Юлия Остапенко - Игры рядом (ostapenko_yuliya_igry_ryadom)

Посмотреть архив целиком

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Юлия Остапенко

Игры рядом


OCR Fenzin

«Остапенко Ю. Игры рядом: Роман»: АСТ /СПб: Астрель‑СПб; М.; 2005

ISBN 5‑17‑029030‑6


Аннотация


Так себя ведут трёхлетние дети. Каждый занимается чем‑то своим, хотя рядом с ним сидит другой. Никаких общих действий, контакта, чувства, взгляда — потому что невозможно понять другого. Это называется — игры рядом. Люди вырастают, а игры не меняются. Даже если это люди из фэнтезийного мира. Особенно если это люди из фэнтезийного мира…


Юлия ОСТАПЕНКО

ИГРЫ РЯДОМ


Кате Якубской


ПРОЛОГ


Они мчались сквозь воющий черный лес, задыхаясь от ужаса, сцепившись руками с такой силой, что кровь сочилась из‑под ногтей, вонзавшихся в чужую ладонь. Ветер порывисто хлопал сучковатыми лапами ветвей, словно пытаясь схватить, задержать. Ночные птицы с насмешливым уханьем носились над головами: не уйдете!

— Не… уйдем… — хрипло выдохнула она наконец и рухнула на колени, запутавшись в тяжком темном подоле. Он не выпустил ее руки, чуть не упал следом, но устоял, вцепился ей в волосы — грубо, жестоко. Закричал:

— Нет! Мы ведь уже почти выбрались!

— Не… уйдем… — повторила она и опустила голову. Он выругался и рванул ее так, что она взвыла от боли и вскинула к нему лицо, облепленное мокрыми от пота волосами.

— Идем! — закричал он и дернул снова. Она на миг застыла, глядя на него безумными, сверкавшими во мраке глазами, и тут оба они отчетливо услышали далекие крики, до этой минуты заглушаемые их собственным сиплым дыханием.

Она вскочила, почти взлетела, и через мгновение они уже мчались дальше, прорываясь сквозь мрачное чрево леса. Огромная белесая луна равнодушно смотрела на две крошечные человеческие фигурки, рвущиеся сквозь заросли, оставляющие клочки волос и кожи на острых ветках. Луна знала — им не уйти.

Никто не мог уйти.

Они бежали полночи, через овраги и заросли, обдирая лица и сбивая в кровь ноги. А погоня не отдалялась — становилась ближе. Те, кто шел за ними, не могли остановиться. Не имели права остановиться. А они не имели права убегать. Но бежали — без оглядки, не помня уже ни себя, ни друг друга. Когда она снова упала, он уже почти привычно нагнулся, схватил ее за руку и за волосы, потянул и не сразу понял, что она потеряла сознание. Ее голова безвольно откинулась назад — он увидел раскрытый рот, казавшийся во тьме бездонной черной дырой, отрешенно подумал, что этот рот было так сладко целовать, и заплакал, когда понял, что даже эта мысль не может придать ему сил. Он предпринял последнюю отчаянную попытку: взял ее на руки и шатко поднялся, но успел сделать всего несколько шагов. Крики звучали совсем близко, он уже видел отсветы факелов за плотной сетью деревьев. Над головой пронеслась сова, хлопнула крыльями, хрипло ухнула, спокойно, довольно, умиротворяюще: ну вы же знали, ребятишечки, вы же знали, что не нужно убегать, нет смысла убегать… Ноги подкосились, и его охватило страшное желание сесть на землю и просто подождать, пока из влажной пасти леса не вынырнет толпа преследователей.

Сесть на землю! Как это было бы… как это будет хорошо…

Она слабо шевельнулась в его руках, застонала. Он содрогнулся, стряхнул наваждение, рванулся вперед, уже не глядя под ноги. Еще шаг, еще десяток шагов. Пусть это уже ничего не решает: зато он сделал всё что мог. Они оба сделали всё что могли.

Позади закричали, на сей раз пугающе близко, и он почти успел обернуться, прежде чем оступился и полетел вниз, в склизкую бездну. Падая, сначала услышал, как что‑то внизу хрустнуло, потом почувствовал дикую боль в щиколотке. На миг тусклое сияние померкло, и он устало прикрыл глаза, радуясь передышке. Но отдых был недолгим: уже через мгновение его тормошили, били по щекам, заливали слезами.

— Беги, — одними губами сказал он.

— Что? — кричала она, захлебываясь от рыданий.

— Беги… одна иди дальше…

— Что ты говоришь? Я не слышу!

Она гладила его мокрое лицо такими же мокрыми руками, размазывала грязь, кровь и слезы — он уже не знал чьи.

— Беги одна. Уходи одна! — внезапно закричал он, поразившись силе вопля, вырвавшегося из пересохшей глотки. — Уходи! Немедленно!

— Я не могу! Я не смогу без тебя!

— Сможешь! Иди! Сейчас же!

Он видел ее темный силуэт на фоне странно посветлевшего неба, видел, как трясутся ее плечи, как дрожит голова в ореоле серовато‑розового свечения. Неужели светает? Продержались‑таки… До еще одного рассвета. До последнего рассвета.

— Ну беги же, пожалуйста, — прошептал он, не зная, слышит ли она его, говорит ли он. — Пожалуйста.

Она схватила его липкую от пота голову ледяными руками, сжала так, что у него заныли виски, нащупала ртом его помертвевшие губы, и сказала:

— Я тебя люблю.

— Да, да, беги.

— Ты слышишь меня? Слышишь?! Ты! — она опять кричала, с яростью, с ненавистью, без слез в голосе — все слезы ушли в его лицо. — Слышишь, сволочь?! Я тебя люблю!

— Слышу, слышу… — устало прошептал он и закрыл глаза. Ему стало холодно, вдруг захотелось, чтобы она наконец ушла и оставила его в покое. — Иди же.

Она поднялась. Стала взбираться на другую сторону оврага; ветки хрустели под ее ногами, земля сыпалась из‑под туфель ему на лицо. Он тихо вздохнул, уже не чувствуя боли в раздробленных костях. Что‑то капнуло на его лоб, осторожное, восхитительно холодное. Потом опять и опять. Дождь забарабанил по лицу, по закрытым глазам, слизывая размазанные по щекам слезы. Кричали уже совсем близко, можно было разобрать отдельные слова, даже узнать голоса.

— Я тоже тебя люблю, — отчетливо проговорил он, хоть в этом и не было никакого смысла.


Через тридцать пять лет после этой ночи Ласкания Велла, обреченная вечно смотреть в раскрашенный кровью потолок, впервые за свою долгую кошмарную жизнь разлепила сухие губы и громко сказала:

— Одна половина уже здесь.

А еще через шесть лет она снова шевельнула тяжелым, словно мраморная плита, языком — второй и последний раз в жизни, проговорила:

— Другая теперь тоже.

И умерла. Она выполнила свое предназначение.


ГЛАВА 1


Кони тихо всхрапывают в густой тишине леса. Негромкие разговоры, напряжение в руках, стискивающих оружие, в губах, сжатых суровыми полосками, в глазах, устремленных на забросанную ветвями хижину. Кряхтение, почесывание, недовольство. Верность присяге, слепое подчинение вышестоящим. Зверство комаров.

— Вы в самом деле думаете, что они его выдадут, милорд?

— Не выдадут. Он выйдет сам.

— Да ему же тогда конец. Он не может этого не понимать!

— Чем вы так обеспокоены, капитан? Я сказал — мы ждем до рассвета. Если ничего не изменится, потешите ваших головорезов. Но попробуйте только упустить его или убить при атаке. Не мне рассказывать, что с вами будет.

— О да, разумеется, милорд.

— Зря злорадствуете. Он выйдет.

— Сомневаюсь…

— Хотите пари?

Покашливание, натужные смешки. Звонкий шлепок ладонью по истерзанной комарами шее. Мокрые от пота рукояти мечей. Стальные ободки шлемов поблескивают в ярком свете факелов. Плотное зеленое кольцо ощерившихся оружием тел вокруг забросанной ветвями хижины.


— Ты не пойдешь!

Я взял кувшин, стоящий посреди стола, перевернул, потряс над кружкой. Всё вылакали, мерзавцы. Хоть бы глоток оставили.

— Не игнорируй меня! Эй! — раздраженно выкрикнул Роланд.

Я поднял на него глаза.

— Ты что‑то сказал?

— Проклятье, да! Я сказал, что ты никуда не пойдешь!

— Роланд, — мягко проговорил я, — мне слышатся в твоем голосе командные нотки. Возьми себя в руки и потерпи еще немного. Скоро я уйду, и ты вполне законно займешь мое место. Не торопи события. А пока ответь на вопрос, который я задал: осталась в этой гребаной дыре хоть капля пойла?

Он вспыхнул, быстро отвел взгляд. За что я всегда любил старину Роланда, так это за искренность. Пятилетнему ребенку легче скрыть свои мысли, чем этому парню. Его тщеславие ни для кого не было тайной. И именно поэтому нисколько меня не беспокоило.

— Эван, он прав, — неуверенно сказала Флейм. — Мы не отдадим тебя Зеленым.

— Верно. Я сам к ним пойду, — согласился я. — Мне в третий раз повторить вопрос?

Она посмотрела на меня в замешательстве, окинула взглядом скудную обстановку хижины.

— Я… не знаю… — она запнулась. — Вроде что‑то еще было…

— Ну так пошевелись и принеси мне выпить.

— Я принесу, — сказала Арлетт, вставая.

— Спасибо, родная, — умилился я такой заботе. Линнетт, конечно, тут же встала тоже, хотя обшарить полки вполне можно было и в одиночку. Но они всё делали вместе. Пока близняшки гремели пустыми черепками по углам хижины, я осмотрел свою приунывшую команду. Они отворачивались, прятали глаза, боясь выказать беспомощность, которую чувствовали едва ли не впервые в жизни. Даже Юстас, заткнуть которого обычно можно только хорошей затрещиной, молчал, словно безъязыкий, уткнувшись взглядом в пол.

— Ладно, — сказал я наконец, когда их немая растерянность начала действовать мне на нервы. — Помнится, мы собрались здесь для того, чтобы обсудить план действий на ближайшее время. Вот давайте этим и займемся.

Произнося эти слова, я небрежно прижал к столешнице скрещенные пальцы левой руки. Ребята быстро переглянулись, опасливо посматривая на окна, а я кивнул. Голову даю на отсечение, снаружи дом облеплен Зелеными, отличающимися особенно тонким слухом. Небольшая доза дезинформации им не помешает.

Это понравилось не всем.

— Эван! — возмущенно вскинулся Роланд.

— Да? — мягко отозвался я, поворачиваясь к нему. — Ты будешь говорить первым? Что нового в твоем районе?

— Какого хрена! У нас сейчас есть заботы поважнее!

— Какие? — поинтересовался я.

Он осекся, потом неуверенно сказал:

— Ну, надо решить, как нам выбраться из этой западни…

— И как же? — все с тем же искренним интересом спросил я. — Кое‑кто засветил наше укрытие, и теперь там, — я ткнул большим пальцем за плечо, — собралось две сотни Зеленых. А может, и три, Жнец их знает. Они стоят вокруг поляны, как частокол, и, судя по всему, уходить не собираются. Что ты предлагаешь делать в такой ситуации? Я жду конкретных идей.

Роланд посмотрел на меня с отчаянием, но я был безжалостен.

— Нет? В таком случае прекрати дергаться и займись делом. Расскажи, что происходит в твоем районе.

— Эван, так нельзя, — сказала Флейм.

— А как можно, Флейм?

Она не ответила. Вернулись близняшки. Арлетт поставила передо мной бутылку. Я горячо поблагодарил, счистил с горлышка клейкую массу, откупорил, отпил не глядя и даже не нюхая. Горло ожгло огнем, но это было именно то, в чем я сейчас нуждался.

— Блеск, — утерев рот, хмыкнул я и поднял глаза на сидящих в гробовом молчании соратников. Они смотрели на меня с ужасом, отчаянием и… да, жалостью, Жнец подери. Это меня просто взбесило, но я держал себя в руках. Не время размениваться на такие мелочи.

— Роланд, я жду.

Он глубоко вздохнул и начал говорить. Его люди выяснили, что Зеленые собирают большие силы к южной части лесов. Нет, ему не известно, насколько большие. Вероятно, не меньше трех тысяч, потому что двигаются они крайне медленно.

— Дураками родились, дураками и помрут, — с презрением сказал Грей. Я кивнул одобрительно. Парень явно понимает что к чему. Возможно, пришло время доверить ему подразделение. Должен справиться.

— Дуглас, что у тебя?

Этот бесстыжий проходимец мялся и заикался, не решаясь поднять на меня глаза. Это он привел хвост, опрометчиво воспользовавшись старой, давно вышедшей из употребления тропой. Теперь, успев вдоволь на него наораться, я чувствовал, что он нуждается в поддержке больше, чем любой из нас. Я подбадривал его взглядом и кивками, но до конца рапорта он дотащился с видимым трудом. Кажется, все вздохнули с облегчением, когда он закончил.

— Паулина?

И даже наша радость, услада очей наших, сладкоголосая шлюшка, которую мы ретиво подкладывали в постель людям Шерваля и которую ничто в мире не способно было вогнать в краску, отчиталась с видом школьницы, не выполнившей домашнее задание. Это уже становилось просто смешно. Я продолжал выдергивать их по одному, тормошил, заставлял думать. Им придется многое сделать без меня. Не то чтобы я не был в них уверен, но мне будет спокойнее подниматься на виселицу, зная, что дело моей жизни цветет и ширится. А всё проклятое тщеславие. Никто из нас его не лишен…

Через полчаса, выслушав всех, я вроде немного их расшевелил: глаза снова заблестели, голоса стали громче, увереннее, мои ребята уже перебивали друг друга, предлагая варианты, то и дело перемигиваясь и беззвучно смеясь в паузах между репликами, — похоже, игра их увлекла. Впрочем, до обычной бурной дискуссии, не раз заканчивающейся рукоприкладством, по‑прежнему было как до неба.

— Ладно, — сказал я наконец и положил на столешницу пальцы правой руки, давая понять, что скажу правду, — Грей, я думаю, тебе пора взять подразделение.

Он резко выпрямился, Паулина восторженно захлопала в ладоши. Послышались одобрительные возгласы.

— Возьмешь пять человек, — продолжал я. — Отберешь сам. Займетесь… северо‑западом. Там уже почти чисто, но еще три или четыре деревни остаются под местным лордом. Разберетесь.

— Да, Эван, — с восхищением сказал Грей.

— Роланд, — я повернулся к нему, хлопнул по плечу. — В мое отсутствие ты остаешься за главного.

Все разом притихли. Я понял, что действительно заставил их на время забыть о ситуации, в которой мы оказались, и они только теперь вернулись к реальности. Эх, а жаль. Выйти бы сейчас на поляну, потянуться, хрустнуть позвонками… Развести костер, послушать песни Юстаса, утащить Флейм в кусты… Я поймал ее растерянный, бегающий взгляд и понял, что она думала о том же.

— Перестань, — резко сказал Роланд. — Ты никуда…

— Слушай, хватит, ладно? — устало попросил я. — Ты же знаешь… вы все знаете, что другого выхода нет.

На этот раз никто не возразил. Они сидели полукругом: лучшие мои люди, близкие друзья… все тут — почти все, кроме одного. Самого близкого, пожалуй. Но сейчас я был рад его отсутствию.

— Мы можем принять бой, — вдруг сказал Юстас. Я вздрогнул от неожиданности, за какой‑то час успев привыкнуть к его молчанию. Наши взгляды встретились. Он смотрел спокойно, судя по всему, непоколебимо уверенный в том, что говорит дельные вещи, и меня вдруг охватила дикая злость.

— Можем! — резко ответил я. — Еще как можем! Пойдешь в первых рядах, будешь крушить черепа Зеленых своей лютней! А? Что скажешь?

— Не думаю, что это даст ощутимый результат, — невозмутимо ответил он, похоже, ничуть не задетый моим тоном, — но я готов попытаться.

Мгновение я не сводил с него глаз, потом, врезав кулаком по столу, поднялся.

— Знаете что… — начал я и осекся. Они стали подниматься: все, почти одновременно. Неизменные арбалеты уже были в руках, Роланд, Уинтер и Сайрс положили ладони на мечи. Флейм достала кинжал и, попробовав пальцем кончик лезвия, спрятала в ножны, по‑прежнему сжимая рукоятку.

— Мы тебя не отдадим, — мягко прошелестел сладкий голосок нашей Паулины.

Я окинул их взглядом, внутри как‑то странно защемило: то ли смеяться захотелось, то ли плакать. Знать бы, что они потом не пожалеют, если останется кому жалеть… Знать бы.

— Сядьте.

— Эван… — начала Флейм.

— Сесть, я сказал!

Они поколебались, потом неохотно вернулись на свои места. Я остался стоять, хотя ноги охватила слабость.

— А теперь послушайте меня. Да внимательно послушайте! Бравада — это хорошо, но вы должны думать о том, ради чего мы всё это делаем. Важен результат, а не средства, понимаете?

— Ты не можешь быть средством, — сказал Дуглас.

— Кто угодно может быть средством! — отрезал я, — Хватит бахвалиться! Кто вы такие, Жнец вас подери? Вы арбалетчики, партизаны, вы бандиты с большой дороги. Вы привыкли бить изподтишка, из засады, под прикрытием листьев. Молчать! — резко сказал я, когда Роланд и другие мечники гневно зароптали против такой клеветы. — Как бы то ни было, нас здесь всего десять человек. А там, за стенами, — две сотни солдат. Как вы собираетесь с ними справиться?

— Мы умрем с честью! — пылко сказал Юстас. Мне захотелось врезать ему со всей силы, но я сдержался, только холодно посмотрел мимо него на сжавшихся близняшек.

— Линнетт, иди сюда, — приказал я. Она тут же вскочила. Арлетт вскочила тоже, но я рявкнул:

— Сиди! Я позвал Линнетт!

Она растерянно опустилась на место. Линнетт подошла, смущенно улыбаясь. Я шагнул к ней, рывком схватил за волосы, дернул, повалил на колени, выхватил ее кинжал и приставил к горлу, запрокинув ей голову назад. Линнетт шумно вдохнула, хватая воздух широко раскрытым ртом. Все ахнули, повскакивали с мест, Арлетт ринулась ко мне. Я наотмашь ударил ее по зубам, а когда она рухнула на пол, придавил ее шею носком сапога.

— Хороши воины, нечего сказать, — с отвращением проговорил я, отпуская обеих. Девчонки отпрянули, тесно прижимаясь друг к дружке. Линнетт всхлипывала.

— Ты что, сдурел?! — заревел Роланд. — Они ведь женщины!

— А ты думаешь, Зеленым не плевать, женщины они или нет? Для солдат они в первую очередь легкие жертвы! И все вы знаете, что девчонки далеко не худшие из здесь собравшихся, — я безжалостно посмотрел на Юстаса. — Вас перережут как свиней. А меня возьмут все равно.

Линнетт заплакала. Арлетт гладила ее по голове. Роланд сверлил меня свирепым взглядом, многие хмурились. Юстас глядел с укором. Флейм смотрела как‑то странно, я не мог понять смысла ее взгляда.

— Ты намекаешь, что мы хреновые бойцы, да? — наконец проговорил Дуглас.

«Конечно, нет. Нет, вы самые лучшие», — хотел сказать я, и не покривил бы душой. Но если бы я сказал это, они бы стояли за меня стеной, и Зеленым пришлось бы разгребать гору трупов, чтобы выволочь меня из‑под нее. А эти ребята слишком хороши, чтобы умирать вот так.

— Слышали? Это слова Дугласа, не мои, — холодно сказал я.

Все молчали. Я чувствовал нарастающую враждебность и в который раз удивился тому, как легко управляю их настроением. Сейчас мне нужно было вызвать у них злость — если немного повезет, они сами вытолкают меня за двери. Во всяком случае, их преданность под влиянием оплеванного самолюбия дала временную слабину.

