые чувства. Конечно, доктор Лектер прав. Он назвал его красавцем. Он с таким восторгом перечитывал эту фразу! Он действительно красавец! Но Долархайд слегка презирал доктора за то, что Лектер так боится полиции. А в общем, Лектер мало чем отличается от общей массы.

И тем не менее Долархайду не терпелось узнать, есть ли в газете еще какая‑нибудь весточка от Лектора. Однако он решил сперва добраться до дома. Долархайд гордился своим самообладанием.

По дороге домой он долго думал о продавце газет.

В былые времена Долархайд извинился бы за то, что помешал человеку, и больше никогда и близко бы не подошел к этому киоску. Как долго он терпел бесконечные издевательства. Но теперь — все! Этот тип может оскорбить Фрэнсиса Долархайда, но он ничего не может сделать Дракону. Именно так начинается Преображение.



В полночь на его письменном столе все еще горел свет. Послание, опубликованное в «Сплетнике», было расшифровано и скомканное валялось на полу. Обрезки «Сплетника» так и остались лежать там, где Долархайд их бросил, делая вырезки для своего стенда. Огромный стенд стоял возле картины с изображением Дракона, клей, которым он приклеил новые вырезки, еще не успел высохнуть. Прямо под ними Долархайд прикрепил к стенду маленький полиэтиленовый пакетик, пока пустой.

Рядом было написано:

«Этим Он Меня Оскорблял».

Теперь Долархайд встал из‑за стола.

Он сидел на лестнице, которая вела в подвал и была покрыта грязью и плесенью. Долархайд шарил лучом фонаря по зачехленной мебели, по грязным зеркалам, которые когда‑то висели в доме, а теперь стояли, повернутые к стене.

Наконец Долархайд разглядел в дальнем углу очертания какого‑то высокого предмета, тоже накрытого чехлом. Пока он до него добрался, его лицо было все в паутине. Стягивая покрывало, Долархайд расчихался от пыли.

Он поморгал, смахивая слезу, и посветил фонарем на показавшееся из‑под чехла старое дубовое кресло на колесах — инвалидную коляску. Кресло было массивное, крепкое, с высокой спинкой. В подвале хранились три таких кресла. Власти передали их бабушке в сороковом году, ког да она устроила у себя дома лазарет.

Долархайд стал толкать кресло к двери. Колесики отчаянно скрипели. Хотя коляска была очень тяжелой, Долархайд легко поднял ее наверх по лестнице. Завез в кухню и смазал колеса. Маленькие передние колесики все еще поскрипывали, но задние вертелись свободно, стоило дотронуться до них пальцем.

От их мерного жужжания его ярость мало‑помалу улеглась. Долархайд крутил колесики и тоже жужжал, подражая звуку, который они издавали.


Глава 20


Когда во вторник около полудня Лаундс вышел из редакции «Сплетника», он шатался от усталости и был страшно взвинчен. В самолете по пути в Чикаго успел подготовить материал. Придя в редакцию, уже через полчаса положил готовое интервью на стол редактору.

Остальное время он упорно трудился над своей брошюрой, не отвечая на телефонные звонки. Лаундс работать умел и уже подготовил солидный материал в пятьдесят тысяч слов.

Когда Зубастого парию поймают, останется только сочинить броский заголовок и рассказать о самом процессе ареста преступника. А так весь материал готов. Лаундс уже договорился с тремя лучшими репортерами «Сплетника», которые в считанные часы после ареста убийцы разузнают подробности его биографии, пусть даже он родился и вырос в Африке.

Агент Лаундса называл цифры с несколькими нулями, Лаундс нарушил данное Крофорду обещание и заранее обговорил содержание своей будущей книги с импресарио. На контракте условились проставить число потом, когда преступник будет схвачен.

У Крофорда в руках оказался солидный козырь: он записал угрозы Лаундса на магнитофон. За такое можно посадить, и не спасет ничье покровительство. Кроме того, Лаундс прекрасно знал, что у него возникнут неприятности с налоговым управлением, стоит Крофорду позвонить туда хотя бы разок.

Лаундс умел видеть все в истинном свете и не питал иллюзий по поводу своей работы. Однако его увлечение брошюрой было в чем‑то сродни пылу религиозного фанатика.

Он мечтал о лучшей жизни, которую можно купить за деньги. Несмотря на пакости — их он успел совершить предостаточно, — Лаундс остался в душе мечтателем. Теперь некогда угасшие мечты воскресли и вспыхнули с новой силой.

Убедившись, что фотоаппараты и магнитофон в исправности, Лаундс отправился домой, намереваясь поспать три часа и вылететь в Вашингтон, где они договорились встретиться с Крофордом возле ловушки, подстроенной Зубастому парии.

Но в подземном гараже всегда возникали какие‑то непредвиденные осложнения. На сей раз черный фургон, стоявший рядом, залез за черту. А ведь на стене было ясно и четко написано: «Мистер Фредди Лаундс»!

Лаундс широко распахнул дверцу своей машины и шарахнул ею по фургону. На его боку осталась вмятина. В другой раз ублюдок будет внимательней.