— Вы отличные стратеги, — сказал я, делая вид, что пытаюсь утешить их. — Сопротивлению нужны ваши головы, а не руки.

— Твоя голова нужнее всех наших вместе взятых, — проговорила Флейм, и я быстро, чтобы не дать им времени осмыслить ее слова, ответил:

— Глупости! Каждый из вас отвечает за серьезную часть работы, а я всего лишь координирую ее. Роланд прекрасно справится… Да, Рол?

Он молчал и только сопел, видимо, еще не отойдя от оскорбления, которое я нанес ему, а заодно и всем остальным. Мне вдруг стало стыдно перед ними, но только на миг.

— Так что прекратите маяться дурью, — резковато сказал я, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Мы всё обговорили, заместитель назначен. В следующий раз соберетесь… без меня. Только место смените.

— Ты и за дураков нас тоже держишь? — проревел Роланд. Юстас метнул в него пристальный взгляд. Я понял, что недолго смогу удерживать среди своих соратников враждебное настроение, и поспешно отступил.

— Нет. Я знаю, что вы справитесь. Иначе бы…

— Иначе бы что? — тихо спросил Грей.

Я запнулся, мотнул головой. Мой взгляд упал на початую бутылку ядреного пойла. Я схватил ее, жадно присосался к горлышку и пил не отрываясь, пока из глаз не потекли слезы. Потом со стуком поставил на место, шумно выдохнул, вытер глаза и поднял голову. Спирт ударил в виски, с силой погнал кровь по сосудам. Я взглянул в окно. Зыбкий лесной воздух, еще совсем недавно напоминавший цветом сажу, теперь походил на сырой пепел. Скоро рассветет.

— Ну, пора прощаться, что ли? — хрипло проговорил я.

Юстас сорвался с места, подскочил ко мне, крепко обнял, тут же отстранился. Роланд смотрел на него ошалело. Я сглотнул, стал остервенело пропихиваться к двери, на ходу пожимая руки и хлопая по плечам. Паулина повисла у меня на шее.

— Мы тебя вытащим! — в отчаянии выкрикнула она, метнув умоляющий взгляд па Грея. — Отобьем по дороге! Ты ведь сам сказал: из засады мы кого угодно сделаем!

— Это верно, — с легким удивлением согласился я.

— Точно, — оживился Роланд, его суровое лицо просветлело. — Так и сделаем! Ну всё, парень, недалеко тебе ехать, не расслабляйся.

— Будьте осторожны, ребята, — серьезно сказал я, и они усердно закивали. Уже у самой двери меня догнала Флейм, обняла за плечи. Я обхватил ее за талию, притянул к себе, впился ртом в податливые губы. Мы целовались долго, исступленно, я беззастенчиво лапал Флейм за мягкие места, не смущаясь чужих взглядов. Потом оттолкнул ее от себя, силой расцепив упрямо сжавшиеся на моем затылке руки.

— Ну, прощайте, — неловко усмехнулся я, кладя мокрую ладонь на ручку двери. Уронил взгляд на арбалет, сиротливо лежащий рядом с полупустой бутылкой. Внезапно внутри всё скрутилось тугим холодным узлом, и я заторопился, боясь, что он затянется еще туже.

— До встречи! — угрожающе поправил Роланд. Я кивнул, криво улыбнулся и не в силах больше видеть их лица, на которые снова возвращалось беспомощное отчаяние, толкнул дверь.

Свет факелов ослепил меня. Я замер, слушая внезапно поднявшийся шорох: солдаты распрямляли одеревеневшие от долгого сидения спины, вскидывали луки и арбалеты. Зазвенела сталь, заскрежетали мечи, вытягиваемые из ножен. Я пошел вперед, глядя ниже уровня пламени факелов и пытаясь рассмотреть того, кто возглавлял эту ораву. В самом деле ораву: кажется, их было еще больше, чем я решил сначала. Никак не меньше двух сотен, и это только те, кто окружил поляну. Наверняка лес на милю вокруг нашпигован солдатней.

— Стоять! — звонко крикнул кто‑то со стороны оцепления. Я остановился, поднял руки, демонстрируя миролюбивые намерения.

— Бросить оружие!

— Да какое на хрен оружие? — внятно сказал я, старательно выискивая в толпе одинаковых, словно близнецы, немытых и небритых солдат, того, кто непременно должен был устроить мне торжественную встречу. Увидел — за миг до того, как презрительно поджатые губы шевельнулись, отдавая приказ, к которому я морально был почти готов.

— Взять его!

Ко мне ринулась целая толпа, сопя и звякая железом, и это меня почти восхитило. Учитывая то, что я вышел сам, был безоружен и явно не собирался сопротивляться, вполне хватило бы двух человек. Так нет же, набросилось не менее шести, и мне это немного польстило. Пока они связывали меня, я апатично размышлял, не ходят ли уже среди Зеленых легенды о моей невиданной силе, о которой ну никак не догадаешься, глядя на мою не слишком внушительную комплекцию.

Потом меня поставили на ноги и подтащили к предводителю, отличавшемуся от своих подчиненных как солнце от булыжников. Изящный, стройный, аристократ с головы до пят, в до блеска начищенных латах из белого металла, с, как ни странно, отнюдь не безвкусным плюмажем на шлеме. Плюмаж, естественно, зеленый, но, судя по осанке, его обладатель как минимум генерал, хоть и вассал Шерваля. Надо же, какая честь.

Он медленно оглядел меня с ног до головы, и в его глазах читалось желание прикоснуться ко мне, дабы убедиться, что я настоящий. Наконец, удовлетворенно кивнув, он негромко проговорил:

— Эван Нортон, вы арестованы по обвинению в мятеже.

— Чьим именем? — немедленно спросил я. Изящный лорд уставился на меня с изумлением, словно понятия не имел, что я умею говорить.

— Именем его высочества герцога Шервальского, — поколебавшись, наконец ответил он.

— С каких это пор его высочество обладает правом арестовывать? Насколько мне известно, он сам разыскивается войсками нашего августейшего монарха.

Глаза изящного лорда забегали.

— Всё равно, — неловко ответил он. — Вы нарушили законы королевства и будете препроведены в Арунтон для суда и следствия.

Арунтон. Ближайший отсюда город, лояльный к мятежному брату короля. Суд и следствие, как же. Вздернут, небось, на первой же достаточно высокой ветке. Если повезет. Могут и четвертовать.

— Я требую, чтобы меня судили в столице. С предъявлением обвинений именем короля. По всем правилам. Иначе это просто разбой, — продолжал издеваться я, наслаждаясь ситуацией. Изящный лорд смотрел беспомощно, чувствуя, как позорно слетает с него незримый венец исполнителя воли высшего закона. Наконец он присмотрелся ко мне внимательней, пригнулся ближе, с отвращением отпрянул.

— Да вы пьяны! — потрясение воскликнул он.

— Вас это шокирует? — улыбнулся я, прекрасно осознавая правоту его слов.

— Уберите, — поморщился изящный лорд, отворачиваясь. Меня стали оттаскивать в сторону, и я крикнул:

— Эй, а как насчет моих людей? Вы обещали дать им уйти, если я сдамся!

Изящный лорд обернулся, сдержанно улыбаясь, и меня замутило от этой улыбки.

— Граф Гленован держит свое слово, — вкрадчиво сказал он. — Ваши люди смогут уйти, как и было обещано. Но не сейчас. Им придется посидеть в этом укромном местечке до завтрашнего утра, ибо мне не слишком хочется терпеть лишние хлопоты, защищаясь от их попыток отбить вас по дороге в Арунтон.

Я представил лица моих несчастных соратников, прильнувших к щелям в заколоченных окнах, представил глупую, отчаянную надежду в их глазах и усмехнулся. Бедняга Роланд изведется муками совести, когда поймет, что замещает меня отнюдь не временно. Странно, что люди столь отчаянно нуждаются в оправдании собственных слабостей.


ГЛАВА 2


Потрескивание пламени догорающей свечи. Блеклое сияние зарождающегося утра за окном. Скрип пера о пергамент. Далекий звон шпор, громыхание торопливых шагов. Стук распахивающейся двери.

— Милорд, прибыл гонец от полковника Гленована. Нортон арестован. Они будут в Арунтоне к концу недели.

Тягучая капля сорвалась с заостренного кончика пера, растеклась по пергаменту.

— Он жив? Невредим?

— Вероятно, да. Гленован ничего об этом не сообщал.

— Хорошо. Казнить гонца.

— Милорд?!

— Ты меня слышал.

Недоуменно вскинутые брови, влажный блеск в бегающих глазах. Отрывистый поклон: слово сюзерена — закон. Любое слово.

— Да, милорд.

Торопливо удаляющиеся шаги. Он отбросил перо, побарабанил пальцами по бархатной скатерти, запустил их в волосы, сжал, дернул. Подумав, удовлетворенно кивнул, снова взял перо, вытащил из стопки чистый лист, склонился гшд столом.

«Дорогая моя, прекрасная леди Аттена…»


Меня повезли с комфортом, на крытой телеге, вероятно, в срочном порядке конфискованной у одного из местных крестьян. Я заснул почти мгновенно, примостившись среди пышного сена, — обычно даже от гораздо меньшего количества выпитого меня неудержимо клонит в сон. Сейчас же беспробудное пьяное забытье было именно тем, в чем я нуждался.

Я спал крепко, сладко и довольно долго. Проснувшись с тяжелой головой и куском ваты вместо языка, я увидел, что солнце уже давно миновало зенит и почти скрылось за кромкой деревьев. Я с трудом сел, проваливаясь в сено, прислонился спиной к матерчатой стенке телеги и выглянул наружу. Солдат было не очень много, человек двадцать сзади и столько же спереди — жалкая кучка по сравнению с армией, оцепившей наше укрытие. Ехали по лесной дороге, справа и слева плотной стеной стояли деревья, и я вполне мог понять опасения Гленована — буквально каждый ярд земли здесь будто создан для засады. Но я‑то знал, что ее некому устраивать. Разве что Ларс… Но он сейчас далеко.

Дорога была заросшей, ухабистой, телегу шатало из стороны в сторону, колеса подпрыгивали на колдобинах. Меня тошнило, страшно хотелось пить. И кто только варил то пойло? Руки бы поотрывал. Я закрыл глаза, стараясь дышать глубже. Перспектива продолжать путешествие в луже собственной рвоты казалась не слишком привлекательной.

Через несколько часов пошел дождь. Редкие капли забарабанили по крыше повозки, потом из разверзшихся небес хлынуло по‑настоящему. Матерчатое покрытие набухло, вода стала просачиваться сквозь ткань… Я подставил пылающее лицо холодным каплям, слизнул влагу с пересохших губ. Странно, но мне сразу стало немного получше. Открыв глаза через несколько минут, я посмотрел на успевших вымокнуть до нитки солдат и почувствовал себя отмщенным. Гленован, ехавший за телегой, перехватил мой взгляд, и я ехидно улыбнулся ему.

— Перебирайтесь ко мне! — крикнул я, перекрывая шум мокрых плетей, лупивших по латам солдат. — Здесь довольно уютно!

К моему несказанному удивлению, он кивнул, бросил повод одному из всадников, спешился и на ходу забрался в повозку, попутно отдавив мне ноги.

— Осторожнее, — поморщился я.

— Прошу прощения, — Гленован уселся напротив меня, снял шлем, из‑под которого хлынули потоки воды. Сено немедленно промокло. Я поежился, почувствовав, что замерз.

— Надо же, как припустило, — хмыкнул Гленован и оценивающе посмотрел на меня. — У вас тут по крайней мере сухо.

— Охотно поменяюсь с вами местами, — воодушевленно заверил я, и он засмеялся.

— Вряд ли мое общество в данный момент доставит его высочеству столько же удовольствия, как ваше.

— Вы полагаете, его высочество станет тратить время на разговоры?

— Не сомневаюсь, — сказал он и утер свое аристократичное лицо затянутой в перчатку ладонью, стряхивая капли. Я смотрел на него с интересом.

— Неблагодарная работа, не правда ли?

— Как сказать. Если не считать земель, замков и титулов — то да.

— С деньгами сложнее, верно? — усмехнулся я. — Его высочество просто разорится с этой армией. Приходится брать количеством, а не качеством.

— Вас интересуют деньги, да? — вдруг серьезно спросил Гленован. Я снова усмехнулся, повел затекшими плечами.

— А вы как думаете?

— Герцог даст вам денег, если захотите. И столько, сколько захотите.

Я насторожился, но виду не подал. Такой поворот разговора был неожиданным, хоть и вполне вероятным. Шерваль пытается купить всех. Это его стратегия. Однако то, что он заинтересован во мне не только как в источнике информации, оказалось для меня новостью.

— Ну, учитывая то, что у меня нет ни земель, ни замков, ни титулов, начать можно было бы с этого, — абсолютно серьезно сказал я.

Гленован покосился на меня с подозрением. Несмотря на аристократическую внешность, дураком он не казался. Но я смотрел на него кристально чистым взглядом, и он смутился.

— Об этом с вами уполномочены говорить другие люди, — неуверенно сказал он. — Однако я полагаю, что такое предложение будет иметь место.

— Как альтернатива эшафоту? Проклятье, что ж вы раньше молчали!

Его взгляд немного прояснился. Я чуть было не предложил ему развязать меня и продолжить деловые переговоры двух равных людей, но вовремя прикусил язык. Нет, дураком он всё‑таки не выглядел.

— Конечно, я не могу утверждать это наверняка, — поспешно проговорил Гленован, видимо, не желая меня слишком обнадеживать. — Видите ли, милорд расположен к вам довольно… благосклонно. Но среди его окружения немало людей, жаждущих увидеть вас в петле, а лучше на дыбе. Думаю, вы это знаете.

Еще бы! Я даже мог бы назвать поименно. В первую очередь граф Седлтон, чью армию мы основательно потрепали за последние полгода. До чего же он свирепствовал, когда каждый его гарнизон, расположенный в южной части Айдентонского округа, неизменно уничтожался не позднее чем через два дня после расквартирования. Ему понадобилось четыре месяца, чтобы понять, что, продолжая обновлять гарнизоны, он попросту посылает своих людей на бойню. Как они прочесывали леса! Одни пни остались, зверье сбежало в северное полесье. Почему‑то Седлтон был уверен, что где‑то в сердце леса стоит неприступная крепость, в которую мы приходим ночевать, пить и спать с женщинами. Каждый судит в меру своей развращенности. Мне было совсем не жаль его разочаровывать.

Потом — маркиз ле Кайрак, не менее пылкий мой поклонник. Мы превратили его скромное загородное поместье, коим он считал один из крупнейших восточных округов, в сущий ад. Теперь господин маркиз не мог ни поохотиться, ни развлечься налетом на деревню без того, чтобы не потерять половину своей свиты. Этот тип был редкостным подонком, мы вычищали округ от его людей методично и с удовольствием. Помнится, я сам с неизъяснимым наслаждением всадил в его плечо арбалетный болт. Целился в горло, но этот гад что‑то учуял и увернулся, как раз когда я нажал на спуск. Говорят, с тех пор у него плохо работает левая рука, а прежде маркиз славился зрелищными поединками на двуручниках. Он должен сильно меня ненавидеть за такой удар по его самолюбию, ведь теперь он не сможет блеснуть мастерством на турнирах, и женщины станут намного менее охотно посещать его постель.

А еще лорд Гриндер… Мы проникли в его замок под видом бродячих артистов и без особого труда удерживали форт больше месяца, а потом просто ушли, выпив всё вино, съев все запасы и оставив в замке полный разгром. И сэр Уолдер Битти, с которого я смеха ради сшиб стрелой шлем в ту самую минуту, когда он цеплял на свое копье платок пухленькой чернявой леди, готовясь сразиться за право назвать ее самой красивой женщиной мира с сэром Лайоном, графом‑купцом, обоз которого мы спустили в Ренну несколькими месяцами раньше… И многие, многие другие. За четыре года мы сделали немало, — так могло показаться, если вспоминать поименно всех обиженных, униженных и оскорбленных снобов, которых мы на минутку тыкали наглыми рожами в их собственное дерьмо. Но на самом деле всё это оставалось шалостями, злым ребячеством взрослых людей, с которыми не слишком ласково обошелся этот мир.

Правда, был еще Урсон. Я никогда не встречался с ним, и кое‑кого это удивляло. Меня же — нисколько. Я понимал, почему предводитель партизанского движения, вот уже семь лет портившего жизнь, нервы и настроение королю Гийому Пятому и его брату Доновану Шервалю, никогда не изъявлял желание встретиться с человеком, державшим под контролем Восточные Леса. В этом просто не было необходимости. Видимо, Урсона устраивало то, что я делал, а координировать наши действия он не считал нужным. Он занимался Южными Лесами, степью и Северо‑Западом, а большая часть этих земель всё еще была занята войсками законного монарха. Восток же принадлежал Шервалю, медленно, но верно теснившему своего венценосного брата к столице. Теоретически эту часть королевства проще контролировать, и мне кажется, что Урсон просто разрешил нам резвиться в Восточных Лесах — вероятно, воображая себя благодетелем, позволяющим мне потешить самолюбие в качестве предводителя крупного партизанского объединения. Возможно, интуитивно он чувствовал во мне соперника. Хотя вряд ли — умный человек предпочел бы держать потенциального противника недалеко, чтобы иметь возможность наблюдать за его действиями попристальнее. Как бы то ни было, я никогда не встречался с Кайлом Урсоном, а он никогда не видел меня. Мне же этого и не хотелось. Я опасался, что, встретившись с человеком его статуса, дам молчаливое согласие быть втянутым в политику. Хотя разве я не втянут в нее и так по уши? Да, теперь, пожалуй, да. Но диверсии моих арбалетчиков были и по сей день оставались для меня лишь способом согнать высокомерные ухмылки с тонких губ господ аристократов. Так уж сталось, что эти улыбки я ненавижу больше всего на свете.

Дождь прекратился так же резко, как и хлынул. Гленован взглянул на небо, по которому быстро ползли тучи, и стал вылезать из повозки.

— Уже меня покидаете? — огорчился я.

— Да, пожалуй, — кивнул он с таким видом, будто хотел добавить: «Я уже выяснил всё, что хотел». Всё‑таки дурак. А ведь не подумаешь сначала.

— Приходите еще. Тут такая скукотища.

— Скоро весело станет, мерзавец, — резко сказал кто‑то над моей головой. — В Арунтоне тебе скучать не дадут.

Я посмотрел на говорившего: он казался мне смутно знакомым. Гленован соскочил с повозки в глубокую глинистую лужу, взглянул на мрачного, как туча, всадника с легким укором, в котором сквозила насмешка — можно было не гадать, над кем.

— Зачем вы так, капитан? Благородный человек должен сохранять снисхождение к побежденным.

— Тем более что не бывает окончательных побед, — добавил я и приветливо улыбнулся, — Вижу, вы прекрасно себя чувствуете, капитан Фальгер. Как поживает ваше… э‑э… седалище?

Он скрипнул зубами, сплюнул, целясь мне в лицо, но в меткости капитан ненамного превосходил своих лучников, с которыми мы часто имели дело в последние полгода. Один из них был настолько нерасторопен, что подстрелил собственного капитана в место, которым тот имел обыкновение думать. Лучника повесили, но это не смогло смыть пятна позора с бедняги Фальгера, несколько недель ездившего верхом стоя. Его мужество восхищало меня, а глупость расстраивала. Мне нравятся сильные противники. Нет никакого смысла унижать высокородных идиотов: они и так уже унижены самим фактом своего существования.

— Этот вопрос недостоин дворянина, — надменно сказал Гленован, явно не оценив мою заботливость.

— Не спорю, — согласился я. — Мне повезло, что я не дворянин и могу задавать какие угодно вопросы. Так как ваше здоровье, сударь?

Фальгер издал тихий предупреждающий рык, хлестнул коня и умчался вперед, окатив меня грязью.

— Порой вы меня удивляете, — неприязненно проговорил Гленован.

— Только порой?