Фредди уже запирал свою машину, когда за его спиной открылась дверца фургона. Лаундс хотел обернуться и даже уже начал поворачиваться, как вдруг кто‑то съездил ему в ухо. Защищаясь, журналист поднял руки, но ему сдавили горло и стало нечем дышать. Когда же, наконец, его измученные легкие смогли наполниться воздухом, Лаундс вдохнул хлороформ.



Долархайд поставил фургон за домом, вылез и потянулся. Всю дорогу от Чикаго дул сильный ветер, и его руки ныли от усталости. Он взглянул на ночное небо. Скоро должен начаться метеоритный дождь, и ему не хотелось его пропустить.

Откровение:

«Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю…» Это его деяния в ином времени. Он должен увидеть их и запомнить.

Долархайд отпер черный ход и, как обычно, обследовал весь дом. Перед выходом наружу надел на голову маску из чулка.

Он открыл фургон и откинул подножку. Затем вытащил Фредди Лаундса. Тот был в одних трусах и с завязанными глазами. Изо рта торчал кляп. Хотя Лаундс пребывал в полубессознательном состоянии, с кресла он не сползал, а, напротив, сидел очень прямо, плотно прижав голову к спинке старинного дубового инвалидного кресла на колесах. От затылка до пят он был приклеен к креслу эпоксидным клеем.

Долархайд вкатил кресло в дом и поставил его в углу гостиной лицом к стене, словно Лаундс провинился.

— Вам не холодно? Может, дать одеяло?

Долархайд снял бинты, закрывавшие рот и глаза журналиста. Лаундс, от которого разило хлороформом, не откликнулся.

— Все‑таки я вам дам покрывало. — Долархайд взял с дивана вязаный шерстяной плед и накрыл им Лаундса до самого подбородка, затем поднес к его носу пузырек с нашатырем.

Лаундс выпучил глаза и уставился в грязные стены. Откашлялся и пролепетал:

— Несчастный случай? У меня тяжелые травмы?

За его спиной раздался голос:

— Нет, мистер Лаундс, с вами все в порядке.

— Жжет кожу. Я не обгорел? О Боже, неужели я обгорел?

— Обгорели? О, нет. Вы просто тут отдыхаете. Я немного побуду с вами.

— Позвольте мне прилечь. Послушайте, я хотел бы позвонить на работу. Боже мой! Я в гипсе! Скажите честно: у меня сломан позвоночник?

Шаги удалились.

— Почему я здесь? — на последнем слове голос Лаундса сорвался на визг.

Откуда‑то издалека донесся ответ:

— Вы искупаете свою вину, мистер Лаундс.

Лаундс услышал, как кто‑то поднимается по лестнице. Потом зашумел душ. Постепенно сознание Лаундса прояснялось. Он вспомнил, как вышел— с работы, как ехал в машине. Но что было потом?.. Он ощущал шум в висках, и его подташнивало от запаха хлороформа. Лаундс испугался, что сидя в такой позе, он может захлебнуться собственной блевотиной, если его вдруг вырвет. Он широко раскрыл рот и задышал глубже, прислушиваясь к биению сердца.

Лаундс надеялся, что все это сон. Попытался поднять руку, напрягаясь все больше, пока, наконец, боль в кисти и предплечье не стала такой сильной, что от нее и мертвый бы встал. Нет, нет, это, конечно, не сон. Он начал лихорадочно соображать, что ему делать.

Ценой неимоверных усилий ему удалось скосить глаза настолько, что он смог на секунду увидеть свою руку и понять, как его привязали к креслу. Никаких застежек, никаких приспособлений для защиты сломанного позвоночника. Значит, это не больница. Кто‑то похитил его!

Лаундсу казалось, что он слышит шаги этажом выше. Но, может, это стучал его собственный пульс?

Он попытался сосредоточиться и заставить себя соображать.

— Не волнуйся и думай, — шептал он себе. — Соберись с мыслями «и думай!

Заскрипели ступеньки под весом спускающегося Долархайда. Лаундсу казалось, что незнакомец ступал— прямо по его телу.

Он уже стоял совсем рядом, за спиной.

Лаундсу не сразу удалось обрести голос.

— Я не видел вашего лица. И не смогу вас узнать. Я не знаю, как вы выглядите. Газета, где я работаю, «Отечественный Сплетник», — заплатит выкуп, хороший выкуп. Полмиллиона, может быть, миллион. Миллион долларов!

В ответ ни звука, только скрипнули пружины дивана. Усевшись, незнакомец спросил:

— О чем вы думаете, мистер Лаундс?

Забудь про страх и боль и думай. Быстро! Надо выиграть время. Выиграть несколько часов, значит выиграть годы жизни. Он еще не решил меня убить. Ведь он не показывает мне своего лица.

— О чем вы думаете, мистер Лаундс?

— Я не понимаю, что произошло.

— Вы знаете, кто я такой, мистер Лаундс?

— Нет и, поверьте, не хочу знать!

— По‑вашему, я злобный, погрязший в пороке секса алчный извращенец, потерпевший неудачу в любовных делах. Зверь, как вы изволили выразиться, вероятно, выпущенный на свободу благодаря добросердечному судье.

Обычно Долархайд избегал слова «сексуальный» из‑за свистящего звука С». Но с таким собеседником, которому было совсем не до смеха, он чувствовал себя свободно.

— Теперь вы знаете, кто я, не так ли?

Не лги. Соображай быстрее.

— Да.

— Зачем вы написали неправду, мистер Лаундс? Зачем назвали меня сумасшедшим? Отвечайте!

— Когда кто‑то… когда кто‑то поступает так, что большинство людей его не понимает, его называют…

— Сумасшедшим.

— Называют, как.., братьев Райт. В истории всегда…

— Что мне до вашей истории? Вы понимаете, что я делаю, мистер Лаундс?

— Понять… Вот‑вот! Это и есть шанс.

Выкручивайся, Фредди!

— Нет, но мне кажется, что сейчас мне предоставилась возможность понять вас, а следовательно, все мои читатели тоже смогут это сделать.

— Вы понимаете, что это не всем дано?

— Да, это большая привилегия. Но я должен признаться вам, как человек человеку, что я напуган. Если вами движет великая идея, не пугайте меня, и мне будет легче вас понять.

— Человек человеку… Человек человеку… Вы говорите это, чтобы побудить меня к искренности, мистер Лаундс. Ценю ваши старания. Но, видите ли, я не человек. Я был им раньше, но благодаря милосердию Господа и моей собственной Воле я стал иным. Я нечто большее, чем человек. Вы сказали, что вам страшно. Вы верите, что Господь благоволит этому дому, мистер Лаундс?

— Не знаю.

— Молитесь ли вы Ему в эту минуту?

— Иногда я молюсь. Чаще всего, когда мне страшно.

— И Он вам помогает?

— Не знаю. Я не задумывался над этим, хотя должен был..« — Должен был… Хм‑м… Есть многое, над чем вам стоило бы задуматься. Через некоторое время я вам в этом помогу. Вы позволите мне на минутку удалиться?

— Конечно.

Шаги удалялись. Открылся и закрылся ящик кухонного стола. Лаундс часто писал об убийствах, совершенных на кухне, где всегда под рукой оружие. Полицейская статистика может изменить ваше отношение к кухне.

Потекла вода.

Лаундс подумал, что уже, наверное, ночь. Крофорд и Грэхем заждались его. И, конечно, уже беспокоятся. Лаундса охватила глубокая, неизбывная тоска, перемежавшаяся приступами страха.

За спиной послышалось дыхание. На самом краю поля зрения появилось светлое пятно. Загорелая и сильная рука. Ему предлагают выпить чая с медом. Лаундс взял в рот соломинку и почувствовал тепло.

— Я напишу большую статью, — пообещал он, сделав несколько глотков. — Там будет все, что вы захотите… Вы опишете себя как вам будет угодно. Или вообще не надо никаких описаний…

— Тес. — Незнакомец постучал по его макушке пальцем. Стало светлее. Кресло начало поворачиваться.

— Нет! Яне хочу увидеть вас.

— Но вы должны это сделать, мистер Лаундс. Вы же репортер. И поэтому вы здесь. Когда я вас разверну, откройте глаза и посмотрите на меня. А если вы не откроете глаза сами, я пришью ваши веки ко лбу.

Раздалось чмоканье, что‑то щелкнуло, кресло развернулось. Лаундс сидел с закрытыми глазами лицом к центру комнаты. Незнакомец требовательно постучал пальцем по его груди. Потом прикоснулся к векам. Лаундс открыл глаза.

Сидящему Лаундсу фигура в кимоно показалась очень высокой. Маска из чулка была завернута до носа. Незнакомец повернулся спиной к Лаундсу и сбросил кимоно. Мощные спинные мускулы выступали под великолепно вытатуированным хвостом, который тянулся вниз по ягодицам и обвивался вокруг ноги. Дракон медленно повернул голову, взглянул через плечо на Лаундса и улыбнулся, демонстрируя себя во всей своей красе.

— Боже милосердный! — прошептал Лаундс.

Теперь он сидел в центре комнаты, и ему был виден экран. Долархайд завернулся в кимоно и надел зубной протез, без которого он не мог говорить.

— Хочешь ли ты узнать, кто я?

Лаундс попытался кивнуть, но его волосы намертво прилипли к креслу.

— Больше всего на свете. Только я боялся спросить об этом.

— Смотри.

На первом слайде была картина Блейка, изображавшая великого Человека‑Дракона со сверкающими крыльями. Он взметнул свой хвост над Женщиной, одетой в солнечный свет.

— Теперь видишь?

— Вижу.

Долархайд принялся часто менять слайды.

Щелк. Живая миссис Джекоби.

— Видишь?

— Да.

Щелк. Живая миссис Лидс.

— Видишь?

— Да.

Щелк. Долархайд‑Дракон с напряженными мускулами и вытатуированным хвостом распростерся над супружеской постелью Джекоби.

— Видишь?

— Да.

Щелк. Миссис Джекоби ждет своей участи.

— Видишь?

— Да.

Щелк. Миссис Джекоби дождалась своей участи.

— Видишь?

— Да.

Щелк. Миссис Лидс ждет своей участи, а рядом лежит бездыханное тело Лидса.

— Видишь?

— Да.

Щелк. Миссис Лидс дождалась своей участи. Она вся в крови.

— Видишь?

— Да.

Щелк.

Фредди Лаундс. Фотография, переснятая из «Сплетника».

— Видишь?