Он не ответил, высокомерно глядя поверх телеги. Роскошный плюмаж на его шлеме вымок и висел, как мочало. Готов поспорить, сиятельный лорд уже жалел о нескольких минутах, которые мы провели вместе в интимном полумраке крытой повозки, и теперь опасался, что его примут за сочувствующего Сопротивлению. С другой стороны, он явно знал о планах Шерваля, касавшихся меня, больше, чем говорил, и считал разумным сохранять со мной нейтральные отношения. В самом деле, кто знает, вдруг его высочеству взбредет в голову произвести меня в рыцари? После победы, разумеется. А почему бы и нет? Ведь сделали же баронетом крестьянина, зарубившего главнокомандующего армии шангриерцев, когда тот спешился у колодца напоить коня. Мужик был помешан на заговорах и порчах, и ему почудилось, что этот странный тип, одетый не по‑нашенски, сыплет в колодец какую‑то дрянь. Чем хуже лесной партизан, подстреливший пару десятков высокородных дворян, выбравших в гражданской войне не ту сторону?

Эти мысли немного развлекли меня, и какое‑то время я молча улыбался им, вызывая настороженные взгляды Гленована. Но всё это ерунда, и я прекрасно это понимал. Конечно, Шерваль не убьет меня сразу. Меня ждут долгие задушевные беседы с его адъютантами, и местечко для них подберут не менее интимное и сырое, чем то, где я откровенничал с Гленованом. Они, конечно, захотят узнать состав и дислокацию отрядов, планы, карты, укрытия, имена… И я всё расскажу. Всё — потому что есть предел боли, которую может вынести человек. И я, в отличие от самоуверенных олухов вроде Роланда, имею смелость признаться в этом хотя бы самому себе. Ну а потом… потом виселица, или, если я буду отвечать на их вопросы достаточно расторопно, — эшафот. Быстрее и благороднее. Хотя меня всегда смешили рассуждения о «благородной» и «неблагородной» смерти. Смерть бывает быстрой и медленной, мучительной и легкой. Только это важно, когда она дышит тебе в затылок. А рассуждения о благородстве — для тех, у кого нет ничего другого.

Гленован больше не заговаривал со мной, Фальгер тоже. Остаток дня я уныло протрясся на мокрой соломе и вздохнул с облегчением, когда конвой остановился на ночевку. Меня привязали спиной к раскидистому дереву, земля под которым была почти сухой, поесть не дали и веревки на ночь не ослабили. Я прикинул, что тем черепашьим шагом, которым тащится отряд, до Арунтона не менее пяти дней пути, и безрадостно подумал, что к тому времени, когда мы доберемся до города, руки у меня попросту отвалятся. Я уже сейчас их почти не чувствовал.

Костры горели допоздна, солдаты пили и пели, довольные тем, что, в отличие от своих соратников, оставшихся караулить моих людей, наконец движутся к городу. У них уже в печенках сидели эти леса, и я мог их понять. У меня они тоже в печенках сидели. Но здесь есть люди, которым я нужен… «Был нужен», — тут же поправил я себя. И пусть их привязанность ко мне объясняется всё тем же статусом, только уровнем ниже, — я для них то же, что Гленован для своих солдат, — мне порой приятно обманываться мыслями о том, что хотя бы здесь, хотя бы так я что‑то для них значу.

Ближе к середине ночи разговоры и крики утихли, по лагерю прокатилась волна раскатистого храпа. Мне показалось, что я узнаю гортанный присвист Фальгера. Часовых расставили много, я насчитал восьмерых, квадратом оцепивших лагерь. Даже если бы я не был связан, прошмыгнуть мимо них оказалось бы делом непростым. Я подумал о моих людях, оставшихся в лесной хижине. Всего три человека с арбалетами разделались бы с этой компанией в два счета. Но я был один, и у меня не было арбалета.

Я попытался уснуть, но ничего не получилось. Выспался днем, да и поза оказалась на редкость неудобной. Тогда я просто закрыл глаза и стал вдыхать запахи ночного леса, такие привычные, такие ненавистные: запах мокрой коры, прошлогодних трав, молодых листьев, тяжелой сырой земли. Теперь, вдыхая их, наверное в последний раз, я вдруг с удивлением понял, что они значат для меня довольно много, несмотря на то, что это место так и не стало моим домом. Я подумал про Флейм, про Юстаса, Роланда, Грея, Дугласа, про близняшек… Про Ларса — жаль, что мы не успели попрощаться. Для меня много значило его рукопожатие. Он должен вернуться только через два месяца — его группа разбиралась с армией Форстера далеко на юго‑западе, почти на границе со степью, и мороки там оказалось больше, чем мы думали. Конечно, он довольно скоро узнает о том, что случилось прошлой ночью в одном из укрытий партизан Восточных Лесов — слухи ширятся быстро, — но к тому времени я уже буду далеко…

Странно, эти мысли почему‑то успокаивали меня. В них было что‑то умиротворяющее, что‑то теплое, что‑то, от чего веяло стойким ощущением надежности… Я почувствовал, что меня клонит в сон. Что ж, это к лучшему. Проснувшись, я постараюсь принять то, что меня ждет. У меня есть на это четыре дня. Надо успеть. Благородство — чушь собачья… Но есть еще достоинство. Мне хотелось бы его сохранить.

Во сне я видел Ларса. Вернее, не видел: он стоял за моей спиной, придерживая меня сзади за локти, и упрямо твердил: «Наверх, ну посмотри наверх, посмотри! Ну разуй же глаза, Эван!» Я смотрел наверх, но ничего не видел — только высокий, как башня, дом с пустым балконом под самой крышей. Ларс твердил без умолку: «Ну посмотри, посмотри же!», а я никак не успевал ввернуть пару слов и сказать, чтобы он отпустил мои руки, я и так всё прекрасно вижу. Наконец, когда я уже начал раздражаться, на балконе мелькнуло что‑то белое. Человек — кажется, женщина. Я попытался разглядеть ее получше, и в этот миг Ларс захрипел у меня за спиной, тут же каким‑то образом оказался впереди и рухнул прямо на меня, заливая мои ноги и живот чем‑то липким и очень горячим… Я уставился на него, не понимая, почему всё еще не могу шевельнуть руками, потом увидел, что это не Ларс, а солдат Зеленых, только что стоявший на вахте справа от меня. И лишь тогда понял, что не сплю.

В первый миг меня захлестнула волна восторга, хотя вид мертвого солдата, вальяжно развалившегося у меня на коленях лицом вверх, был далек от того, что я понимаю под эстетикой. Я вскинул голову, ожидая встретить панику среди солдат, мечущихся по поляне с торчащими из спин и ног стрелами, но не увидел ничего подобного. Семеро часовых все так же стояли квадратом, неотрывно глядя в темноту, остальные спали вповалку у костров.

Я перевел взгляд на мертвого солдата, примостившегося на моих коленях. И вдруг понял, что его убили отнюдь не из арбалета. Нет арбалетного болта, который мог бы разворотить живот до такой степени, что в рану можно без затруднений погрузить обе руки.

Не наши?.. Но тогда кто?

У меня не было времени поразмыслить на этот счет. Ближайший ко мне часовой захрипел и осел у ног рослого широкоплечего человека, напомнившего мне комплекцией Роланда. Но Роланд, как и все мы, носил легкую кожаную одежду, а этот человек был закован в латы. Он мягко оттолкнул от себя тело, сопроводив это движение странным жестким скрежетом, и неспешно двинулся к следующему часовому. Он резал их тихо и быстро, а они только вертели головами, словно не видя его, и изумленно вскрикивали за миг до того, как он выпускал им кишки. Солдаты у костра проснулись, заволновались. Гленован и Фальгер вскочили одними из первых, похватали мечи.

— Проклятье, да что там происходит?! — в гневе крикнул кто‑то. Я смотрел на них во все глаза, почти уверенный, что у кого‑то из нас не в порядке с головой. Скорее всего у меня, потому что, судя по всему, я один вижу человека, спокойно и методично вырезающего мой конвой.

Солдаты метались по поляне, гремя оружием, а рослый человек в латах неторопливо двигался между ними, без замаха бил коротким мечом направо и налево, и там, где он проходил, люди падали как подкошенные. Поляна наполнилась криками отчаяния, перемежаемыми всё тем же странным скрежетом, от которого ломило зубы. Гленован упал, Фальгер заметался, рыча и выставив перед собой меч. Человек остановился в нескольких шагах от него, выждал, когда нечеловечески напряженные руки немного расслабились, и, шагнув вперед, ударил капитана мечом в солнечное сплетение. К тому времени на поляне осталось не более пяти живых Зеленых. Незнакомец разделался с ними в считанные мгновения. Постоял, оглядывая место резни. И двинулся ко мне.

Я не сводил с него глаз и, если бы мог, дал бы отсюда деру. Что‑то мне подсказывало, что меня он убивать не собирается, но человек, без труда перерезавший отряд Зеленых лишь потому, что они по какой‑то немыслимой причине его не видели, не вызывал у меня особого доверия.

Он подошел ко мне, остановился, присел на корточки. Наши головы оказались друг напротив друга. Забрало шлема было опущено, но, несмотря на то, что его лицо находилось совсем близко, я не видел глаз сквозь щели. Он качнулся, и я снова услышал этот странный скрежет — словно железо трется о железо, только как‑то сухо, хрустяще. Ржавчина, вдруг понял я. Его латы покрыты ржавчиной.

— Спасибо, приятель, — сказал я, чтобы хоть что‑то сказать, и удивился тому, каким слабым и дрожащим был мой голос. — Ты мне здорово помог. Сам бы я…

Договорить я не успел. Человек протянул руку (железная перчатка была покрыта неровными темными пятнами, но я почему‑то не думал, что это кровь), схватил меня за горло и, сдавив, коротко встряхнул. Мой затылок с размаху врезался в ствол дуба, в голове затрещало, перед глазами поплыли цветные пятна. Последнее, что я успел увидеть — черная расщелина опущенного забрала. И вдруг подумал, что не уверен, есть ли за ней глаза.


ГЛАВА 3


Злобный вой ветра в трубе. Пугливое пламя факела. Гулкая песня воды: с каменного потолка — на каменный пол. Кап. Кап. Холодный пот, быстро бегущий по спине. Бледное, спокойное лицо, негромкий охрипший от ярости голос.

— Что ты говоришь?!

— Вырезаны, милорд! Как щенки! Им всем вспороли животы, а они даже не сопротивлялись! Их мечи чистые, ни капли крови!

— А Нортон?!

— Исчез.

С трудом сдерживаемый стон раздирает губы. Лицо — как камень, с которого и на который звучно капает вода.

— Прикажете объявить розыск? Можно предложить награду…

— Нет! Об этом никто не должен знать. Никто, ты меня слышишь?!

— Да, милорд.

— Нортон был доставлен в Арунтон этой ночью и заключен в подземную тюрьму. До вынесения приговора.

— Да, милорд.

— Гленован и Фальгер отправлены в Южные Леса. Вместе со своими солдатами.

— Да, милорд… Это все арбалетчики! Проклятые партизаны!..

— Наши люди убиты стрелами?

— Нет… но…

— НЕТ! Без всяких НО! А впрочем…

Сухое натирание ладоней, нервные шаги, звон золоченых шпор.

— Впрочем, да. Это мысль. Оставь пару трупов. Отбившиеся от отряда. Жертвы бесчеловечной мести арбалетчиков за своего командира. Настолько бесчеловечной, что я не могу это так оставить… Говоришь, им вспороли животы?

— Вся поляна в кишках.

— Отлично. Пошли отряд. Пусть выжгут эту часть леса на десять миль вокруг. В назидание. Заодно и следы уничтожат.

— Слушаюсь.

Удаляющиеся шаги. Раздраженный хруст фаланг, нетерпеливый вздох. Короткий взгляд на овальный сток для крови в дальнем конце камеры. Долгий — на мертвую громадину дыбы в дальнем углу.

Тоненький, далекий женский крик.


Вязкое тепло толчками разливалось по телу: от плеч к кончикам пальцев, от висков через сердце к ногам, к ступням, медленно и уверенно. Я попытался открыть глаза, понял, что не могу, и с некоторым запозданием осознал, что и не хочу. Я лежал на спине, подо мной было что‑то восхитительно мягкое — мягче перины, на которой я спал в детстве, когда еще жил с отцом при дворе. Наверное, такими мягкими бывают только облака…

Эта мысль меня несколько обеспокоила. Уж не на райских ли тучках я раскачиваюсь? Я смутно помнил, что потерял сознание весьма неприятным образом. Если быть точным, из меня попросту вышибли дух. И теперь он, этот дух, почивает на небесной перине, отдыхая от бурной и беспокойной земной жизни…

Я с усилием раскрыл глаза, на большее я сейчас вряд ли был способен. Передо мной было что‑то темное… что‑то красное… темно‑красное — я разглядывал его не меньше минуты, прежде чем понял, что смотрю в низкий потолок из красного дерева, инкрустированный лепными барельефами темно‑коричневого гипса.

Не рай. И то хорошо. На ад, в общем‑то, тоже не похоже. Я попытался повернуть голову, но не смог. Мне оставалось лишь рассматривать потолок, но и это занятие меня быстро утомило. Я устало прикрыл глаза, вздохнул. Интересно, где я? Но об этом можно подумать немного позже…

Не знаю, когда я открыл глаза в следующий раз… Потолок не изменился, впрочем, разве потолки склонны меняться со временем? Во всяком случае, не так быстро. А вот я изменился, вернее, мое состояние — поднапрягшись, я теперь мог поворачивать голову из стороны в сторону и даже сжимать и разжимать пальцы. Я сделал и то и другое, затем, удовлетворенный прогрессом, постарался сконцентрироваться на месте, в котором находился. Это оказалось непросто: комната кружилась, плясала, манила за собой и ускользала, не давая прикоснуться. Я снова закрыл глаза, отступив, но не сдавшись. Кое‑что я всё‑таки успел заметить. Комната небольшая, выдержана в красных тонах. И в ней, кажется, нет окон.

При следующем пробуждении я смог повести плечами и даже приподнять голову. Комната всё еще подпрыгивала, но, по крайней мере, на одном месте. Мне же в данный момент была нужна лишь точка отсчета.

Теперь я видел, что комната роскошна. Именно роскошна: красное дерево, бархат, позолота. Матерчатые обои на стенах, лакированные панели, дверь…

Дверь. Дубовая, обитая листовым железом.

Без ручки на внутренней стороне.

Я опустил голову на подушку. Кровать широкая, пятеро улягутся без проблем. Еще в комнате был круглый стол, одни только ножки которого можно смело назвать произведением искусства. Кажется, пара стульев… И больше ничего.

Всё мне. Одному. Кто‑то считает меня достойным подобных апартаментов. Благодарности я почему‑то не испытывал.

Героическая попытка обдумать ситуацию отозвалась такой болью в висках, что я застонал и отказался от этой идеи. Не сейчас, не теперь… Пока что можно просто полежать, наслаждаясь непривычной мягкостью перины и сладкой истомой, растекающейся по телу. А подумать я еще успею. Торопиться, судя по всему, некуда…

Дверь медленно раскрылась — в ту ли минуту, когда я решил сделать передышку, или несколько часов спустя — не знаю. Но появившаяся в проеме женщина словно вышла из моих самых смелых сексуальных фантазий — высокая, полногрудая блондинка с упругим и сильным телом, тонкой талией и аппетитным задиком. На ней было почти прозрачное платье, придерживаемое лишь невидимой шлейкой через плечо. Она несла поднос, на котором стоял высокий кубок, истекавший томным дымком. Женщина подошла к моей постели, уселась, изящно закинув ногу на ногу. Не помню, что она говорила и говорила ли. Я выпил то, что она принесла, а потом она легким, едва уловимым движением сбросила окутывавшую ее газовую ткань и, оставшись в чем мать родила, проворно забралась на меня верхом. Я только в этот миг понял, что одежды на мне столько же, сколько на ней.

Не знаю, что было дальше, а потому не могу ручаться, что не ударил в грязь лицом. Впрочем, если и так, никаких возмущений и обвинений от красавицы не последовало. Боги, это была женщина моей мечты!

Я отрубился еще до того, как она с меня слезла. Меня погасили, словно свечу. А слегка очухавшись, я снова не мог шевельнуться, и мне оставалось лишь лежать и рассматривать лепку на потолке. Потом приходили другие женщины — черноволосые, белокурые, рыжие… Все — сущие богини. Они поили меня одной и той же дрянью, от которой я входил в ступор, а потом отключался, но до того, как это происходило, успевали забираться на меня и без устали терзать мою мужскую плоть. Мне было плохо. Несколько раз меня тошнило прямо на большегрудых красавиц, чем они нисколько не смущались. Честно говоря, я не уверен, что они существовали вне моего воображения. Учитывая то, чем меня опаивали, в этом не было бы ничего удивительного.

Не знаю, сколько это длилось. Мне удалось насчитать пять приходов блондинки, четыре — брюнетки, рыжеволосая приходила трижды. Я даже не пытался говорить с ними, одно время я был серьезно обеспокоен вопросом, есть ли у меня все еще язык: во всяком случае, я его не чувствовал.

И за все это время, которое, как потом выяснилось, длилось гораздо дольше, чем казалось, я не мог, не в состоянии был заставить себя думать. Я лежал, словно растение, словно труп, не ел, не пил ничего, кроме горячего безвкусного пойла, который мне подносили в одинаковых кубках одинаковые одалиски с одинаковыми улыбками, занимался сексом, ходил под себя и смотрел в украшенный лепкой потолок. Помню, однажды я очнулся и понял, что не знаю, как меня зовут. Это меня не на шутку напугало. Пожалуй, в тот день я был особенно активен, а мои прекрасные тюремщицы проявили первые признаки беспокойства. В тот день (вечер, ночь, неделю?) меня вырвало дважды, и они заставили меня выпить двойную порцию дурманящей жижи, видимо, не желая давать моему размякшему, растекшемуся и разваливающемуся телу ни малейшей поблажки. Они были настроены весьма решительно.

Было очень странно не думать — особенно первое время, потом я привык. Лепка на потолке стала центром и смыслом моего существования. Она напоминала мне красивый, неестественно ровный и уже расползающийся от старости по древесному стволу гриб чаги, и эта ассоциация вызывала слабые, далекие отголоски чего‑то, что я тысячу лет назад называл воспоминаниями. Я силился понять, откуда знаю, что такое чага, и что такое деревья, и какими бывают древесные стволы. Я чувствовал, что за всем этим есть что‑то еще и это «что‑то» имело нечто непривычное в моем новом, душном и однообразном мире — запах. Я пытался ухватиться за этот тоненький отголосок памяти, но он упорно ускользал от меня, дразня сливающимися ароматами. Тут были и запахи людей, которых я не помнил, и другие запахи, влажные и сильные, неживые, странные — я не понимал, я забыл, что может так пахнуть. Всё это сбивалось холодным липким комом и билось под красным потолком моей роскошной тюрьмы, как бьется пойманный зверь в слишком тесной для него клетке. Несколько раз мне казалось, что я не могу дышать, и тогда этот ком словно обрушивался на меня — чага отрывался от ствола и, подрагивая, несся вниз. Он падал мне на лицо, гниющие склизкие споры забивали ноздри и рот, и я понимал, что умираю. Думаю, в те минуты в моих жилах было больше дурмана, чем крови, и тело, протестуя, просто отторгало столь дерзкий и грубый подлог. Но, боги, что я‑то мог поделать?

И это длилось, длилось, больше не было ни дней, ни часов, ни минут — только липкий ком коричневых незнакомых запахов, время от времени срывающийся мне на лицо, и жаркие похотливые суки, заливающие мне в рот одуряющее пойло.

А потом они перестали приходить.

Сначала мне было плохо. Гриб в очередной раз сорвался с насиженного места на потолке, растекся по моему лицу, заполз в рот, нос, уши, глаза. И остался там. Наверное, я тогда умер. Должно быть, даже не один раз. Не исключено, что они меня воскресили. Они умели это делать.

В один прекрасный день я сел в постели, впервые после того, как очутился в этом месте, и наконец освободился от вонючей коричневой слизи. Счистил ее с лица, содрал с глаз. Больше всего ее оказалось во рту. Я выскребывал языком и сплевывал на землю склизкие клочья. Они расползались с тихим шипением и таяли, оставляя влажные пятна на мраморном полу. Потом меня вытошнило снова, уже в последний раз, и я впервые за долгое время почувствовал себя чистым. Это настолько воодушевило меня, что я даже смог встать.

Я стоял, подняв голову и глядя прямо перед собой, и не сводил глаз с человека, появившегося в дверях. Он был стар и довольно красив. Ясные глаза сияли на лице, черты которого были безупречно правильными и четкими. В его осанке, манере держать голову, немного насмешливом изгибе губ ощущалась спокойная мужественная сила. Длинная широкая накидка красного цвета скрывала фигуру незнакомца. Я не видел его рук, и это мне почему‑то не нравилось. Пламя факелов отбрасывало блики на его блестящий, абсолютно лысый череп.

«Я должен бояться этого человека», — подумал я, и это была первая моя мысль за всё время, проведенное в этом неприятном месте.

Человек долго смотрел на меня прозрачными, как стекло, глазами, без интереса, без жалости, как смотрят на мебель, потом легонько кивнул кому‑то за своим плечом. Ко мне двинулись темные, мутные фигуры — мне они казались тенями, размазанными по стенам и силой чьей‑то воли отделившимися от плоского камня. Они могли прикоснуться ко мне, а я к ним не мог: мои пальцы проваливались сквозь них, это было всё равно что пытаться схватить воду. Они крепко держали меня, а человек в красном подошел ко мне вплотную. Я не мог сопротивляться, не мог кричать, всё еще не мог думать, и мне оставалось только смотреть в его водянистые глаза. Он поднял руки. Его ладони сжимали небольшую чашку, очень простую, глиняную, даже без глазури. В ней плескалось что‑то черное, блестящее, похожее на смолу. Ужасный трупный смрад ударил мне в нос, и это был первый запах, который пришел извне, а не из моих смутных прерывистых воспоминаний. Человек медленно поднес чашку к моему лицу, всё так же пристально глядя сквозь меня и по‑прежнему не издавая ни звука. Стены покосились, поплыли в сторону, а красный человек остался, протягивая мне чашку, наполненную смертью.

Я подождал, пока холодная глина коснулась губ, и изо всех сил мотнул головой. Чашка звонко стукнула по моим зубам, вылетела из рук человека в красном, покатилась по толстому ковру. Он спокойно наклонился, поднял ее и снова поднес к моему лицу. И я увидел, что ни капли вонючей черной смолы не пролилось.

Бесплотные пальцы схватили меня за волосы, запрокинули голову назад, чужая рука зажала нос. Я рефлекторпо открыл рот, хватая воздух, и тягучий кипяток полился мне в глотку. Я поперхнулся, судорожно глотнул, безумно боясь захлебнуться этим трупным раствором, и вдруг с удивлением понял, что вкус у него очень приятный: сладкий, пьяный, с чуть странноватым привкусом железа. «Это же моя кровь, — вдруг понял я. — С этой дрянью смешалась моя кровь, сочащаяся из разбитых губ».

Меня отпустили. Я пошатнулся, слепо махнул рукой в поисках опоры и тут же почувствовал под ладонью костистое твердое плечо. Меня передернуло, но я почему‑то не отпрянул. Сознание снова окутало дымкой, как тогда, когда я принимал дурманящее пойло из рук женщин, похожих на галлюцинации. В глазах же светлело, словно кто‑то энергично счищал грязный налет с витражного стекла. Я впервые видел комнату совершенно ясно, кажется, лучше, чем когда бы то ни было, а я ведь никогда не жаловался на слабое зрение. Окружающие меня вещи и существа внезапно приобрели болезненную четкость; мне показалось, что я вижу пылинку, забившуюся в морщину, пролегшую меж прямых бровей человека в красном. Я снова посмотрел в его глаза, различая мельчайшие цветовые колебания радужки. Я хотел спросить… не знаю, что я хотел спросить. Меня внезапно охватила спокойная, непоколебимая уверенность, что спрашивать не о чем, что происходящее совершенно необходимо, что это единственная безусловно правильная вещь, которая когда‑либо происходила в моей жизни.

В следующую минуту существа, похожие на тени, бережно подняли меня над своими головами. Я чувствовал их холодные пальцы на своих плечах, спине, пояснице, ногах, и вдруг странное тепло мелкими импульсами просочилось сквозь мою кожу от их темных размытых тел. Я закрыл глаза, не желая больше рассматривать лепку потолка. Не знаю, когда они тронулись с места — я не чувствовал движения. Меня пронзали короткие уколы лучистого тепла, странно контрастировавшего с прикосновением десятков ледяных пальцев на моей коже, и почему‑то это было хорошо. Черная смерть, которую влили мне в рот несколько минут назад, понеслась по жилам, выжгла кровь, оставив вместо нее тонкий сизый дымок, и теперь по‑хозяйски растекалась в новом русле, окатывая мозг и сердце неповоротливыми холодными волнами, — и это было хорошо. Мне было хорошо. Как никогда в жизни — ни до… ни после.

Если вы спросите меня, что произошло потом, куда эти существа отнесли меня, что они сделали со мной, я не смогу вам ответить. Я знаю лишь, чем мне это казалось. И хотя позже Алоиз — человек в красном — подтвердил мою догадку, думаю, у него просто не было иного выхода. Они ведь накачивали меня дурманящими напитками, чтобы исказить мое восприятие — с какой стати им было опровергать фантазии, заменившие мне на долгое время реальный мир? И, говоря по правде, я не хочу знать, как это было на самом деле. Потому что даже во сне это было слишком страшно.

Мне казалось, что я открыл глаза в огромном круглом зале, вдоль стен которого стояли люди в черном, безликие, одинаковые, молчаливо взирающие в землю. Мне казалось, что зал тихим зеленым пламенем освещают тысячи свеч. Мне казалось, что посреди зала на полу выведен ровный круг, исчерченный непонятными мне письменами, что в центре круга высится небольшой алтарь с украшающей его каменной статуэткой, а в двух противоположных точках этого круга стоят деревянные кресты.

Я надеюсь, что мне это только казалось. Потому что и теперь у меня стискивает горло при одной мысли о том, что было дальше.

Меня поднесли к одному из крестов, прислонили спиной к гладкому, отполированному дереву и прикрепили ремнями к крестовинам мои запястья и щиколотки. Человек в красном вышел в центр круга, подошел к алтарю, стал перебирать мелкие вещи, лежащие на нем, словно ножи на разделочном столе. И вот странно: я видел муху, быощююся в паутине в дальнем углу зала, но предметы, скользившие меж узловатых пальцев «красного», оставались подернуты дымкой — мне казалось, он погружает руки в туман.

Гулко загремели шаги — я вздрогнул всем телом, кажется, впервые услышав в этом месте звуки. Они доносились со стороны, противоположной той, откуда принесли меня. Человек в красном оторвался на миг, поднял голову.

Люди вдоль стен оставались неподвижны.

В зал вошли плоские тени, в точности такие же, как те, что холодили меня своими пальцами. Они двигались плотно сбитой толпой, подняв руки над головами, и на этих руках, вытянувшись в струну, лежала обнаженная женщина. Ее глаза были закрыты, грудь тяжело вздымалась, белые как снег волосы растеклись по головам и плечам несших ее существ. Тени поставили ее на ноги возле другого креста, привязали, как и меня, потом отступили в темноту. Женщина всё еще была без сознания и обвисла на кресте, опустив голову на грудь. В болотистом пламени свечей ее тело и волосы казались зелеными, делая ее похожей на утопленницу. Человек в красном подошел к ней, твердой рукой взял за подбородок. Он стоял спиной ко мне, и я не видел, что он делает, но женщина вдруг взвыла, выгнулась, задергалась. Человек в красном быстро наклонился ниже, что‑то зашептал, и я почувствовал укол ревности: мне они не соизволили сказать ни слова. А слова, должно быть, были сладкими: женщина тут же успокоилась, тихо и жалостливо поскуливая. Человек в красном отпустил ее, отвернулся, снова подошел к алтарю. Посмотрел вверх, вздохнул, повел плечами. Его губы слабо шевельнулись, словно он просил у богов благословения. Он отступил на несколько шагов, опустился на колени, уткнулся взглядом в землю. Десятки, если не сотни, темных фигур, стоявших вдоль стен, опустились на колени вслед за ним.

Я и эта женщина остались единственными, кто стоял на ногах.

С грохотом распахнулась дальняя дверь, обнаружив этим свое существование. Брызнул зеленый свет. Коленопреклоненные тени опустились еще ниже. Из света выступил высокий молодой мужчина. На нем была одежда такого же покроя, как и на человеке в красном, только ослепительно белого цвета. Он шел уверенным размашистом шагом закаленного в сражениях воина, рядом с ним, смешно подпрыгивая, почти бежал лопоухий, коротко стриженный подросток. Он первым достиг алтаря, остановился у самых ступенек, встал на колени, с интересом посмотрел на меня. Мужчина, шедший за ним, подошел к алтарю. Стукнул кулаком в раскрытую ладонь, воздел руки к небу, быстро заговорил что‑то на неприятно резком наречии, словно перекатывая языком острые камни. На его правой руке не хватало двух пальцев.

Люди в черном повторяли последние слова каждой его фразы, монотонно, равнодушно, и очень скоро у меня загудело в голове. Мне хотелось сказать им, чтобы они заткнулись, но язык словно налился свинцом. Привязанная к кресту женщина снова повисла на ремнях, совершенно равнодушная к происходящему. Мальчишка у алтаря твердил слова молитвы, как нерадивый ученик твердит зазубренный урок, беспрестанно бросая на меня полные любопытства взгляды. Зал наполнился монотонным гулом, напоминавшим гудение пчелиного роя, бьющегося о стены запертого ящика. Мне уже стало казаться, что это никогда не кончится, когда жрец наконец умолк. Он опустил руки, повернулся к мальчишке, что‑то негромко сказал на всё том же языке. Подросток с готовностью вскочил, поднялся по ступенькам алтаря, погрузил руки в пенящуюся дымку и извлек из нее грубую глиняную чашу, как две капли воды похожую на ту, из которой меня заставили напиться смерти. Мужчина в белом принял ее обеими руками и пошел к женщине. Мальчишка юркнул за ним, встал возле женщины, откинул ее волосы, обнажив бледные груди. Жрец взял чашку в левую руку, окунул указательный палец правой в вязкую черную смолу, вкус которой тут же ожил на моих губах, и медленно прочертил ею меж грудей женщины вертикальную полосу от впадинки на горле до пупка. Жидкость потекла ниже, капнула женщине на бедро. Жрец отвернулся от нее и двинулся ко мне.

Я напрягся, с изумлением обнаружив, что еще на это способен. Человек подошел ко мне вплотную, снова окунул палец в чашку, потом, не глядя мне в лицо, медленно прочертил на моей груди такие же линии. Я содрогнулся от того, какой холодной была жидкость, еще недавно обжегшая мне горло. Человек в белом обернулся к подростку, вложил чашку в его протянутые руки. Потом поднялся к алтарю, погрузил ладони в белесую дымку и вынул из нее предмет, при одном виде которого у меня сердце подскочило к горлу.

Это был мясницкий тесак. Огромный, тяжелый, с остро наточенным лезвием и крюком у обуха. Дымка над алтарем медленно заколыхалась, начала таять, обнажая голый отполированный камень.

Жрец торжественно шагнул вниз, зажал тесак двумя руками, подошел к женщине, медленно замахнулся и вонзил лезвие точно в вертикальную линию, прочерченную меж ее грудей.

Мне показалось, что я закричал, но никто не шевельнулся и не повернул головы. Наверное, мне в самом деле только показалось…

Женщина захрипела. Кровь толчками хлестала из ее рассеченной груди прямо на белоснежное одеяние жреца. Тот запустил ладони и залез под нижние ребра и резким движением внизу вверх и в стороны взломал грудину жертвы. Женщина завыла, вскинув вымазанный в крови подбородок вверх, ее широко распахнутые глаза были дикими и совершенно пустыми. Жрец невозмутимо разворотил ее грудную клетку и, придвинувшись еще ближе, погрузил ладони в кровавое месиво. Склонил голову, рванул (раздался жуткий всхлип), отступил и отвернулся от изуродованного, повисшего на ремнях трупа, сжимая в руке еще пульсирующее сердце.

Я смотрел на него, как на сошедшего с небес Запредельного, и удивлялся, почему меня всё еще не вырвало. Ведь на моей груди тоже был нарисован смолянистый крест.

Жрец снова шагнул на ступени алтаря и трепетно положил на гладкий камень кусок окровавленного мяса, минуту назад гнавшего жизнь по сосудам беловолосой женщины. Потом отступил со смутной улыбкой, пьяно блуждающей по губам. Остальные участники приношения подняли головы, уставившись на мертвое сердце. Они смотрели и смотрели, словно ждали чего‑то.

Что бы это ни было, оно не случилось.

Улыбка медленно сползла с губ жреца.

Мальчишка, стоящий у алтаря с тесаком в опущенной руке, встревоженно нахмурился, завертел головой. Человек в красном дрогнул, стал подниматься с колен. Люди у стен зашевелились, по залу пронесся тревожный шепоток. Жрец протянул руку, коснулся вырванного из груди женщины сердца, словно не веря своим глазам, и вдруг тихо, отчаянно, изумленно выдохнул:

— Это… это не она!

Первые слова, услышанные мною за долгое‑долгое время. Я не знал, что они значат, я даже не понял их смысла, хотя они были сказаны на моем родном языке, а не на режущем слух ритуальном диалекте. Но они выражали удивление, растерянность, беспомощный гнев человека, который, без сомнения, собирался сделать со мной то же, что и с несчастной женщиной, изувеченный труп которой висел на кресте напротив. А потому они обрадовали меня. Вернее, обрадовали бы, если бы мог чувствовать что‑то помимо липкого, ленивого ужаса.

Шепот среди теней перешел в бормотание, бормотание — в шум. Они вставали с колен, перекрикивались, демонстрируя злость и растерянность. Жрец пошатнулся, оперся об алтарь, словно у него внезапно подкосились ноги. Подросток подскочил к нему, подхватил под локоть. Жрец оттолкнул его, круто повернулся, встретился взглядом с человеком в красном, неподвижно стоящим между мной и алтарем. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом человек в белом закричал, завопил во весь голос:

— Слышишь, это не она! — и, схватив истекающее кровью сердце, яростно швырнул его в стену. Кусок кровавого мяса тяжко пронесся мимо меня, шлепнулся о камень, свалился на пол. Как гриб, падающий на мое лицо с потолка…

Я закрыл глаза. На сегодня с меня было довольно. Что бы тут ни творилось, очевидно, представление отменяется. Я стоял, опустив потяжелевшие веки и прижавшись затылком к кресту, и слушал обрушившуюся на меня лавину звуков: крики, всхлипы, стук, топот. Постепенно всё это слилось в сплошной монотонный гул, и мне вдруг безумно захотелось спать. Черная смерть, циркулирующая по моим жилам, продолжала вести себя по‑хозяйски с телом, знать не зная о том, что жертва ускользнула от нее. По крайней мере пока.

Я почувствовал, что свободен, и устало опустил руки, только теперь ощутив, как затекли плечи. Тонкие бесплотные пальцы снова подхватили меня, понесли, всё так же быстро и бережно, по‑прежнему пронзая мое тело стрелочками странного тепла. Какое‑то время я наслаждался этим двойственным ощущением, а потом, кажется, уснул.

Возможно, всё это мне просто приснилось.

Надеюсь, что так.


ГЛАВА 4


Влажная тряпка скользит по ледяному полу, размазывая воду и кровь. Согнутая спина, мозолистые руки (на правой не хватает двух пальцев — в память о… о давних временах), тупая боль в груди и горле. Страх. Безотчетный, беспричинный, бессмысленный.

— Что ты делаешь?..

— Я не могу понять. Это кровь, смотри. Видишь? Это не ЕЕ кровь.

— Встань сейчас же, я позову младших…

— Нет. Я хочу понять. Хочу увидеть, что мы сделали не так.

— Ласкания могла ошибиться?

— Нет. Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Безымянный, мы были так близко! Мы еще никогда не были так близко!

— Успокойся. Мы и теперь близко. Надо только найти ее.

— Как? У нас ведь даже в мыслях не было, что Миранда… — Короткий вздох. Тихий щелчок коленных суставов. Уже четыре руки месят кровавую воду: красное рядом с белым, забрызганным красным.

— Дай я…

— Придется разбудить Стальную Деву.

Слова камнем врезаются в стену, бьют по губам безжалостной ладонью.

— Что?.. Что ты говоришь?!

— А если мы опять ошибемся? Что тогда? Сколько, по‑твоему, это может продолжаться?

— Ты же знаешь, чем это чревато! А кроме того, если она наломает дров, мы уже не сможем скрывать происходящее от Ристана! Это ты хоть понимаешь?!

— Что еще ты предлагаешь сделать?

Пауза. Четыре руки на тряпке: четыре руки и восемнадцать пальцев. Взгляд через блеклую кровь: глаза в глаза.

— Она ведь… она еще хуже, чем…

— С мужчинами это всегда проще, ты же знаешь. Ничего, как‑нибудь управимся. В конце концов, она ведь тоже служит ему.

— Ты думаешь, она еще помнит об этом? — Молчание. Тягучее, словно воск, стекающий со свечи.


Проклятье, ну и чушь иногда приснится, удивленно думал я, открывая глаза. Не знаю, что я ожидал увидеть — закоптившиеся балки, бледно‑голубое небо или лицо Флейм, но наверняка не красный потолок, украшенный лепкой. Ведь этот потолок остался там, во сне, в котором у меня хотели вырвать сердце.

Я резко сел, чувствуя, как гулко стучит пульс у горла. Меня обуревало странное чувство: словно, очнувшись ото сна, я понял, что явь от него ничем не отличается, но от этого сон не переставал быть сном. Всё, что случилось, — далеко, мутно, за дымкой, похожей на ту, что колыхалась над каменным алтарем. Я помнил себя в этом сне, помнил свинцовую тяжесть в теле, неспособность думать и неестественное спокойствие — то, что обычно бывает в снах. Теперь от всего этого не осталось и следа. А то, что окружает меня, — есть.

Я вскочил, ринулся к двери и заколотил в нее кулаками, сбивая пальцы о железо. Дверь распахнулась почти сразу — странно, я не слышал ни щелчка ключа в замке, ни скрежета отодвигаемого засова. Но дверь, тем не менее, была заперта.

Я отступил, глядя на человека в красном, появившегося на пороге. Можно было подумать, будто он стоял за дверью всё это время, ожидая, пока я продемонстрирую жгучее стремление пообщаться.

— Спокойнее, Эван, — вполголоса сказал он. — Сейчас я всё тебе объясню.

Такой прямой и бесхитростный переход к сути дела меня ошарашил. Я готовился к тому, что упрашивать придется долго, и был удивлен подобной благожелательностью. Человек прошел к столу, кивком позвав меня за собой, положил на кровать сверток, который, как я только теперь заметил, принес с собой, и спокойно сел на стул.

— Думаю, сначала ты захочешь одеться, — сказал он. Я только теперь понял, что всё еще разгуливаю в чем мать родила, и почувствовал, что краснею. Схватив брошенную на кровать одежду, я отвернулся и поспешно натянул ее на себя. Мысли у меня путались.

Закончив, я повернулся и бросил взгляд на дверь. Она снова была закрыта.

— По порядку, — невозмутимо проговорил человек, предупредив поток вопросов, готовый хлынуть с моих губ. — Мое имя Алоиз. Это место — храм Безымянного Демона. Ты — Проводник, несущий в себе половину ключа к тюрьме, в которой заключен Безымянный Демон. Нам нужен не ты, а твоя половина ключа. Но поскольку она находится в твоем сердце, к сожалению, мы должны будем у тебя его забрать. С этим вышла небольшая заминка, поэтому теперь тебе придется пробыть здесь некоторое время, до тех пор, пока мы не найдем второго Проводника. Мы думали, что нашли его, вернее ее, но ошиблись. Новые поиски займут какое‑то время. Его ты проведешь здесь. Скажи, если тебе что‑нибудь нужно, тебе всё принесут. Если у тебя остались какие‑то вопросы, я на них отвечу.