— О Боже!

— Видишь?

— О Боже мой! — слова вырывались из груди Фредди с рыданиями, словно у ребенка.

— Ты видишь?

— Нет, пожалуйста, не надо!

— Что «не надо»?

— Нет… Не меня!

— Вы о чем? Вы же мужчина, мистер Лаундс! Вы мужчина или нет?

— Да.

— И вы по‑прежнему считаете меня педерастом?

— О, конечно, нет!

— А вы сам педераст, мистер Лаундс?

— Нет.

— Будете писать лживые статьи обо мне, мистер Лаундс?

— О нет! Нет!

— Зачем же вы лгали, мистер Лаундс?

— Меня заставили в полиции. Я писал то, что мне велели полицейские.

— Вы ссылались на Уилла Грэхема.

— Грэхем заставил меня! Грэхем!

— Теперь вы скажете правду? Правду обо мне. О моих Деяниях. Моем превращении. Моем Искусстве, мистер Лаундс. Вы согласны, что это искусство?

— Да! Да, да, это искусство.

Ужас, который был написан на лице Лаундса, окрылил Долархайда и он начал говорить, паря над шипящими и фрикативными звуками; взрывные согласные служили ему огромными, широко раскрытыми крыльями.

— Вы утверждали» что я, который видит дальше вас, — сумасшедший. Я, который продвинул мир вперед, — сумасшедший! Я, отважившийся на то, на что не отважились бы вы. Я, оставивший на Земле свой единственный и неповторимый след, столь глубокий, что он сохранится и тогда, когда истлеет ваш прах. Ваша жизнь в сравнении с моей лишь выделения слизняка на граните. Тонкий слой слизи поверх надписи, высеченной на моем монументе.

Слова, которые Долархайд написал на своем стенде, вдруг полезли из него наружу.

— Я — Дракон, а вы называете меня сумасшедшим. Мир следит за моими деяниями так же пристально, как за полетом кометы. Вы слышали о комете одна тысяча пятьдесят четвертого года? Нет конечно. Ваши читатели следуют за вами, как дети, ведущие пальцем по мокрому следу слизняка. Их интересует всякая дребедень, а потому они обречены читать ваши глупости, как обречена таскать свою раковину улитка.

Сравнить вас со мной все равно, что улитку сравнивать с солнцем! Тебе был дано увидеть великое Преображение, но ты ничего не понял. В следующей жизни ты будешь муравьем. Не страх ты должен испытывать, Лаундс, лицезрея меня. Ты и другие муравьишки.

Вы должны благоговеть пред Ликом Моим.

Долархайд встал с опущенной головой, держась двумя пальцами за свою переносицу, и вышел из комнаты.

Он не снял маску, думал Лаундс, Он не снял маску! Если он вернется без маски, то я погиб. Боже, я весь мокрый!

Он скосил глаза на дверь и ждал, прислушиваясь к звукам, долетавшим из задней половины дома.

Когда Долархайд вернулся, он все еще был в маске. Он принес коробку для ланча и два термоса.

— Это на обратную дорогу. — Он поднял термос повыше. — Там лед, он нам понадобится. До отъезда нам надо кое‑что записать.

Долархайд прикрепил микрофон к пледу у самого лица Лаундса.

— Повторяйте за мной.

Запись длилась полчаса.

— Вот и все, мистер Лаундс. Вы прекрасно себя вели.

— Теперь вы меня отпустите?

— Да. Однако я должен помочь вам лучше все осознать и запомнить. — Долархайд отвернулся.

— Я хочу понять. Я хочу, чтобы вы знали, как я благодарен вам за то, что вы меня отпускаете.

Долархайд не ответил. Он вставлял другую челюсть.

Он улыбнулся Лаундсу, сверкнув зубами, выпачканными чем‑то бурым.

Затем положил руку Лаундсу на сердце, доверительно наклонился к нему, словно желая поцеловать, откусил Лаундсу губы и выплюнул их на пол.


Глава 21


Рассвета Чикаго, смрадный воздух и серое, низкое небо…

Из дверей «Сплетника» вышел, потирая поясницу, сторож и закурил сигарету. Тишина. Было слышно, как в одном квартале от «Сплетника» на вершине холма, щелкает, переключаясь, светофор.

За полквартала к северу от светофора, вне поля зрения сторожа, Фрэнсис Долархайд надвинул покрывало на голову Лаундса.

Журналисту было ужасно больно. Он казался заторможенным, но мозг работал лихорадочно. Лаундс понимал, что просто обязан запомнить некоторые детали. Его повязка чуть задралась на носу, и он видел Долархайда, ощупывающего кляп.

Долархайд надел белый медицинский халат, положил термос на колени Лаундса и выкатил кресло из фургона. Затем поправил колеса кресла и вернулся к машине, чтобы убрать доску. В это время Лаундс смог разглядеть из‑под повязки часть бампера.

Если повернуться еще немножко‑то можно будет увидеть номер машины… Он увидел номер на какую‑то долю секунды, но запомнил его навсегда.

Они двинулись, похоже, по тротуару. Завернули за угол. Под колесами зашуршала бумага.

Долархайд остановил кресло в вонючем закутке между каким‑то грузовиком и мусорным ящиком. Сдернул повязку с глаз Лаундса. Журналист закрыл глаза. Долархайд сунул ему под нос пузырек с нашатырным спиртом.

Вкрадчивый голос спросил:

— Вы меня слышите? Мы почти у цели. Повязка снята. Моргните, если вы меня слышите.

Долархайд пальцем приподнял веко Лаундса, и тот увидел… лицо Зубастого парии.

— Я немножко обманул вас. — Долархайд постучал по термосу. — На самом деле я не стал класть ваши губы в лед.

Зубастый пария откинул одеяло и открыл термос.

Почуяв запах бензина, Лаундс рванулся что было мочи, отдирая приклеенные руки от подлокотников. Дубовое кресло застонало. Бензин холодил тело, от его паров перехватило дыхание. Кресло выкатывалось на середину улицы.

— Приятно быть любовником Грэхема, Фре‑е‑едди‑и‑и‑и?

Огненная вспышка, толчок — и кресло покатилось под горку к подъезду «Сплетника». Колеса завизжали. Сторож поднял глаза, услышав крик, вместе с которым изо рта Лаундса выпал кляп. На него несся огненный шар, подпрыгивая на выбоинах, дымя и разбрасывая искры. Пламя вздымалось сзади этого шара, словно крылья, а в витринах мелькали огненные отблески.

Шар крутанулся, стукнулся о стоявшую машину и перевернулся прямо перед входом в «Сплетник». Одно колесо отвалилось, пламя принялось лизать его спицы, а из шара показались воздетые кверху руки горящего заживо человека.

Сторож кинулся в вестибюль. Он боялся, что шар вот‑вот взорвется, и хотел отбежать подальше от окна. Он включил сигнал пожарной тревоги. Что еще он мог сделать? Схватил со стены огнетушитель и выглянул на улицу. Шар пока не взорвался.

Тогда сторож, с опаской пробираясь сквозь густой дым, низко стелющийся по тротуару, приблизился к инвалидной коляске и направил пенную струю на Фредди Лаундса.


Глава 22


Грэхему нужно было выйти на улицу без пятнадцати шесть, задолго до утреннего часа пик.

Крофорд позвонил, когда Грэхем брился.

— Доброе утро.

— Не очень‑то оно доброе, — ответил Крофорд. — Зубастый пария сцапал Лаундса в Чикаго.

— Черт! Не может быть!

— Он еще жив и просит прийти тебя. Но долго бедняга не протянет.

— Я уже готов.

— Встретимся в аэропорту. Рейс двести сорок пять. Вылет через сорок минут. Ребята останутся и будут наблюдать за квартирой до твоего возвращения. Если, разумеется, тебе придется возвращаться сюда.

Специальный агент Честер из Чикагского отдела ФБР встретил их в аэропорту «О'Хара». В Чикаго привыкли к вою сирен. Завидев ярко‑красную лампочку на крыше автомобиля Честера, с ревом мчавшегося по шоссе, все машины шарахались в стороны.

Честер рассказывал, пытаясь перекричать вой сирены:

— Местная полиция говорит, будто его сцапали в гараже. Наша контора пока не вмешивается. Мы сейчас в Чикаго не слишком популярны.

— Как это случилось? — спросил Крофорд.

— Ему устроили засаду.

— Лаундс его видел?

— Я не слышал, чтоб он его описал. Чикагская полиция примерно в шесть двадцать отдала приказ искать машину с определенным номером.

— Вы связались с доктором Блумом?

— Я говорил с его женой. Доктору Блуму сегодня утром удалили желчный пузырь.

— Ну и дела! — прокомментировал Крофорд.

Честер загнал машину под мокрый от дождя навес над входом в больницу и обернулся к своим пассажирам.

— Джек! Уилл!.. Я слышал, этот тип буквально растерзал Лаундса на клочки. Вы должны быть готовы к тому, что это жуткое зрелище.

Грэхем кивнул. Всю дорогу до Чикаго он пытался гнать от себя мысль, что Лаундс умрет, не дождавшись его прихода.

Коридор ожогового центра сверкал безукоризненно чистым кафелем. Высокий доктор со странным лицом юного старичка отвел Грэхема и Крофорда в сторону от группы людей, столпившейся у входа в палатку Лаундса.

— Ожоги мистера Лаундса смертельны, — объяснил он. — Я могу облегчить его страдания, и я, наверно, это сделаю. Он дышал пламенем, и у него обожжены глотка и легкие. Возможно, он даже не придет в сознание. В его состоянии это было бы истинным благом. Если он все‑таки придет в себя, необходимо будет вынуть из его рта дыхательный шланг, чтобы дать ему возможность ответить на вопросы полиции. Я согласился попробовать сделать это, но ненадолго.

Сейчас его обожженные нервные окончания совершенно потеряли чувствительность. Боль придет позже, если он доживет до этого. Я объяснил это полицейским и хочу объяснить вам. Я прерву вас, если сочту, что он страдает. Вы меня поняли?

— Да, — ответил Крофорд.

Кивнув полицейскому у двери, врач заложил руки за спину и пошел вперед, напоминая в своем белом халате цаплю, переходящую вброд реку. Крофорд взглянул на Грэхема.

— Как ты себя чувствуешь?

— В норме. Я же служил в спецназе.