Я смотрел на него, размышляя, даст ли мне что‑то, если я сейчас проломлю ему голову. Потом пришел к выводу, что вряд ли. Гораздо полезнее в данный момент будет узнать как можно больше об этом месте и о психах, открытым текстом заявляющих, что собираются вырвать у меня сердце из ритуальных соображений.

Я запоздало вспомнил, что Алоиз предложил мне задавать вопросы и, не сумев придумать ничего умнее, тупо спросил:

— Почему я?

— Это долгая история.

— Полагаю, у меня много времени. Или нет?..

— На это хватит, — коротко рассмеялся он. — Я мог бы и не рассказывать тебе всего этого… Но раз уж тебе предстоит прождать какое‑то время, я предпочитаю просветить тебя на этот счет, хотя бы чтобы оградить и тебя, и нас от попыток сопротивления. Ведь это твоя судьба.

— Я не верю в судьбу, — криво усмехнулся я, чувствуя, как невольно холодею от спокойного, уверенного тона этого человека.

— Ты родился только потому, что наступила пора выпустить Безымянного Демона на волю. Ты обязан ему жизнью. По‑моему, справедливо, что эту жизнь ты отдашь ему.

— Какого хрена! — воскликнул я, начиная раздражаться, но Алоиз мягко перебил меня:

— Я постараюсь покороче. Чуть больше тысячи лет назад Безымянный Демон был заключен в статую, которую ты видел на алтаре. Это случилось неожиданно, происками его врагов, и было большим несчастьем для всех нас. Произошло это во время жертвенного ритуала. Жрецы, проводившие его, до последнего сражались за свободу нашего бога, и в тот раз их кровь пролилась на алтаре. Безымянный Демон успел остановить руку Смерти, прежде чем она схватила их, потому что нашел способ освободиться. Понимаешь, никогда еще кровь жрецов не проливалась на жертвенном алтаре. Это уникальное явление, и, как любое уникальное явление, оно обладает огромной силой. Потому когда эта кровь снова прольется на алтаре, Безымянный Демон воспользуется ее силой, чтобы вырваться на свободу. Но для этого ему требуется огромная внутренняя энергия. Заточение ослабило его, и он нуждался не менее чем в тысяче лет для восстановления сил. Тысяча лет прошла. И теперь кровь из сердец потомков тех жрецов должна пролиться на тот же камень.

— Мой отец был придворным гравером, — потрясенно проговорил я, — Дед — лесничим! Они сроду не имели никакого отношения к религии! Вы меня с кем‑то спутали… как ту женщину!

— Нет, — слабо улыбнулся Алоиз. — Ты — Проводник.

— С чего вы так в этом уверены?!

— Тебя нашел Ржавый Рыцарь. Он был создан для того, чтобы найти тебя.

Холодные когтистые пальцы страха стиснули мое горло. В памяти всплыли темные очертания лесной поляны, сырые запахи недавнего дождя, хрип солдата, чья теплая кровь на моем животе, сиплый скрежет ржавых доспехов… Черная прорва щелей опущенного забрала — и отсутствие глаз за ними.

— Почему же вы не послали его за ней? — хрипло спросил я.

— Проводников двое: мужчина и женщина. Мужчину чувствует Ржавый Рыцарь. Женщину — Стальная Дева. Она… Мы думали, можно будет не использовать ее. О женщине‑Проводнике известно довольно мало. Но нам казалось, что этого должно хватить. У Миранды были все признаки Проводника, — в его голосе промелькнула грусть. — Сомнений не возникло… Не считая отсутствия подтверждения от Стальной Девы, но мы надеялись, что сможем обойтись без этого.

— Значит, она умерла зря, — сказал я, глядя на стену за его спиной.

Алоиз посмотрел на меня с удивлением.

— Кто?

— Она! Миранда! Женщина, которой один из ваших вырвал сердце!

Вертикальная складка, пролегшая меж его бровей, стала глубже.

— Я знаю, — негромко проговорил он, — тебе трудно это понять…

— Трудно понятъ?! А вы бы поняли, если бы вам сообщили, что ваше сердце принесут в жертву каменному истукану?!

— Это не совсем жертвоприношение, — сказал Алоиз, игнорируя столь неуважительное отношение к своему богу. — Вернее, совсем не жертвоприношение. Безымянному Демону нужна не просто ваша кровь — ваш дух, ваша сущность. Вы станете анимой и анимусом его новой личности. Эван, ты не умрешь. У тебя заберут сердце, но ты не умрешь. Ты станешь частью бога. Если задуматься, ты должен испытывать благодарность.

— Серьезно? — восхитился я. — Знаете, что‑то с этим никак!

— Жаль, — коротко сказал Алоиз и встал. — Ну, теперь ты знаешь в общих чертах, что от тебя требуется. Моя миссия выполнена. Какие‑нибудь вопросы?

— Что вы со мной делали?

Мне показалось, что он ждал этого, хотя явно был не очень доволен.

— Это часть подготовки, — суховато сказал Алоиз. — Проводники должны резонировать друг с другом. Я знаю, это было неприятно, но теперь ты отдохнешь. Пока мы не найдем женщину‑Проводника. Тебе что‑нибудь нужно?

Он говорил так, словно мне предстояло немного позаниматься черной работой. Неприятной, но полезной. Конечно, всё, что говорил этот человек, — бред, но разве это меняет мое положение? Я смотрел на него, такого спокойного, такого доброжелательного за непробиваемой стеной собственных суеверий, столь привычных и очевидных для него и столь страшных и губительных для меня, и думал, что нет никакого смысла пытаться говорить с подобными людьми.

Да и о чем мне было с ним говорить?

— Дайте мне пергамент. И грифель, — сказал я, прежде чем понял, что хочу это сказать.

По лицу Алоиза скользнула тень удивления. Потом он кивнул, повернулся и вышел. За приоткрывшейся дверью я успел разглядеть смутно блеснувшие лезвия алебард.

Эх, жаль, что у меня нет арбалета.

После дурманного полусна, в котором я провел последнее время, думать оказалось непривычно, но я сделал над собой усилие. Надо было выбираться отсюда, причем быстро. Я не знал, сколько времени займут у них поиски женщины, которую они считали составной частью для воскрешения своего бога. Но если эта Стальная Дева окажется хоть наполовину столь же расторопна, как существо, которое они называли Ржавым Рыцарем, случится это довольно скоро. Не знаю, то ли я все еще плохо соображал, то ли ситуация действительно была безвыходной, но придумать ничего стоящего я так и не смог. Возникло несколько идиотских идей вроде того, чтобы просимулировать попытку самоубийства или попытаться прорваться с боем, но я от них сразу же отказался. В конце концов, пришлось остановиться на беспомощном варианте ждать подходящего случая, хотя это был скорее жест отчаяния. На самом деле я просто боялся признаться себе в том, что я совершенно не знаю, что делать.

Моя просьба была удовлетворена быстро: не прошло и часа, как дверь снова открылась, впустив подростка, которого я видел в зале. Он несмело остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу. Выглядел он очень неуклюжим и неуверенным, но в глазах смущения не было — только острое, пытливое любопытство. Во мне что‑то коротко екнуло — предчувствие, привычное для людей с моим ритмом жизни. Как правило, оно означало либо опасность, либо возможность использовать что‑то в своих интересах. Так или иначе, я смутно, почти интуитивно ощутил, что с этим мальчишкой надо быть повнимательнее… Вероятно, именно из‑за спокойной уверенности, сквозившей в его взгляде, несмотря на неуклюжесть движений.

— На мне что‑нибудь написано? — поинтересовался я.

Мальчишка вздрогнул и выпалил:

— Меня послали… тебе принести… вот!

Он быстро подошел к столу, дважды споткнувшись по дороге, положил передо мной несколько листков тонкого пергамента и грифельный стержень. И то и другое великолепного качества, даже у моего отца таких никогда не было. Я невольно потянулся к ним, всё еще удивляясь, что попросил Алоиза дать мне предметы для рисования. Не знаю, зачем я это сделал… Даже поднапрягшись, я не мог вспомнить, когда рисовал в последний раз.

— Ты художник? Я думал, ты партизан, — сказал мальчишка. Похоже, он был здорово разочарован.

Я невольно улыбнулся его непосредственности.

— Партизан, — заверил я. — Но иногда рисую.

— А с кем вы сражаетесь?

— Мы сражаемся с нехорошими дядьками, — насмешливо ответил я, подчеркнув это наивное, такое неуместное слово. — А ты как думал?

Мальчишка вспыхнул, веснушки на его горбатом носу потемнели.

— Мне, между прочим, шестнадцать лет, — надменно сообщил он. Я удивился, но деликатно это скрыл. На вид я не дал бы ему больше тринадцати.

— Как тебя зовут? — спросил я, отодвигая пергамент.

— Джейкоб.

— Ладно, Джейкоб, тебе я скажу, хоть это и военная тайна. Мы надираем задницы всяким лордам. Тем, которые много о себе воображают.

— Здорово! — оживился мальчишка. — А зачем?

Хм. А парень непрост — сразу зрит в корень. Такого бы мне в разведывательный отряд…

Я вдруг вспомнил, что нахожусь в руках фанатиков, собирающихся вырезать мне сердце, и вряд ли когда‑нибудь еще займусь подбором людей в разведывательные отряды. От этой мысли у меня заныло под ложечкой, и я поспешно сменил тему.

— Знаешь, это сложный вопрос. Я тебе как‑нибудь объясню… Потом.

— Хорошо, — легко согласился Джейкоб. — Ты ведь еще долго тут пробудешь.

Его общительность определенно мне нравилась. Мне хотелось предложить ему присесть, но я боялся спугнуть его. К тому же я не знал, имеет ли он право здесь находиться — может, просто заболтался. С другой стороны, спокойствие в его глазах и роль, которую он исполнял в кровавом обряде, свидетелем и почти участником которого я стал, явно говорили о том, что всё не так просто.

— Да? — небрежно спросил я. — И насколько долго?

— Алоиз говорит, что надо посылать Стальную Деву. А отец не хочет — боится. Они пока спорят об этом. Ну, в конце концов, они ее всё‑таки пошлют. Отец всегда делает то, что говорит Алоиз. В общем‑то, это правильно, Алоиз знает, как будет лучше. Отец и Ржавого Рыцаря будить не хотел, но они просто не знали, как тебя иначе найти — ты же всё время прячешься, хоть и не от нас…

— Подожди, подожди, — осадил я его. Всю жизнь я ненавидел таких трепачей, часто срывая зло на Юстасе, но теперь жадно глотал каждое слово, неосмотрительно вылетавшее из мальчишеских губ. — Твой отец? Кто он?

— Ты его видел. Он был главным в ритуале освобождения… Только ничего не вышло. Миранда не Проводник. Ну, я так и знал, мне казалось, что вряд ли такая, как она, будет Проводником.

Так. Значит, негодяй в белых одеждах — отец этого сопляка. Можно попробовать взять мальчишку в заложники…

— А каким должен быть Проводник? — быстро спросил я, боясь выдать молчанием свои намерения.

— Ну… Проводник — это кто‑то особенный, правда? Если соединение двух Проводников позволяет воскресить Безымянного Демона… А она… она обычная какая‑то была.

— А я? Необычный?

— И ты обычный, — со скепсисом проговорил Джейкоб, окидывая меня критичным взглядом. — О том я и говорю. Вот сейчас они спустят с цепи Стальную Деву, найдут второго Проводника, а вдруг потом с тобой выйдет так же, как с Мирандой…

Пульсирующий комок еще теплого мяса летит в степу, шмякается о нее, разрывается, истекает кровью… Только теперь это — мое сердце.

Бракованный продукт. Какая досада.

— Но ведь меня нашел Ржавый Рыцарь? — проговорил я, тщетно пытаясь отогнать навязчивый образ. — Кто это такой, кстати?

— Не знаю, — сказал Джейкоб и вдруг нахмурился. — Заболтался я с тобой… Мне надо было только вещи передать.

Он отступил к двери, а мне оставалось лишь беспомощно смотреть на него, лихорадочно размышляя, что я сделал не так. Мне бы не хотелось повторять подобные ошибки в будущем. Если, конечно, у меня будет будущее.

— Ну всё‑таки, — окликнул я мальчишку, когда он уже стоял в дверях, — сколько займут поиски… этого… второго Проводника?

Джейкоб замялся, пожал костлявыми плечами, отвернулся.

— Не знаю, — равнодушно повторил он. — Тебя искали три года.

— Сколько?!

— Подождешь, — с внезапной жесткостью отрезал он и вдруг вскинул на меня злой, совершенно недетский взгляд светло‑карих глаз. — Миранда же тебя ждала.

Я вспомнил худую женщину неопределенного возраста, висевшую на кресте с разломанной грудной клеткой, женщину с длинными, молочно‑белыми волосами. И только теперь понял, что ее волосы были не просто белыми.

Они были седыми.

Три года. Ну что ж, похоже, я слишком пессимистичен, полагая, что у меня осталось мало времени. Его у меня много.

Возможно, слишком много.


ГЛАВА 5


Монотонное гудение ветра в каминной трубе. Отблеск затухающего пламени камина на мраморных стенах. Тихое поскуливание трехногой борзой, знающей о любви и преданности больше, чем все боги этого и других миров. Теплая рука на облезлом песьем загривке.

Глаза в глаза. Молча — чтобы прочувствовать серьезность момента. Очередное скрещивание двух разумов, двух воль. Необходимое, почти ритуальное, как и всё, что они делают. Уже привычное.

— А что Эван?

— Что — Эван? Почему он тебя так беспокоит? О Миранде ты спрашивал гораздо реже.

— Миранда была женщиной. Она быстро смирилась.

— Мне кажется, он тоже смирился.

— Очень в этом сомневаюсь. Его хорошо охраняют?

— Перестань. Он не сбежит.

— Его деду это удалось.

— Тогда мы не были готовы к предательству… Почему ты смеешься?

— Ничего… Просто вряд ли Эван согласился бы называть это так.

— Но это так. Или, может, ты начинаешь склоняться к еретичным идеям Ристана?

Холодок, проскользнувший в последних словах, сквозит по залу, тушит едва тлеющую лучину разговора. Борзая трется о колени плешивым загривком.

— К нему часто приходит Джейкоб.

— Я знаю.

— Это ты его посылаешь?

— Нет. Они просто подружились.

— Это опасно! С чего у твоего сына такая тяга к Проводникам?

— Чем это тебя смущает? Мне кажется, он умеет успокоить их.

— Он ребенок! Глупый и взбалмошный! Его способности еще не делают его взрослым человеком!

— Алоиз, от этого нет вреда. Ты предпочел бы пресекать ежедневные попытки к бегству?

— Честно говоря, да.

Короткий вздох. Гулкое, холодное эхо последнего слова бьется о ставни. Да. Да.


Джейкоб навещал меня часто. Мне удалось вытянуть из него немного — приходилось быть осторожным. Он мог болтать без умолку, но очень не любил, когда я прямо задавал вопросы. Чаще всего я сидел за столом и рисовал, держа пергамент на согнутом локте, а Джейкоб устраивался напротив, навалившись грудью на столешницу, и трещал безостановочно, кажется, даже не нуждаясь в моем внимании. Я старательно демонстрировал вялый интерес, внутренне жадно ловя каждое его слово. Уже к третьей такой встрече я понял, что дела мои в самом деле плохи.

Если верить Джейкобу, потомки двух жрецов, о которых рассказывал Алоиз, в течение тысячи лет не покидали стен храма. Они рождались, жили и умирали здесь, не имея права ступить за пределы монастыря без надзора. Насколько я понял, они считали это великой честью, богоизбранностью, и ничуть не возражали против такого насилия. Но примерно шестьдесят лет назад случилось невероятное. Двое потомков самоотверженных жрецов полюбили друг друга. Считалось, что их кровь не должна смешиваться, так как это породило бы качественно другую кровь, не способную помочь тому, кого они называли Безымянным Демоном (странное имя для божества…). Осознав, что не смогут быть вместе в пределах монастырских стен, эти двое нашли самый простой и очевидный выход — они решили вырваться их этих стен. За ними была погоня, но им удалось бежать. Однако судьба, будто подыгрывая Безымянному Демону, снова их разлучила. Всё, что могли сделать жрецы — это найти их потомков и, когда придет время, что должно было случиться уже через одно поколение, вернуть кровь жрецов в стены храма. Меня они нашли довольно быстро, а след женщины, сбежавшей отсюда вместе с моим дедом, затерялся. Было известно лишь то, что ее внучка, второй Проводник, родилась в дворянской семье Далланта на шесть лет позже меня.

Я никогда не знал своего деда. Если верить скудным сведениям отца, он умер очень рано, и всё, что о нем было известно — это что однажды мой прадед, лесник, нашел его в овраге раненным и умирающим, отнес в свой дом и выходил. А дед, то ли из благодарности, то ли от отчаяния, женился на глухонемой дочери лесника. Так появился на свет мой отец. Перспектива продолжить семейное дело его не прельстила, и он подался в город, где открыл в себе талант гравера, быстро поднявший его до уровня придворного ремесленника. На беду ему, на беду и мне.

Выходит, если верить мальчишке, мой дед родился в этих стенах, в этих душных красных степах, и всю жизнь знал, что единственное его предназначение — стать предком человека, чье сердце бросят на жертвенный алтарь. Он был племенным быком, и ему даже не позволено было поиметь племенную корову, к которой у него лежала душа.

Проклятье. А я‑то думал, что более мерзкой моя генеалогия быть уже просто не может.

Меня живо интересовали те, кого здесь называли Ржавым Рыцарем и Стальной Девой, в особенности последняя — похоже, это была своенравная барышня, с которой даже эти палачи остерегались иметь дело. Джейкоб поведал, что Миранду они выследили сами и что вели себя с ней «неправильно» (когда он сказал это, в его рябых глаза блеснула угроза; что ж, нет ничего странного в том, что неопытному мальчишке его возраста приглянулась взрослая пленница). Поэтому когда нашли меня, пришлось ждать еще некоторое время, пока Миранда не будет готова. Я снова вспомнил ее седые волосы и попытался представить, что он подразумевал под фразой «вели себя с ней неправильно» и в чем заключалась последующая «подготовка». Мне не хотелось думать о том, что меня ждет нечто подобное. Однако, как заверил Джейкоб, если его отец и Алоиз наконец решатся разбудить Стальную Деву, мне придется ждать совсем недолго. Я плохо понимал большую часть того, о чем он болтал с такой непринужденностью, — еще бы, ведь он всю свою жизнь провел среди этих безумных историй и верований. Могло статься так, что среди них и я проведу остаток своей жизни. Мне этого очень не хотелось. Поэтому я продолжал выпытывать: осторожно, шаг за шагом, становясь всё дружелюбнее и приветливее, хотя на деле мне очень хотелось схватить маленького засранца за горло и шарахнуть его головой о стену за то, с какой легкостью он говорил обо всех здешних зверствах.

Однако о Ржавом Рыцаре рассказать он не захотел. О Безымянном Демоне тоже, и мне не казалось, что подобное упрямство объяснялось лишь его неосведомленностью или запретом. Скорее, он по какой‑то причине боялся говорить о них — так, как боятся поминать Жнеца. Я старался относиться к услышанному здесь как к бреду, но одна небольшая деталь выпадала из стройного ряда религиозной чуши, выстроенной здешними обитателями.

Солдаты Зеленых не видели Ржавого Рыцаря. Никто его не видел. Только я.