Голова лежавшего в постели Лаундса была приподнята. Волосы и уши у него сгорели, невидящие глаза закрывали компрессы. Его десны были сплошь покрыты волдырями.

Медсестра отодвинула капельницу, чтобы Грэхем мог подойти поближе. От Лаундса пахло, как на пепелище.

— Фредди, это я, Уилл Грэхем!

Лаундс выгнул шею, подпертую подушкой.

— Это рефлекторное движение. Он без сознания, — сказала сестра.

Пластиковый шланг, не дававший Лаундсу закрыть обожженный, распухший рот, издавал свист, когда Лаундс вдыхал и выдыхал воздух. В углу сидел сержант с испуганным лицом. На коленях он держал магнитофон. Грэхем не заметил его, пока сержант не заговорил:

— Лаундс называл ваше имя в приемном покое, пока ему не вставили в рот эту трубку.

— Вы были при этом?

— Я приехал позже. Но его слова записаны на пленку. Он сообщил пожарным, которые прибыли первыми, номер автомашины.

Потом он отключился, и когда его везли на «скорой», был без сознания. Но в приемном отделении ненадолго пришел в себя, когда ему делали снимок грудной клетки. Сотрудники «Сплетника» провожали его на «скорой помощи». У меня есть копия магнитофонной записи.

— Дайте послушать.

Сержант пододвинул магнитофон и бесстрастно произнес:

— Я думаю, вам лучше надеть наушники.

Он нажал на кнопку.

Грэхем слышал голоса и клацанье задвижки.

— Положите его сюда.

Затем раздался стук носилок, поставленных на пол, захлебывающийся кашель и квакающий голос человека, у которого нет губ:

— Зубастый пария…

— Фредди, ты его видел? Как он выглядит, Фредди?

— Енди! Жалста, Енди. Грээ ня остаил. Этот гад знал. Грээ ня остаил. Этот гад ониал еня на отограии как юбовник. Енди?

Затем послышался звук, напоминавший урчание канализационной трубы. И голос врача.

— Так… Пропустите меня. Отойдите. Ну же!

Запись кончилась.

Пока Крофорд слушал пленку, Грэхем стоял у постели Лаундса.

— Мы сейчас разыскиваем машину с тем номером, — сообщил сержант. — Вы поняли, что он пытался сказать?

— Кто такая Венди? — задал встречный вопрос Крофорд.

— Та шлюха в коридоре. Плоскогрудая блондинка. Все рвется повидать его. Она еще ничего не знает.

— А почему вы ее не пускаете? — спросил, не оборачиваясь, Грэхем.

— Посещения запрещены.

— Он умирает.

— Думаете, я этого не знаю? Я с без пятнадцати шесть торчу в этой сраной палате… Прошу прощения, сестра.

— Отдохните немножко, — сказал Крофорд, — умойтесь, выпейте кофе. Вряд ли он укажет что‑то еще. А если все‑таки заговорит, я буду тут с магнитофоном.

— Хорошо, я так и сделаю.

Когда сержант вышел, Грэхем оставил Крофорда у постели Фредди и подошел к женщине в коридоре.

— Вы Венди?

— Да.

— Если вы на самом деле хотите его увидеть, пошли со мной.

— Я хочу. Может, мне причесаться?

— Это не имеет значения, — ответил Грэхем.

Когда полицейский вернулся, он не стал выгонять Венди.

Венди из «Венди‑сити» держала почерневшую руку Лаундса и пристально смотрела на него. Ближе к полудню он один раз вздрогнул.

— Все будет хорошо, Роско, — сказала она. — И мы с тобой заживем, как прежде.

Лаундс еще раз вздрогнул и умер.


Глава 23


Серое с заостренными чертами лицо капитана Осборна из Чикагского отдела расследования убийств, напоминало высеченную в камне лисью мордочку. По всему кабинету были разбросаны экземпляры «Сплетника». Одна газета лежала на его столе.

Он не предложил сесть ни Грэхему, ни Крофорду.

— Вы что, не собирались встречаться с Лаундсом в Чикаго?

— Нет, он должен был прилететь в Вашингтон, — ответил Крофорд. — У него был заказан билет на самолет. И вы наверняка это знаете.

— Да, конечно. Он вышел из офиса в половине второго, а нападение в гараже произошло примерно в десять минут третьего.

— В гараже что‑нибудь обнаружили?

— Ключи от его автомобиля оказались под ним. В гараже нет обслуги. Когда‑то там была радиоуправляемая дверь, но она прихлопнула пару машин, и ее демонтировали. Никто не видел, как это случилось. Нам, похоже нечего сообщить. Пока мы занимаемся автомобилем Зубастого парии.

— Может мы сможем вам помочь?

— Я сообщу вам результаты, как только мы их получим. Вы молчите, Грэхем. Зато много чего наболтали в статье.

— От вас я тоже немного услышал.

— Вы разозлились, капитан? — усмехнулся Крофорд.