Но еще важнее оказались сведения о том, что комната, в которой меня держат, находится под землей (странно, я совсем не чувствовал сырости) и что у двери постоянно дежурят двое охранников. Сколько их по дороге к выходу наверх и во дворе, я не знал, но для начала хватило и этого. Я достаточно верно оцениваю собственные физические способности и знаю, что не справляюсь с двумя вооруженными мужчинами, если у меня не будет хотя бы ножа… или арбалета. Всё‑таки арбалеты — моя слабость. Роланд беззлобно говорит, что это — признак малодушия, но я на самом деле предпочитаю убивать с расстояния. Мне никогда не приходилось чувствовать, как содрогается тело, в которое я всаживаю сталь. И я не испытываю особого желания узнавать про подобное чувство. Конечно, в нынешних условиях на мои желания пришлось бы наплевать, но у меня ведь в любом случае нет оружия.

Всё это я обдумывал, быстро чертя грифелем по отливавшему перламутром пергаменту. Я очень много рисовал. Сам не знаю почему. В основном всякую ерунду: то, что видел вокруг себя. Мебель, узоры гипсовой лепки и инкрустаций панелей, другие рисунки, которые придумывались сами, даже без участия мозга, занятого упорными размышлениями о том, что делать дальше. Я с удивлением обнаружил, что рисование помогает мне сосредоточиться. И подумал, что надо будет использовать это, когда я выберусь отсюда. Вернее, если я выберусь отсюда.

Джейкоб моими художествами не интересовался. Гораздо больше его волновала моя головокружительная карьера лесного партизана. Порой я развлекал его байками об отдельных операциях, чтобы у мальчишки не возникло ощущение того, что рассказывает только он, а я молча и подло слушаю. Он живо заинтересовался техникой стрельбы из арбалета, просто замучив меня расспросами о том, что это такое и как с ним обращаться. Надо сказать, я бы много дал за возможность удовлетворить его интерес… Меня удивил и даже немного тронул его восторг по поводу заурядных деталей моей жизни, вроде многочасовых засад на верхушках пьяно пахнущих дубов или ночевок под открытым небом. А потом я вдруг понял, что мальчишка, наверное, с рождения и шагу не ступил вне этих стен. На минуту мне стало его жаль. Но только на минуту. Наверное, он мог бы изменить свою жизнь, если бы по‑настоящему захотел. Я вот захотел… С другой стороны, много ли счастья мне это принесло?

Через какое‑то время я понял, что мне нужна женщина. Не знаю, реальны ли были одалиски, которых я видел раньше. Мне казалось, что нет, потому что чувствовал я себя так, словно воздерживался не менее полугода. Чего, кажется, в моей жизни никогда не случалось… Наверное, поэтому я вдруг стал рисовать Флейм. Сначала у меня ничего не выходило: я обнаружил, что плохо помню ее лицо. Я перевел кучу пергамента, вероятно, нанеся существенный удар по храмовой казне, прежде чем остался хоть немного доволен результатом. Сначала я рисовал только лицо, потом тело. В разных позах, неизменно обнаженное. И подолгу любовался обожаемой плотью, зеленоватой в свете свечей (здешнее странное пламя не перекидывалось на другие предметы, как я выяснил, когда попытался устроить пожар, но зато рисункам оно придавало совершенно неповторимый вид). Потом, увлекшись, принялся за картинки более интимного плана. Они у меня всегда получались особенно хорошо.

Однажды это занятие так захватило меня, что на минуту я забыл, где нахожусь. Из прострации меня вывел изумленный возглас Джейкоба. Я даже не слышал, как он вошел, полностью поглощенный отделкой волос на лобке Флейм. Мне всё казалось, что они выглядят недостаточно шелковистыми.

— Что это такое?! — вскрикнул Джейкоб тоном престарелой дуэньи, заставшей свою воспитанницу за написанием любовного письма.

Я поднял голову, раздраженный тем, что меня оторвали, и только теперь заметил, что весь стол буквально завален изображениями моей Флейм, по большей части не самыми целомудренными. Джейкоб смотрел на рисунки с изумлением, и я вдруг вспомнил, что он ни разу не видел моих картин. Меня это даже удивляло первое время — стоит только взять в руки грифель, и все, кому не лень, норовят заглянуть тебе через плечо.

— Это моя подруга, — ухмыльнувшись, пояснил я. — Нравится?

— Но… но… — потрясение проговорил Джейкоб и, осторожно протянув руку, взял один листок за краешек, словно боясь испачкаться. На картинке Флейм лежала на животе, полуобернувшись и сияя аппетитным упругим задиком, который я так любил. Хорошая картинка, одна из самых удачных. — Это же отвратительно! Нельзя так рисовать женщин!

— Почему? — с интересом спросил я.

Он хотел ответить, запнулся и уставился на картинку. Мужское начало берет свое, удовлетворенно подумал я, по Джейкоб вдруг поднял голову и очень серьезно проговорил:

— Да ты… ты ведь здорово рисуешь!

— Я знаю, — скромно сказал я и повернул к нему картинку, над которой корпел сейчас: Флейм сидела лицом к зрителю, с широко раздвинутыми ногами. — Как тебе эта?

Джейкоб, даже не взглянув, молча выхватил из кучи желтоватых листков один, потом другой. Я заметил, что он отобрал те листки, на которых особенно тщательно было прорисовано лицо — самые первые картинки, надо сказать. Потом я уделял лицу гораздо меньше внимания.

— Красивая она, правда? — вздохнул я, когда Джейкоб, расчистив место на столе, уселся и разложил перед собой — четыре или пять выбранных рисунков.

— Очень, — возбужденно ответил он и поднял голову. — Хочешь, я тебе ее вытащу?

— Чего? — не понял я.

— Ну, не ее… Такую же! Ну… как тебе объяснить… У тебя есть какие‑нибудь другие рисунки? Что‑то другое, вещь, зверь, что угодно!

— Нет, — устыдился я. Старые картинки я сваливал кучей в углу, теряя к ним интерес, а слуги, приносившие мне еду и сменявшие отхожий чан, молча всё уносили.

— Так нарисуй сейчас!

— Что?

— Всё равно! Ну, яблоко!

Я пожал плечами, все еще не понимая, о чем он толкует, взял одну из картинок (Флейм в профиль, сочные холмики грудей вызывающе смотрят в сторону) и быстро набросал большое спелое яблоко, потом, подумав, сам не зная зачем, пририсовал червоточинку и протянул листок Джейкобу. Он схватил, уставился, потрясение покачал головой. Потом бросил листок на стол, положил на него ладони, слабо шевельнул пальцами, странно закатив глаза. Что‑то задвигалось под его руками, бугрясь, вырастая. На миг у меня помутнело в глазах, а когда прояснилось, я увидел, что Джейкоб сидит и смотрит на меня, а перед ним, на моем рисунке, лежит сочное желто‑зеленое яблоко. С червоточинкой на тугом боку.

— Ты думал о «белом наливе»? — спросил Джейкоб.

Я медленно кивнул, выронив грифель. Несмело потянулся через стол, взял яблоко, ощутив пальцами его твердую спелость, повертел в руках. Маленький белый червячок высунул головку из темного пятна на боку и, извиваясь, пополз по глянцевой кожуре.

— Жнец побери! — вырвалось у меня. — Парень, как ты это сделал?!

— Не знаю, — беспечно пожал плечами Джейкоб. — Меня все спрашивают, а я не знаю. Просто так получается… Но это всё ерунда. Игра такая. Можешь съесть его, но ты им не наешься.

— Ты можешь создавать нарисованные предметы?!

— Предмет, животных, людей тоже. Если они очень‑очень хорошо нарисованы. Только не… Понимаешь… они ненастоящие. Ну, сейчас настоящие. Яблоко будет настоящим день или два. Свечка, тарелка — тоже. А кровать — пару часов, это самое большее. И дерево, и мышь. Человек — несколько минут. Хотя я почти никогда не вытаскиваю людей… Очень редко они так хорошо нарисованы, — сказал он и, взяв портрет Флейм, снова уставился на него, — Она и так почти живая, ее осталось только вытащить.

Я слушал его, стискивая в руке несуществующее яблоко. Зеленовато‑желтая шкурка холодила мне пальцы, я видел мелкие капельки свежей росы у черенка. Белый червячок старательно преодолевал огромные для него просторы. Я представил Флейм — существо с внешностью Флейм, теплое, страстное, обманчиво‑осязаемое…

И еще кое‑что. Кое‑что, о чем я старался не думать, чтобы Джейкоб не прочел этой мысли в моих глазах.

— Ясно, им не наешься, но съесть‑то его можно? — спросил я.

— Конечно. Оно даже будет в твоем желудке какое‑то время. Потом исчезнет.

— А если, к примеру, ты вытащишь ножницы и я ими разрежу простыню, то простыня потом срастется, что ли?

— Да нет, — нетерпеливо тряхнул головой Джейкоб, очевидно, раздраженный моей тупостью. — Пока ножницы есть — они настоящие! Просто потом они исчезнут.

Потом. Когда же наступит это «потом», хотел бы я знать. Сколько времени у меня будет, если…

— А ты что угодно можешь вытянуть?

— Ну я же сказал, — оскорбленно вскинулся Джейкоб.

— Слиток золота… можешь?

— Нарисуй.

Грифель стремительно забегал по пергаменту. Трудно рисовать металл, но я хотел убедиться, что мальчишка не превратит его в дерево или стекло. Я закончил, критично осмотрел рисунок, подправил светотень и протянул Джейкобу. Тот взял, накрыл руками, закатил глаза. Через мгновение крупный желтый слиток мутно переливался в свете свечей.

— А как насчет… скажем, подсвечника?

— Давай!

Очень скоро он вошел в азарт. Я старательно подыгрывал ему, рисуя так быстро и добросовестно, как только мог.

— Пара сапог? Ветка винограда? Белка?

Четверть часа спустя комната была на треть завалена разнообразным хламом. Кое‑где прыгала мелкая живность, впрочем, довольно быстро она исчезала — просто растворялась в воздухе, оставляя вместо себя зыбкую серебристую дымку, а потом исчезала и она. Под конец Джейкоб всё‑таки вытащил из ниоткуда физическую оболочку Флейм, и я даже успел очень основательно поцеловать ее, прежде чем она растаяла. Мальчишка наблюдал с раскрытым ртом. Мне казалось, что он завидует.

Я сделал вид, будто моя фантазия истощилась, и предложил ему самому называть предметы. К тому времени он вошел в настоящий раж. Должно быть, в детстве его не слишком баловали развлечениями. Я решил сыграть на этой слабости и не прогадал, но всё равно, услышав слово, сорвавшееся с его губ, почувствовал, как что‑то судорожно сжалось в горле.

— Арбалет! — с восторгом воскликнул Джейкоб, — Нарисуй теперь арбалет! Заодно покажешь мне его!

На миг я утратил способность дышать, не говоря уж о том, чтобы говорить. Потом нечеловеческим усилием воли взял себя в руки.

— Арбалет? Парень, сразу видно, что ты ничего в этом не смыслишь. Это штука непростая, я даже не уверен, что смогу…

— Ты смог нарисовать женщину! — обиженно вскрикнул Джейкоб. — Почти живую женщину!

— Эх, парень, арбалет будет посложнее женского тела, — усмехнулся я. — Ладно, попробую. Дай мне пару минут.

Он кивнул, подавшись вперед и пожирая меня глазами. Я опустил голову, приставил грифель к пергаменту, чувствуя, как дрожит рука. Если получится… Боги, а вдруг получится? Кажется, мальчишка всерьез не ждет от меня опасности — в самом деле, ведь это только иллюзия… Иллюзия, которая просуществует не больше нескольких часов и, не исключено, поможет мне выбраться отсюда. Я работал на совесть — так тщательно до того я вырисовывал только задницу Флейм. Особое внимание уделил крестовине и тетиве, внезапно осознав; что понятия не имею, как изобразить правильное натяжение. Положился на интуицию, постоянно держа перед мысленным взглядом мой арбалет, оставленный в лесной хижине. Закончив, пририсовал рядом несколько болтов с пергаментным оперением, чувствуя что‑то близкое к панике.

Где у нарисованного болта центр тяжести?! Потом я вспомнил, что червяка в яблоке тоже только представлял, и положился на воображение.

Наконец, — думаю, прошло больше, чем несколько минут, — я протянул рисунок Джейкобу, стараясь, чтобы моя рука не дрожала. Он выхватил листок, впился в него глазами, тут же скис, разочарованно протянул:

— Тако‑ой?

— А ты думал какой? — деревянно улыбнулся я, стиснув под столом заледеневшие руки.

— Не знаю… Ладно, — он накрыл рисунок ладонями, закатил глаза.

Я не отрывал взгляда от его пальцев, видя, как листок под ними постепенно приобретает рельефность. На этот раз Джейкоб возился дольше, чем раньше, похоже, мальчишке не приходилось иметь дела с механизмами. Наконец он открыл глаза, убрал руки, уставился на арбалет, сверкающий новехонькой сталью, и кучку мутно переливающихся болтов.

— О‑о! — уважительно протянул он, видимо, снова переоценив увиденное, — Это… да! А как из него стреляют?

— Ну, смотри, — я потянулся к арбалету, до последнего мгновения ожидая, что мальчишка всё поймет и вцепится в мое запястье, но он в самом деле был очень наивен. Или закономерно рассудил, что нет никакого толка от арбалета в запертой комнате.

Мои пальцы обвили приклад, и я глухо выдохнул. Это был не мой арбалет — гораздо более крупный, прямо‑таки небольшая баллиста. Странно, я ведь вроде бы думал о своем… почти всё время… хотя…

Джейкоб бросил на меня удивленный взгляд, и я, быстро положив арбалет на стол, стал указывать подрагивающим от нетерпения пальцем на детали:

— Это ложе, внутри крепится спусковой механизм. На верхней поверхности ложа направляющий паз, видишь? Сюда вкладывают болт.

— Болт?

— Стрела, — я кивнул на поблескивающую стальную кучку — Подай‑ка.

Он подгреб ко мне болты. Я взял один скользкими от пота пальцами.

— Сейчас я тебе покажу, как его заряжать.

Я встал, слегка пошатнувшись от пьянящего восторга, преждевременно вскружившего мне голову. Опустил арбалет, стал вставлять стрелу, на ходу комментируя свои действия:

— Видишь, я ставлю его вертикально крестовиной на землю, наступаю ногой в стремя — это называется «стремя»… Теперь, — я выпрямился, — натягиваешь тетиву так, чтобы она легла на упор. Видишь, это просто. — Я вложил болт в паз и, прижав арбалет к плечу, шутливо прицелился в Джейкоба. — Вот и всё. Теперь только нажать на спуск, и тебя пришпилит к стенке, как бабочку, парень.

— Дай я! — нетерпеливо выкрикнул он, вскочив и шагнув ко мне.

— Попробуй, — согласился я, опуская оружие. — Я тебе помогу. Иди, встань тут…

Джейкоб с готовностью подошел ко мне, не отрывая сверкающих глаз от смертоносной игрушки в моей опущенной руке. Когда он оказался совсем близко и потянулся к арбалету, я резко вскинул свободную руку, схватил его, дернул на себя и врезал прикладом ему в висок. Мне почему‑то не хотелось его убивать. Не знаю почему.

Мальчишка рухнул замертво, успев отчаянно, сдавленно вскрикнуть — скорее от удивления, чем от страха. Переступив через неподвижное тело, я отошел к стене и, уперевшись в нее спиной, вскинул арбалет на плечо. Дверь уже открывалась, охранники услышали крик. Проем был узким, и я рассчитывал на то, что они, торопясь, захотят вломиться одновременно, следовательно, будут стоять друг за другом.

Я увидел перед собой широкую мускулистую грудь, защищенную лишь кожаным нагрудником, и, не размышляя ни мгновения, нажал на спуск.

Болты получились отменные, натяжение тетивы тоже не подкачало. Похоже, мои пальцы знали об арбалетах больше, чем мозг. Стрела, выпущенная из такого арбалета с расстояния в двести шагов, без труда пробивала железные латы. До тюремщиков было шагов семь, и на них не было лат. Болт вышел из спины первого и застрял в груди второго. Оба рухнули как подкошенные, не успев даже вскрикнуть.

Я опустил арбалет, тут же перезарядил его. Единственный и главный недостаток этого оружия в том, что его слишком долго заряжать по сравнению с луком. Поэтому нужно иметь запас времени. Это отличное оружие для засад и обороны. Мне же предстояла атака. Причем атака стремительная, если я собирался продвинуться хоть немного в своем более чем смелом начинании.

В коридоре было пусто. Судя по всему, мои тюремщики опрометчиво доверяли толщине дверей и крепости стен. Я неслышно прокрался до поворота, быстро выглянул. Дверь была в самом конце, возле нее стояли двое мужчин. Похоже, шума они не слышали.

Я глубоко вздохнул и, шагнув в коридор, насмешливо окликнул их, держа арбалет за спиной. Они застыли, потом круто развернулись ко мне. Я продолжал издевательски улыбаться, не трогаясь с места.

Они ринулись вперед, на ходу выхватывая мечи. Коридор был ненамного шире двери в мою камеру, и я сбил обоих одним болтом, как стражников у двери.

Пока что мне везло: охрана не поднимала крика. Я справился бы с одним, с двумя, может, с тремя противниками одновременно — не больше. Если нападать будут с разных сторон, арбалет мне не поможет — я просто не успею его перезарядить.

Я выскользнул за дверь, оказавшись перед ведущей вверх лестницей, тихо поднялся по ней до ступенек, освещаемых светом из верхнего помещения. Замер, услышав голоса, потом быстро спустился ниже, в тень, и негромко свистнул.

Первый человек вышел спокойно. Второй, третий и четвертый уже бежали. Я не думал, что их там так много, и едва успел перезарядить арбалет, зато последний болт пробил сразу троих. Надо будет рассказать Ларсу. Он утверждал, что больше чем двоих из арбалета не прострелить даже в упор. А тут было шагов десять.

Я перевел дух и двинулся дальше. За следующей дверью был двор, затянутый пеленой опускающихся сумерек. Еще одна удача: я хорошо вижу в темноте, а меня они не замечали, видимо, не предполагая, что я вот так, без шума и суматохи, проберусь на самый верх. Двор был квадратным, совсем небольшим, и в дальней стене я увидел низкую дверь, которая к тому же была приоткрыта. Похоже, меня держали не в подземной темнице храма, а в специально оборудованном подвале каких‑то подсобных помещений. Всего по периметру двора было человек десять, и стояли они в основном поодиночке. Прячась за выступами стен, я снимал тех, кто находился на пути к выходу, прицельными выстрелами в рот, лишая их возможности даже захрипеть. Я безумно боялся, что арбалет вот‑вот начнет таять в моих пальцах, однако старался не торопиться: у меня не было права на ошибку. Но, надо отдать мальчишке должное, он сработал на совесть. Я израсходовал семь болтов, потом бесшумно пробрался к калитке, миновав тело лежащей возле нее женщины. Прямо напротив меня, в двадцати шагах, негромко разговаривали двое мужчин, залитых светом, льющимся из открытой двери ближайшего помещения. Искушение снять их было велико, но я сдержался и, вжавшись в стену, тихонько толкнул калитку.

Снаружи была трава. И ветер. Легкий, свежий. Почти ласковый. И темные силуэты деревьев чуть дальше, в нескольких сотнях ярдов.

Я понял, что соскучился по лесам.


ГЛАВА 6


Перевернутый стул, ворох изрисованного пергамента на кровати, на полу. Списанный грифель у резной ножки стола. Отвратительная порнографическая картинка в подрагивающей от гнева руке. Шероховатая поверхность холодит пальцы.

— Какая гадость. Безымянный, сколько они времени тут просидели?! Джейкоб все это видел…

— Прекрати! О чем ты думаешь, дурак?! Надо вернуть его!

— Не могу поверить, что Проводник оказался таким… таким…

— Демон! Да замолчи ты!

— Как же можно… как можно было…

— Дай сюда!

Треск рвущегося пергамента. Разорванная пополам обнаженная женщина насмешливо улыбается с желтоватого листа — прощальная насмешка беглого Проводника. Судорожно стиснутый кулак сминает бумажную улыбку, превращая ее в гримасу боли.

— Но каков ловкач… Снял во дворе семерых. Без единого звука.

— Ты им, кажется, восхищен?! Подумай лучше, что делать дальше!

— Тела убрали?

— Конечно! Не хватало еще, чтобы Ристан пронюхал, что здесь произошло!

— Придется опять использовать Рыцаря. Один раз он уже справился с этой задачей.

— Да, но теперь он будет готов, понимаешь?

— Ты сомневаешься в Рыцаре?

Легкий вздох — выпустить гнев, выпустить пар. А лучше — переработать, перетравить — в решимость, в упорство, в уверенность. Так, как было много раз.

— Я разбужу Стальную Деву.

— Алоиз! Мы же договорились…

— Так больше не может продолжаться! Мы ждем слишком долго! А если его снова схватят имперские солдаты? Если повесят, прежде чем мы возьмем его? Что тогда?

— Да, но ведь Дева…

— Дева сделает так, что к тому времени, когда мы вернем Эвана, женщина‑Проводник уже будет здесь. На этот раз всё пройдет быстро и без заминок. Не так, как с Мирандой.

— Мы слишком торопимся…

— Надо торопиться. Я не знаю, сколько еще смогу сдерживать подозрения Ристана.

— Ристан… Да…

Пауза, нетерпеливо дрожащая меж ними, говорит в тысячу раз больше слов.

— Ты как‑то сказал… что… может, в крайнем случае…

— Не сейчас.

Быстрый кивок, отрешенный взгляд в сторону, на отвратительные картинки, на картинки с голой женщиной. Не сейчас. Ясно. Не сейчас.


Храм Безымянного Демона, как оказалось, находился в восточной части Скалистого побережья. Надо сказать, далековато от того места, где я встретился с Ржавым Рыцарем. Я три дня пробирался по пустошам, прежде чем набрел на первую деревушку. Оттуда двинулся на юг, в Лемминувер, где располагалась городская штаб‑квартира нашей группы, замаскированная под особнячок Паулины. Занятно, но этот маленький ухоженный домик ей подарил один из ее любовников, за что она отблагодарила его, полностью посвятив нас в детали оснащения полка, которым он командовал. Никогда не понимал, почему некоторые мужики столь болтливы в постели. Я всегда предпочитал спать с женщинами, а не разговаривать с ними.

Лемминувер — городок небольшой, типично провинциальный, хоть и центр округа. Однако сам округ столь мал, что даже его столица выглядит менее внушительно самого захолустного городишки Аленкура. Правление здесь вялое и политически несознательное, поэтому округ то и дело переходит из рук в руки, чему немало способствует его расположение на стыке материка и полуострова. В связи с этим ни Шерваль, ни король Гийом не содержат там постоянного гарнизона, что как нельзя более удобно для нас. Сейчас, насколько я знал, город принадлежал герцогу, медленно, но упорно теснившему войска своего венценосного брата к центру королевства. Не слишком удачный расклад, но выбора у меня все равно не было. До Арунтона, где меня тщетно ждал его высочество, не меньше недели пути — если галопом и с минимумом стоянок, и я надеялся, что весть о том, что этот гад Эван Нортон снова ускользнул от рук правосудия, не успела распространиться так далеко.

Во время въездного досмотра я пережил несколько неприятных минут, в течение которых начальник патруля буравил меня подозрительным взглядом. Я смотрел на него чистыми глазами благородного простачка, мысленно успокаивая себя тем, что ничего непозволительного я не делал. У меня даже оружия не было — арбалет растаял через четверть часа после того, как я ступил в лес неподалеку от храма. Начальник пожевал ус, хмыкнул и махнул рукой. Вероятно, он принял меня за искателя приключений. Осанка у меня, к сожалению, а может, и к счастью, аристократичная (один из немногих подарков любезной матушки), но выглядел я в ту минуту как последний оборванец. Одежда протерлась на локтях и коленях, да и несло от меня, наверное, как от табуна вьючных лошадей.

От городских ворот я сразу направился в особняк Паулины и еще за полквартала с разочарованием увидел, что окна темны. Наверное, окручивает очередную жертву… Время, правда, слишком раннее для таких делишек. Хотя, может, прогулка верхом… Жнец ее знает. Я никогда не интересовался, как она это делает. Я немного поошивался вокруг, тщетно надеясь увидеть кого‑нибудь из наших, потом, поймав свирепый взгляд привратника, убрался оттуда, опасаясь новых неприятностей. Ничего не оставалось, как ждать возвращения Паулины.

Бродить по улицам я остерегся: неровен час, наткнусь на того, кто меня узнает. По счастью, на этой улице располагалось несколько трактиров. Денег у меня, разумеется, не наблюдалось, но я все же заглянул в близлежащий. Там было людно, похоже, один из местных стихоплетов устроил небольшой концерт. Затеряться в толпе слушателей оказалось легко. Я прислонился плечом к косяку двери, поглядывая через распахнутую дверь на особняк. Менестрелю подпевал нестройный хор пьяных голосов, заглушавших музыку. Песня была романтичная — «Робер и Аттена», вселюдно известная любовно‑эпическая баллада. Такие песенки обычно поют под окнами девиц, ретиво охраняемых строгими родичами, а не в городских забегаловках… Голос певца казался знакомым, и я рискнул протиснуться в глубь трактира, достаточно близко, чтобы иметь возможность рассмотреть менестреля за плотной толпой потных спин. Я бросил на него только один взгляд и почувствовал, что расплываюсь в улыбке. Проклятье, вот уж не думал, что когда‑нибудь так обрадуюсь, увидев этого маленького мерзавца.

Юстас сидел спиной к стойке, закинув ногу на ногу, и уныло перебирал пальцами струны. Вид у него был самый несчастный. Посетители воодушевленно подвывали, перекрывая его приятный голос и получая гораздо больше удовольствия от собственных арий, чем от стараний менестреля. Юстас терпел, но я видел, что он готов взорваться. Какого ляда он делает среди этого сброда? Мы использовали его почти как Паулину, только она усыпляла бдительность аристократов, ублажая их тела, а специализацией Юстаса были духовные сферы. Он мог заболтать неосторожного дворянчика до смерти, предварительно одурманив его своими песнями, а Паулина, получая на руки размякшего клиента, довершала начатое. Вдвоем они были неповторимы. И поле их деятельности предусматривалось соответствующее: обычно не меньше отеля какого‑нибудь баронета или, на худой конец, шикарной гостиницы. Никак не вонючая забегаловка вроде этой.

Юстас взял последний аккорд. Ему вяло зааплодировали. Я громко хлопнул в ладоши и крикнул «Браво!» Юстас непривычно хмуро покосился по сторонам из‑под ровных, по‑женски аккуратных бровей.

Я зааплодировал активнее, задорно присвистнул. Толпа заразилась моим энтузиазмом, на Юстаса полилась буря оваций. Он лениво поклонился, скользнул взглядом по толпе, на миг задержал его на мне, нагнулся к лютне, подкручивая колышки, потом, вздрогнув всем телом, вскинул голову. Я улыбнулся и слегка кивнул.

Его реакция меня удивила. Я думал, он либо с воплем кинется мне на шею (с него станется), и тогда я просто убил бы его на месте, либо широко улыбнется и кивнет в ответ. Он не сделал ни того, ни другого — предпочел смертельно побледнеть, задрожать и, стиснув гриф лютни, вполголоса сообщить, что объявляется перерыв. Пьянчуги разочарованно заныли, Юстас встал, перебросился парой слов с трактирщиком и неторопливо двинулся ко мне. Вернее, не ко мне — он просто шел в мою сторону. Я стоял, скрестив руки на груди и глядя на него с непонимающей улыбкой. Юстас прошел мимо, задев мое бедро лютней, коротко извинился и стал подниматься по шаткой темной лестнице на второй этаж. Я быстро огляделся, убедился, что никто не смотрит в мою сторону, и прошмыгнул следом.

Юстас буквально взлетел наверх. Я едва успел заметить дверь, за которой он исчез. Повернувшись, чтобы закрыть ее за собой, я через миг задохнулся от объятий менестреля. М‑да, Юстас всё‑таки остался Юстасом.

— Всё нормально, — успокаивающе сказал я, хлопая его по спине, — Полегче, мои ребра мне еще понадобятся.

Он отступил, по‑прежнему придерживая меня за плечи, и ошарашенно уставился мне в лицо.

— Эван, — прошептал он, — это всё‑таки ты.

— Вроде бы, — неуверенно кивнул я. — Правда, твое поведение заставляет в этом усомниться…

— О боги… Где ты был?

— Это долгая история, — отмахнулся я. — У тебя есть пожрать? Я бы коня съел.

— Сейчас! — засуетился Юстас. — Было тут…

Он подскочил к столу, отдернул завернутый наверх край скатерти. Под ней оказались бережно охраняемый от мух початый окорок и початая же бутылка вина.

— Садись, ешь, я сейчас еще принесу!

— Не торопись, — сказал я, охотно принимая предложение. В последнюю неделю есть мне приходилось нечасто, и я чувствовал, что желудок уже довольно крепко прилип к позвоночнику. Юстас куда‑то убежал, как потом оказалось, распорядиться насчет более основательного обеда. К тому времени, когда он вернулся, я успел расправиться с окороком и пил его гадкое кислое вино.

— Какая мерзость, — брезгливо сказал я, упрямо заливая себе в горло эту дрянь, — Юстас, как ты мог опуститься до такого?

— Пришлось, — отрешенно сказал он, садясь напротив. Лютня валялась на полу рядом со столом, и я невольно отметил, что не припомню случая, когда Юстас обращался со своим сокровищем столь пренебрежительно. Кажется, он действительно был потрясен.

— Поверить не могу… Ты всё‑таки жив, — проговорил он наконец.

— Как будто. Хотя чувствую себя прехреново. А с чего это ты решил, что я умер?

— Не один я. Все решили, — с отчаянием проговорил Юстас. — Тогда, в ту ночь, когда тебя схватили Зеленые… Эти ублюдки не выпускали нас из укрытия еще сутки! Мы вырвались, но ты был уже слишком далеко. Когда стало известно, что ты ждешь казни в Арунтонской тюрьме, Роланд и Грей собрали людей, чтобы вытащить тебя. Не вышло, еле ноги унесли. Роланд клялся, что тебя охраняют, словно самого Шерваля! Пытались искать другие каналы, но всё впустую. У Паулины что‑то начало наклевываться, но тут объявили, что ты умер во время допроса. Мы думали, эти твари замучили тебя до смерти…

— Подожди! — ворвался я в этот поток. — О чем ты говоришь?! Да я ведь даже не доехал до Арунтопа!

Юстас осекся и уставился на меня с изумлением.

— Как… не доехал? — тупо переспросил он. — А где же ты был… всё это время?

— В другом месте. Не менее приятном, чем арунтонские казематы. Но об этом позже. Где наши?

Менестрель вдруг потупился, откинулся па спинку стула, пряча взгляд.

— Наши? — переспросил он, будто не понимая.

— Наши, наши! Роланд, Грей, Флейм, Дуглас, близняшки, остальные! Чем вы занимались в то время, что меня не было? Всё в порядке?

Нет, не всё в порядке. Я увидел это, еще не закончив говорить, и внутри у меня все скрутилось тошнотворным узлом.

— Ну, чего молчишь? — почти в отчаянии проговорил я, не получив ответа. — Как там наша команда? Что… их взяли, да?

— Нет больше нашей команды, Эван, — чуть слышно ответил Юстас. Под его взглядом слова застряли у меня в горле.

— В… вырезали? — с трудом выдавил я.

— Нет, — ответил он. — Просто… просто ее больше нет.

— Как? Почему?! Жнец тебя побери, о чем ты говоришь?!

— Когда стало ясно, что тебя не спасти, Роланд совсем сник. Мы пытались его поддержать, говорили, что ты вряд ли хотел бы, чтобы у нас опускались руки… Но он считал себя виноватым в том, что не смог тебя вытащить. В общем… он сказал… сказал, что не по плечу ему эта задача, что тебя никем не заменить…

— И? — раздраженно поторопил я, чувствуя неладное.

Юстас вздохнул, видимо, решив, что лучше уж горькая правда…

— И вступил в отряд Рича Саймека, — неожиданно твердо сообщил он.

Я откинулся на спинку стула, переваривая услышанное. Это был удар ниже пояса, но я привык держать даже такие удары. Рич Саймек, еще один знаменитый командир Сопротивления, был воистину слепым приверженцем своего дела. В отличие от меня и ряда таких, как я, ограничивавшихся точечными ударами, ослаблявшими более сильную на данный момент сторону и направленными против аристократов в целом, он упорно боролся с войсками Шерваля, считая его дерзким узурпатором. Короля Гийома он тоже не слишком жаловал, однако почему‑то предпочитал бодаться с его братом. Он был одержим мыслью собрать настоящую армию и устроить против Шерваля организованную войну, видимо, не понимая, что таким образом существенно облегчит задачу законному монарху. А может, и понимая, что было еще хуже. Поговаривали, что Саймек действует от имени и с одобрения Кайла Урсона, но я не особо в это верил.

Не хотел верить, потому что это означало, что я фактически вхожу в состав третьей силы, действующей в гражданской войне, причем методы и цели сей силы ничем не отличались от методов и целей тех, с кем я дрался уже четыре года. Саймек пользовался любым случаем, чтобы завербовать солдат из лесных партизан, не гнушаясь лестью, клеветой и подкупом. Я встречался с ним пару раз, отношения у нас были натянутые. Он завидовал умениям и организованности моих ребят, не раз открыто заявлял, что не прочь заполучить их. Я только посмеивался, уверенный в своих людях на все сто… Не мешало мне быть менее самонадеянным.

Исходя из всего этого я не мог расценить поступок Роланда иначе как предательство. Что ж, не впервой. В конце концов, это война. Это моя война. Не в последнюю очередь потому, что я сам ее начал.

— Ясно, — наконец проговорил я. — Ну, Роланд ушел, так остальные что же? Передрались за командирский чин?

— У остальных просто опустились руки. Ты всегда был рядом и говорил, что делать. И когда ты… когда тебя с нами не стало, поняли, что ни хрена сами не можем. Мы просто не знали, за что хвататься.

— Проклятье, да чего вы не знали! — не выдержав, закричал я. — Вы же всё всегда делали сами! А я только кивал одобрительно! Вспомни наши советы. Я никогда не предлагал ничего нового. Никогда не указывал, кто, чем и как будет заниматься. Вы всё делали сами! Я лишь хвалил и пинал, когда было за что!

— Да… но… — Юстас запнулся, беспомощно развел руками. — Тогда об этом никто не думал. Нам казалось, что всё кончено. Без тебя… а потом и без Роланда. Думаю, это просто стало последней каплей.

Я устало вздохнул, потянулся к стакану с гадким вином, потом, опомнившись, со стуком отставил его от себя.

— И что же? Все побежали к Саймеку? — с горечью спросил я.

— Не все…

— Кто?

— Уинтер, Сайрс…

— Еще?

— Роберт, Христер, Мангус… Паулина…

— Паулина?! Значит, и Грей тоже, да?

— Нет, Грей нет! — вскинулся Юстас, видимо, радуясь, что имеет для меня хоть одну хорошую новость. — Грей присоединился к Ларсу. Они пытаются что‑то делать. Их очень мало, не всегда выходит, но они пытаются…

— Ларс уже вернулся? — удивился я. Юстас посмотрел на меня как‑то странно.

— Ну да, — ответил он. — С ними еще близняшки и Оуэн…

— А Дуглас? — спросил я. Юстас снова потупился.

— Дугласа повесили через неделю после той ночи… В Арутоне…

Я оперся локтями о стол и уткнулся лбом в ладони. Вот, значит, как… Наглый хамовитый пройдоха, языкатый мальчишка, который умел больше многих и чья беззаботная отчаянность подставила меня под нож… но она же не раз выручала нас из, казалось бы, самых безвыходных положений. Не подколешь ты больше меня, не высмеешь, не докажешь, что я далеко не лучший стрелок из арбалета… А я еще злился на тебя тогда, в укрытии. Даже когда выходил, продолжал злиться. Из‑за тебя же всё…

Я стиснул зубы так, что заныли скулы, поднял голову, твердо взял стакан.

— А ну налей, — мрачно сказал я. — Выпьем за него. Пусть боги будут к нему… снисходительны.

Мы выпили молча, даже не скривившись. Помолчали. Потом я спросил, чувствуя, что уже готов к любому ответу:

— А Флейм? Она тоже?..

Юстас нахмурился, плеснул себе еще вина, залпом выпил, передернувшись.

— Тоже, — вздохнул он.

Я кивнул, горько усмехнулся, безжалостно проговорил:

— Да, ребятки, быстро же вы сдали.

— Эван, ты должен понять! Мы впервые остались одни! Не знали, что делать, как быть дальше. С тобой всё казалось таким простым…

— Вы могли хотя бы попытаться! — со злостью бросил я.

— Мы пытались!

— Что‑то мало вы пытались! И месяца не прошло, а уже…

— Месяца? — перебил Юстас и снова как‑то странно на меня посмотрел, — Эван…

— Что? — тут же осекся я.

— Ты… ты думаешь, что тебя не было месяц?

— А сколько?!

Он какое‑то время смотрел на меня в упор, потом бесцветно сказал:

— Полтора года.

Я почувствовал, что у меня начинают дрожать руки. Сжал кулаки, но это не помогло.

— Точно? — спросил я наконец. — Ты ничего не путаешь?

— Нет, я ничего не путаю. Прости…

Со дня кошмарного ритуала до моего побега прошло двенадцать дней. Еще неделю я добирался до Лемминувера. Выходит… Выходит, все эти полтора года я провел, лежа на спине в красной комнате и разглядывая лепку на потолке. Вот сколько времени заняла «подготовка» к ритуалу женщины по имени Миранда. Что же они делали… что они делали с ней? Что они делали со мной?

— Юстас, как я выгляжу?

— А? — в его глазах скользнуло удивление. — Ну… ты здорово исхудал, побледнел… волосы немного отросли… Побриться тебе не помешает. А так — обычно.

— Я не поседел?

— Что?

— Ничего, — я встал, придерживаясь рукой за спинку стула. — Ну, а как насчет тебя? Ты теперь тоже человек Саймека?

— Нет, — немного зло ответил Юстас. — Я уж скорее подохну, чем к этой змее подамся. Не знаю, что на них всех нашло… А то, что сейчас делают Ларс и Грей, не для меня. Видишь, чем занимаюсь… Мне бы ко двору, но, говорят, Дуглас назвал кое‑какие имена перед тем, как его повесили… Это могут быть и просто слухи, но… сам понимаешь. Так что мне теперь в приличные места хода нет. Играю во всяких забегаловках за крышу над головой и кислое вино.

— Окорок неплох, — машинально утешил я. Проклятье, привык я был утешителем. Меня бы кто утешил.

— Разве что, — усмехнулся Юстас. — Слушай, но ведь ты же вернулся, Жнец все подери! Ты снова здесь! Да когда наши об этом узнают…

— Ну нет! — быстро сказал я. — И думать забудь!

— Почему?! Мы смогли бы собраться опять, я уверен!

Может, и смогли бы… Да только нужны ли мне соратники, готовые перебежать в другой отряд, стоит нам попасть в настоящую передрягу? Я хотел сказать это Юстасу, но передумал. В конце концов, его‑то как раз упрекнуть не в чем.

— Где Ларс?

— В городе, — удивил меня он. — И Грей тоже. Они пробудут еще несколько дней… Грей пробудет, насчет Ларса я не знаю. Если хочешь, выясню.

— Устрой нам встречу. Только тихо, твою мать! Я тебя знаю, растрендишь на всю округу!

Юстас сжал челюсти, коротко кивнул. Я почувствовал укол совести, зная, что несправедлив к нему. Ну, во всяком случае, не совсем справедлив.

В дверь постучали.

— Обед, — флегматично объявил Юстас.

— Спасибо, — вдруг вырвалось у меня. — Ты меня прости, Юстас, я… Спасибо, в общем.

Он только отмахнулся. Потом, уронив взгляд на валяющуюся посреди грязной комнатушки лютню, нахмурился и, подняв инструмент, бережно отер его полой куртки.