— Я? С какой стати? Мы тогда в доску разбились, когда сцапали для вас этого волосатого щелкопера. А вы вместо того, чтобы приструнить его, вступили с ним в сговор, и он даже сфотографировался с вами на первой странице своей бульварной газетенки. И сейчас все носятся с его материалами. А теперь в Чикаго свое убийство с Зубастым парией в главной роли! Потрясающей «Зубастый пария в Чикаго»! Вот это да! К полуночи у нас уже зарегистрировано шесть непредумышленных убийств. Один парень пытался пьяным вломиться в собственный дом, жена услышала, и — бах, трах! Зубастому парии может понравиться в Чикаго. Вдруг он решит тут задержаться и порезвиться как следует?

— У нас два выхода. — сказал Крофорд. — Можно столкнуться лбами, поставить на уши комиссара полиции и главного прокурора, а можно спокойно все обсудить и попытаться общими усилиями поймать этого гада. Я отвечал за операцию. Она провалилась, и я это знаю. Неужели у вас тут, в Чикаго, никогда не случалось подобных осечек? Я не хочу грызться с вами. Я хочу арестовать его и спокойно лечь спать. Ну, а каковы ваши намерения?

Осборн поменял местами два предмета на своем столе: стаканчик для ручек с портретом ребенка с лисьей мордочкой. Откинулся в кресле, сложил губы трубочкой и присвистнул.

— Сейчас я намереваюсь выпить кофе. А вам, ребята?

— Я бы не возражал, — ответил Крофорд.

— Я тоже, — сказал Грэхем.

Осборн передал пластмассовые чашечки с кофе и кивком указал Крофорду и Грэхему на стулья.

— Зубастый пария наверняка угнал фургон или микроавтобус, чтобы перевезти Лаундса вместе с этой коляской. — размышлял Грэхем.

Осборн кивнул.

— Регистрационный номер машины, который сообщил Лаундс, украден с телевизионной технички на Оук‑парк. Он взял номер, годящийся для фургонов и микроавтобусов, на машине телевизионщиков повесил другой, украденный где‑то еще. Большой он хитрец, этот Зубастый пария. Но одно мы знаем наверняка: номер с телевизионной технички снят вчера после половины девятого утра. Техник заправлял вчера машину и расплачивался кредитной карточкой; служащий бензоколонки записал правильный номер машины, поэтому кража явно произошла позднее.

— Никто не заметил, что это был за микроавтобус или фургон? — спросил Крофорд.

— Никто. Охранник из «Сплетника» не заметил ничего. Как рефери в состязаниях по борьбе. Первыми к «Сплетнику» подъехали пожарные.

Они занимались только огнем. Мы сейчас допрашиваем соседей «Сплетника», работавших в ночную смену, и тех, кто живет неподалеку от места, где работали вчера телеремонтники. Может, кто‑нибудь заметил, как Зубастый пария менял номерной знак,..

— Хотелось бы еще раз взглянуть на коляску, — сказал Грэхем.

— Она в нашей лаборатории, Я позвоню сотрудникам, — ответил Осборн и, помедлив, добавил. — Лаундс, надо отдать ему должное, был бойким парнем. Запомнить номер машины и назвать его в таком состоянии… Вы слышали, что Лаундс сказал в больнице?

Грэхем кивнул.

— Не хочу вмешиваться в ваши дела, но мне нужно знать, одинаково ли мы его поняли. Как, по‑вашему, звучат его слова?

Грэхем монотонно процитировал:

— Зубастый пария. Грэхем меня подставил. Этот гад знал… Грэхем меня подставил. Обнимал меня на фотографии, как любовник.

Осборн так и не понял, как относится к этому Грэхем. А поэтому задал еще один вопрос:

— Он говорил о снимке в «Сплетнике», где вы изображены вдвоем?

— Да. Судя по всему, да.

— А откуда взялась идея сделать такой снимок?

— Мы несколько раз с ним встречались.

— На фотографии вы улыбаетесь Лаундсу. Выходит, Зубастый пария сначала убивает пассивного педика, так?

— Получается, что так, — сказал Грэхем и мысленно добавил: А ты, старый лис, довольно шустер.

— Жаль, что он не попался в ловушку.

Грэхем не отвечал.

— Предполагалось, что Лаундс будет с нами, когда Зубастый пария увидит «Сплетник», — пояснил Крофорд.

— Мы сможем извлечь что‑нибудь еще из слов Лаундса?

Задумавшийся Грэхем прежде, чем ответить, мысленно повторил вопрос.

— Из слов Лаундса понятно, что Зубастый пария прочел «Сплетник» до того, как совершил нападение. Так?

— Так.

— Если предположить, что он завелся, прочитав «Сплетник», то выходит, он действовал в страшной спешке. Тираж вышел в понедельник ночью, а уже во вторник! возможно, утром, Зубастый пария украл номерной знак, а днем сцапал Лаундса. О чем это говорит?

— О том, что либо он прочел «Сплетник» очень рано или же отирался где‑то поблизости, — ответил Крофорд. — Он мог увидеть газету здесь, в Чикаго, или где‑либо еще, но в любом случае он, судя по всему, прочел ее в понедельник ночью. Не забывайте, он следил за выпуском «Сплетника» — ведь его интересовали частные объявления.

— Он был либо тут, на месте, либо приехал откуда‑то на автомобиле, — сказал Грэхем. — Зубастый пария моментально напал на Лаундса, причем притащил с собой большую инвалидную коляску, которую не засунешь в самолет — она даже не складывается. Он не мог прилететь, украсть фургон, стащить номерной знак и метаться по окрестностям, разыскивая подходящую старую коляску. Ему нужна была именно старая коляска — новая для его целей не подходит. Грэхем стоял, крутя в руках шнур от жалюзи и разглядывал кирпичную стену напротив. — Следовательно, либо коляска у него уже была, либо он знал, где ее взять.

Осборн собрался что‑то спросить, но взглянул на Крофорд и все понял.

Грэхем пытался завязать узел на шнуре. Его пальцы дрожали.

— Итак, он знал, где ее взять, — напомнил Крофорд.

— Угу, — кивнул Грэхем. — Наверное, именно коляска натолкнула его на эту мысль. Он постоянно видел коляску, думал о ней… Именно тогда его и осенило, что надо сделать с мерзавцем, оскорбившим его. Фредди, катящийся под гору в клубах дыма и пламени… Да, что и говорить, грандиозное зрелище!

— Думаешь, он сперва представил себе такую картину?

— Думаю, что да. Он представил ее себе, когда вынашивал план мести.

Осборн наблюдал за Крофордом. Тот был очень серьезен. Осборн знал, что Крофорд — человек очень даже не глупый. И если Крофорд не опровергает предположения Грэхема…

— Если коляска у него была или если он мог ее часто видеть, то надо обшарить все дома инвалидов и травматологические пункты, — сказал Осборн.

— Коляска оказалась идеальным средством, позволяющим удерживать Фредди в одном и том же положении, — продолжал Грэхем.

— Причем удерживать довольно долго. Он отсутствовал пятнадцать часов двадцать пять минут или что‑то около того, — подхватил Осборн.

— Если бы Зубастому парии хотелось просто прикончить Фредди, он мог бы убить его в гараже, — сказал Грэхем. — Или же сжечь прямо в машине. Но он хотел поговорить с Фредди или помучить его.

— Как бы там ни было, он сделал это в фургоне или завез его куда‑то, — решил Крофорд. — Но поскольку это продолжалось пятнадцать с лишним часов, я склоняюсь к мысли, что он его куда‑то завез.

— Место должно было быть безопасным. Если Зубастый пария прибинтовал Фредди как следует, то он мог катать его взад и вперед у дома инвалидов, не привлекая особого внимания, — сказал Осборн.

— Нет, все равно кто‑нибудь рано или поздно обратил бы внимание и ему пришлось бы дать объяснения, — возразил Крофорд. — Давайте предположим, что коляска у него была давно, равно как и безопасное место, где можно осуществить задуманное. Не кажется ли вам, что это… дом?

Зазвонил телефон. Осборн схватил трубку и прорычал:

— Что? Нет, я не желаю разговаривать со «Сплетником». Ладно, но если это не по делу, то… Дайте ей трубку… Капитан Осборн слушает. Да… Когда? Кто первым ответил на звонок на коммутаторе? Свяжите меня с ней. Повторите, что он сказал. Через пять минут у вас будет наш сотрудник.

Осборн повесил трубку и задумчиво посмотрел на телефон.

— Пять минут назад позвонили секретарше Лаундса. Она божится, что узнала голос Фредди. Он что‑то сказал, что, она толком не поняла. Что‑то про могущество Большого Красного Дракона… Ей показалось, что он сказал именно так.


Глава 24


Доктор Фредерик Чилтон стоял в коридоре везде палаты Ганнибала Лектора. Рядом были три рослых санитара. Один держал смирительную рубашку и фиксаторы для ног, другой — жестяную банку. Что же касается третьего, то он заряжал транквилизатором пневматический пистолет.

Лектер сидел за столом и читал страховой бюллетень, время от времени делая выписки. До его слуха донеслись приближающиеся шаги.

Потом он услышал, как щелкнул затвор пистолета, но продолжал читать, не подавая виду, что догадывается о присутствии Чилтона.

В полдень Чилтон прислал ему газеты и до самого вечера не говорил о том, какое наказание придумал Лектору за попытку помочь Дракону.

— Доктор Лектер! — окликнул Чилтон.

Лектер обернулся.

— Добрый вечер, доктор Чилтон.

Лектер словно не замечал санитаров. Он смотрел только на Чилтона.

— Я пришел забрать у вас книги. Все до единой!

— Понятно. А можно спросить, вы их долго у себя продержите?

— Все зависит от вашего поведения.

— Это ваше решение?

— Меру наказания здесь определяю я.

— Конечно, конечно! Уилл Грэхем поступил бы иначе.

— Станьте спиной к сетке и наденьте рубашку, доктор Лектер. И не заставляйте меня повторять дважды!

— Разумеется, доктор Чилтон. Надеюсь, рубашка тридцать девятого размера? А то тридцать седьмой мне тесноват в груди.

Доктор Лектер надел смирительную рубашку, словно это был выходной костюм. Санитар протянул к нему руки из‑за барьера и застегнул застежки сзади.

— Усадите его на койку, — велел Чилтон санитарам.

Пока они опустошали книжные полки, Чилтон протер очки и, вооружившись ручкой, принялся просматривать личные бумаги Лектора.

Тот наблюдал за ним из темного угла своей палаты. Даже в смирительной рубашке он умудрялся сохранять удивительную грациозность движений.