ГЛАВА 7


Сиплый свист. Долгий, беспрерывный, разрывающий уши, выгрызающий сердце. Хрип — низкий, гортанный, удовлетворенный. Хруст онемевших суставов, выдох новорожденных легких.

Капли смолянистой черной влаги на стальных пластинках.

Крик, застывший на губах.

— Алоиз… ты понимаешь, что мы… сделали?

— Понимаю, Джевген, понимаю.

— Безымянный… Я не думал… Она… такая…

— Тише. Помолчи.

Тонкие стальные пальцы тянутся к небу: то ли обнять, то ли схватить, сжать, раздавить в кулаке. И свист, свист, протяжный, сиплый.

— Смотри на меня! Ты знаешь, кто я? — Короткий взгляд белых глаз. Железная улыбка на немых губах.

— Иди и сделай то, для чего ты родилась!

Пристальный взгляд. Изучающий взгляд. Взгляд безумной мудрости, дикого понимания. Отливающие металлом руки, протянутые ладонями вверх. Так умоляюще. Так… унизительно.

— Иди… Иди!

В голосе — страх. В руках — дрожь. В груди — обида. Обида трехногой борзой, привыкшей, что ее гладят, а не гонят. Да, трехногая… Да, стальная. Ну и что? Ну и пус‑с‑с‑с‑с‑сть…

Свист, пронзающий насквозь. Словно арбалетный болт.


Ларс должен был ждать меня в одном из местных трактиров. Я не спросил Юстаса о его реакции на последние новости — зная Ларса, можно предположить, что он хмыкнул и удивленно приподнял бровь. По силе выражения своих чувств он был полной противоположностью Юстаса. Впрочем, не уверен, что он вообще переживал чувства, требующие выражения. Однако он оставался, пожалуй, единственным человеком, к которому я мог спокойно повернуться спиной.

Встречу назначили на вечер. К тому времени я успел вымыться, побриться, отоспаться, одеться поприличнее (всё за счет Юстаса — впрочем, должником я себя не чувствовал) и навестить Паулину. Я толком не знал, зачем шел к ней. Это идея принадлежала менестрелю: он почему‑то очень настаивал. Я догадывался о причине и лишь морщился, представляя себе этот разговор.

Из окна мансарды, которую занимал Юстас, открывался вид на особняк, и я засек момент, когда Паулина вернулась домой. Как я и предполагал, не одна: вокруг нее вился какой‑то тощий хлыщ. Оба приехали верхом, на Паулине была изящная амазонка изумрудно‑зеленого цвета, великолепно оттенявшая ее золотистые волосы. «Хороша мерзавка, — в очередной раз восхищенно подумал я. — Не ценит Грей свое счастье…»

Я выждал четверть часа и, спустившись вниз, неторопливо подошел к воротам особняка. Привратник меня, кажется, не узнал, хотя я сомневался, что несколько часов отдыха столь разительно меня изменили.

— Как прикажете доложить? — осведомился он с оттенком надменности, но, впрочем, вежливо.

— Скажи миледи, что ее хочет видеть Эван, — с легкой улыбкой сказал я, заранее представляя лицо Паулины, когда она услышит эти слова. Наверняка переспросит: «Ты уверен, Густав (Уильям, Роджер…)?» И он скажет удивленно: «Да, миледи».

Привратник вернулся очень быстро. В его взгляде читалось нескрываемое любопытство, и я понял, что угадал.

Паулина приняла меня в очаровательной голубой гостиной. Бархатные обои, ночнички по углам, кружевные занавески, клетки с канарейками. Меня от всего этого блевать тянуло, но я понимал, что роль великосветской куртизанки предполагает подобный образ жизни. Впрочем, насколько я знал, Паулине он был по душе.

— Эван… — пролепетала она, едва я вошел, и покачнулась, стиснув в руках лайковые перчатки.

Я насмешливо поклонился, не сводя глаз с ее побледневшего маленького лица.

— Похоже, с Юстасом ты сегодня не виделась, — заметил я и, подойдя ближе, взял ее холодную, как лед, руку, нагнулся, коснулся дрожащих пальцев губами. — Миледи, этим вечером вы просто неотразимы…

Она вырвала руку, влепила мне пощечину, потом кинулась мне на шею и зарыдала, уткнувшись лицом в мое плечо. Вельветовая куртка Юстаса быстро промокла.

— Где ты был? Где ты был?! — рыдала Паулина.

— Не важно, главное, я снова здесь, — бодро сказал я, отстранившись и аккуратно вытирая мокрые дорожки с ее висков. Плакала наша Паул аккуратно, умело, так, чтобы не страдал макияж, — Тем более что вам тут особо скучать не доводилось. Тебе‑то уж точно.

Она отступила на шаг, закусила губу.

— Юстас тебе сказал… — это был не вопрос, а констатация факта. Я кивнул:

— Ну и как? Нравится тебе у Саймека?

— Эван, мне…

— Да ладно, — с деланной небрежностью отмахнулся я. — С тебя‑то что взять? Женщины! Имя вам — непостоянство, — я насмешничал и храбрился, постепенно осознавая, зачем Юстас отправил меня сюда. Поняла это и Паулина — она была проницательной девушкой, — и теперь смотрела на меня пристально и немного осуждающе.

— Она чуть с ума не сошла, — тихо проговорила Паулина. — Я всерьез опасалась за ее рассудок.

— Оклемалась быстро, тем не менее, — грубовато сказал я, почему‑то не в силах посмотреть ей в глаза.

— Это я предложила ей присоединиться к Саймеку… Она тогда еще плохо понимала, что делает…

— Ты‑то как смогла бросить Грея?

— Не говори мне о нем! — взвилась она, — Даже не заговаривай! Не смей!

Так, теперь все понятно. Голубки поругались в очередной раз. Причем, видимо, достаточно серьезно… очень серьезно, если уже полтора года находятся по разные стороны баррикад. Ну, не совсем по разные… Почти.

Да, полтора года… Я всё никак не мог привыкнуть к мысли, что из моей жизни выпали шестнадцать месяцев.

— Паулина, скажи, что, правда прошло полтора года? — вырвалось у меня.

Ее взгляд стал удивленным.

— Да… Не вини ее, пожалуйста. Я просто не знаю, что с ней будет, когда она узнает…

— Где она? — перебил я.

— С Саймеком. Где‑то на Перешейке. Я не общалась с ней уже три месяца. Мы теперь редко видимся.

— Ясно, — кивнул я и окинул взглядом гостиную, стараясь вернуть насмешливый тон. — А ты что? Всё так же?

— Не совсем… Я… — она запнулась.

— О! — я выпрямился, в голосе невольно скользнули ледяные нотки. — Прости. Трудно избавиться от старых привычек. Теперь ты мне только под пыткой что‑то расскажешь, верно?

— Эван!

— Я понимаю, — преувеличенно спокойно проговорил я. — Всё никак не привыкну к мысли, что прошло столько времени… что всё так изменилось. Ладно, пойду я, пожалуй. Мне просто хотелось убедиться, что ты в порядке.

Она взглянула мне в глаза, и я понял — сейчас она снова разрыдается. Предупреждая новую бурю эмоций (второй раз такого испытания я бы не выдержал), я снова взял ее за запястье, поцеловал топкие пальцы и отпустил. Рука Паулины безвольно повисла вдоль обтянутого амазонкой бедра.

— Грея бы пожалела, — сказал я. — Он же любит тебя, как… как дурак последний.

— Да ты ничего не знаешь! — снова вскинулась она. А ведь верно… ничего я не знаю. И не понимаю…

Не понимаю, как, почему мы разбежались в разные стороны. У нас же всё отлично получалось, пока мы были вместе.

— Ладно. Пока. Если что‑то надо будет, я тебя найду через Юстаса, — буднично сказал я и вышел. Прикрыв за собой дверь, я услышал, как она всхлипывает. По‑настоящему красивые женщины никогда не отличаются особым умом.

Я пробыл у Паулины не больше четверти часа, но, бросив взгляд на башенные часы, понял, что Ларс уже ждет меня в назначенном месте. Проходя мимо привратника, я бросил ему мелкую монету. Он поймал на лету, почтительно склонился. Я усмехнулся про себя, вдруг попытался представить Флейм на месте Паулины — в этом особняке, в изумрудной амазонке, с суровым привратником, чью благосклонность так просто купить за медяк. Мне хотелось верить, что она не смогла бы жить так… что она слишком настоящая для этой мишуры. Но я не мог. Теперь уже не мог.

Я неторопливо прошелся по людным улицам, осматриваясь по сторонам. Давненько я не видел такого оживления. День был базарным, торговали дотемна, и лавочники только начинали сворачивать прилавки. Припозднившиеся посетители толпились у немногих открытых лотков, спеша приобрести необходимое до того, как рынок опустеет. Мне почему‑то было неуютно среди этой суеты. Как будто я слишком привык к одиночеству.

Трактир «Золотая лилия» находился на углу Базарной и Цветочной улиц, в двух шагах от главной площади. С одной стороны — слишком людно, с другой — просто затеряться в толпе. Издалека доносился стук молотков: плотники только заступали на смену. По всей видимости, сооружался эшафот.

Я ступил в плохо освещенное помещение, огляделся, почти сразу увидел Ларса. Он тоже заметил меня, приветственно махнул. Я подошел, уселся напротив него. К нам тут же подбежала служанка. Ларс заказал вина, я попросил эля. Служанка убежала, и мы с Ларсом впервые посмотрели друг другу в глаза.

— Ну здравствуй, — коротко сказал он.

Мне показалось, он немного изменился. Нет, глаза всё так же, на первый взгляд, лишены выражения, голос всё так же звучен, черты всё так же спокойно‑тверды, но появились новые складки в углах рта, и редкая седина сквозит в, как всегда, тщательно уложенных темных волосах и маленьких, аккуратных, отвратительно дворянских усиках, которые он носил. Ларс старше меня на семь лет, но всё равно слишком молод для седины. Я подумал, что, пожалуй, не одному мне пришлось несладко за эти шестнадцать месяцев.

— Проклятье, я и не знал, что так сильно хочу тебя видеть, — вдруг проговорил я. Он молча протянул руку через стол. Я крепко пожал ее, он, в свою очередь, стиснул мою так, что у меня хрустнули кости.

— Без тебя тут много всего было, — вполголоса проговорил он. Вернулась служанка, поставила на стол заказ. Я выждал, пока она уйдет, и ответил:

— Да, Юстас мне уже рассказал. Как вышло, что вы разбежались?

— Это случилось до того, как я вернулся из Южных Лесов. Роланд со своими сиамскими близнецами уже был с Саймеком. Остальные намылились туда же. Я попытался вколотить в них здравый смысл обратно, но, ты же знаешь, у меня это никогда особо не получалось, — он коротко хмыкнул, помолчал, потом равнодушно продолжил: — В итоге остались мы с Греем вдвоем. Набрали ребят из наемников, потом кое‑кто из наших вернулся… Но в основном специалисты по ближнему бою. Большинство арбалетчиков перебежали к Саймеку. Сам понимаешь, тактику пришлось сменить. Мы теперь нападаем в открытую, реже, на менее численные отряды. Потерь стало больше, конечно. Ну и масштаб помельче. В лесах работаем мало, больше на побережье, в портах…

Я кивнул, кусая губы.

— Как думаешь, реально собраться снова?

— Реально… Почему нет? Только других ребят надо подыскать… Может, степняков…

Он неявно подтвердил мои собственные опасения, молча согласившись с тем, что нечего и думать о восстановлении прежнего состава. Он тоже не верил им. И не потому, что они перешли под начало человека, судившего об этой войне совершенно иначе. Потому, что когда пришлось действительно туго, они побежали под теплое крылышко, не особо заботясь о том, чье оно.

— Почему Юстас не с вами? — спросил я.

— А что ему с нами делать? Сам знаешь, какой из него солдат. А шпионы нам больше не нужны. Ну, не такие, во всяком случае. У нас всё равно не получается нападать так неожиданно, как это делали арбалетчики…

— Почему же он здесь торчит? — подозрительно поинтересовался я. Тот факт, что сразу четверо моих прежних соратников оказались в захолустье, больше не бывшем местом расположения штаб‑квартиры, не казался мне простым совпадением.

К моему удивлению, Ларс сплюнул.

— Не спрашивай, — с отвращением сказал он. — Я ехал сюда по делу, вроде бы десяток ребят не прочь присоединиться к нам… Грей напросился со мной, хотя и на месте полно работы. Знал бы ты, как он меня достал за эти полтора года. Иногда мне кажется, что его проще прирезать.

— Паулина? — понял я.

— Она всегда была бездушной сучкой, — мрачно констатировал Ларс и залпом осушил стакан. Я покосился на свой эль, с сомнением отхлебнул, поморщился:

— Ну а при чем тут Юстас?

— Не догадываешься? Кому как не нашей сладкоголосой птичке быть вестником романтических чувств?

— Так они контактируют через пего?

— Скажи проще: Грей пишет слезливые письма, Юстас исправляет в них ошибки и отдает Паулине. А потом приносит ее зареванные ответы. Ей‑богу, убил бы обоих… всех троих.

Я усмехнулся. Ларс не отличался особой чувствительностью. Женщины его любили, он же испытывал к ним почти физическое отвращение. Никогда я не встречал человека, с таким выражением лица выходившего из будуара любовницы. Словно он в дерьмо наступил, честное слово.

— Ну, а ты‑то где был? — вдруг тихо спросил Ларс. Улыбка сбежала с моих губ. Я вздохнул, чувствуя, что теперь не смогу отделаться отговоркой. Да мне и не хотелось.

Я рассказал ему всё, что помнил или думал, что помню — начиная резней, устроенной Ржавым Рыцарем, и заканчивая моим побегом. Ларс слушал молча, не кивая, не переспрашивая. Он всегда так слушал, и уже в который раз это меня коробило.

— Похоже на бред сумасшедшего, знаю, — сказал я, закончив. — Может, это и правда бред… Мой или тех людей. Но это ведь ничего не меняет, правда?

Ларс приложился к стакану. Я с удивлением заметил, что его бутылка почти пуста. Странно, рассказывая, я не видел, чтобы он пил.

— Эван, — наконец сказал он, и я похолодел от его тона, — ты крупно влип.

— Да, я понял, — с трудом усмехнулся я.

— Они не оставят тебя в покое. Я когда‑то слышал об этой секте… Одна из самых древних и в свое время влиятельных. Тогда, тысячу лет назад, они спровоцировали войну, в итоге которой были почти полностью уничтожены. Видимо, это и переродилось в миф о заточенном Демоне…

— В миф? — с нервным смешком переспросил я. — Тот щенок достал мне арбалет из листа пергамента. Я так понял, это не слишком выдающееся событие для тамошних обитателей.

Ларс поднял на меня глаза, в них скользнуло замешательство.

— Ты знаешь, в мире полно всякой ерунды, объяснения которой сложно подыскать с помощью разума… Но на самом деле мы просто слишком мало знаем. Психи твои тюремщики или нет, но они опасны. В первую очередь — для тебя.

— Я думал… — я запнулся и неуверенно проговорил: — Может, мне попробовать найти женщину… второго Проводника?

— Зачем?

Я хотел ответить, потом понял, что отвечать в общем‑то нечего. Просто та женщина, Миранда, не выходила у меня из головы… Я совсем не помнил ее лица, но волосы и развороченная грудная клетка намертво засели в памяти. И я сомневаюсь, что когда‑нибудь смогу их забыть.

— Даже не думай, — твердо сказал Ларс. — Просто заведи себе пару глаз на затылке.

— У меня там уже и так две, — усмехнулся я.

— Еще одна не помешает. Ну и что дальше? — Хороший вопрос. Если бы я знал.

— Значит, вот что мы сделаем, — решительно проговорил Ларс. — За ближайшие три дня я улажу свои дела. Пока отдохни, приведи себя в порядок. Ты похож на беглого каторжника. Потом поедешь со мной.

— Куда? — спросил я, чувствуя странное, болезненное возбуждение.

— К Саймеку, — ответил Ларс.


ГЛАВА 8


Громкий визгливый скрип — словно вывеска старой харчевни раскачивается на годами не смазываемых петлях. Злость, усталость, недоумение. Опять? Зачем? Он уже выполнил свою задачи. Он думал, ему можно снова умереть. Злость, усталость, недоумение. И верность. И неумение задавать вопросы.

— Прости… Нам пришлось снова потревожить тебя. Ты чувствуешь? Да? Чувствуешь?

Железные ладони упираются в могильно‑холодный камень неудобного ложа. Не сон, не начало пробуждения, не краткий миг между забытьем и бодрствованием — но и не явь. Никогда это не было явью.

— Теперь будь более осторожен. Он ждет тебя. Знает, что ты придешь за ним. Возможно, он будет не один. Только смотри не покалечь его! Подойди к этому… творчески.

Насмешка в голосе — над кем? И осознана ли она? Голос, вырвавший его из сна и швырнувший в неявь, тих и вкрадчив, как шипение гадюки.

Негромко, словно про себя:

— Джевген побаивается тебя… Зря… Ты ведь не такой, как она. Ты не такой… Хотя, может, он и прав. Дураки часто оказываются правы.

Пронзительный скрежет, скрип, мощная масса проржавевшей стали сминает мелкую шероховатость камня.

Ни одного звука. Ни единого: ни здесь, ни снаружи. Шаг вперед, другой, третий. Так недавно это было, и уже так надежно забыто. Но ничего. Вспомнится. Как всегда вспоминалось.

— Эй…

Он замирает, сжимает кулак, предвкушая, кроша пока что далекие кости.

— Не торопись… Слышишь? Не торопись.

Он слышит.

Он не будет торопиться.


Сизое небо маячило над головой, незлое утреннее солнце пялилось в спину, пригревая затылок, легкий ветерок шуршал в редкой листве высоко вверху. Я вдыхал полной грудью прогретый летним солнцем воздух, жалея, что здесь, на севере, он не так свеж, как воздух Восточных Лесов — там от глубокого вдоха кружилась голова. Но все равно это было так сладко и так непривычно, что я чувствовал себя почти счастливым. На время я даже забыл, куда направляюсь.

Мы ехали втроем: я, Ларс и Грей. Юстас остался в Лемминувере, как я понял, по просьбе Грея. Он бы всё равно поехал, если бы я попросил или просто намекнул, что не прочь прокатиться на Перешеек в его компании. Но я рассудил, что, исходя из обстоятельств, стоит держать своего человека возле Паулины. Ее мне меньше всего хотелось терять: она была незаменимым источником информации. Если я решил восстановить отряд, стоило иметь на примете таких, как она. Незаменимых нет, конечно… Но есть люди, которых просто трудно заменить.

Грея мое появление шокировало не меньше, чем всех остальных (за исключением Ларса, который, если и был шокирован, по обыкновению ловко это скрывал). Он засыпал меня вопросами, на которые я отвечал уклончиво либо не отвечал вовсе. Ларс посоветовал мне не слишком распространяться о моих захватывающих приключениях, и я вполне разделял его мнение. Это мое дело, и только мое… ну, может, еще той женщины, которую они считали вторым Проводником. Я всё время думал, что жрецы Безымянного Демона сделают, когда доберутся до нее, но успокаивал себя мыслями о том, что без меня она для них так же бесполезна, как и я без нее. Значит, лучший для меня выход — это не попасться им снова. Тогда эта женщина будет жить… «В маленькой красной комнате», — злорадно добавила какая‑то часть меня, о существовании которой я раньше не подозревал. Интересно, а она‑то умеет рисовать? Будет ли ей чем развлечь себя те годы, что она там проведет?

Эти мысли были неприятными, но мучили они меня недолго. Среди тихо шелестящей листвы подобные заботы отошли на задний план, уступив место более привычным и насущным. Сначала я был категорически против идеи Ларса. Я считал, что нет никакой необходимости оповещать мир о своем воскрешении, и предпочитал собрать новую команду без лишнего шума, чтобы потом ударить по врагу в самый неожиданный момент.

Надо заметить, за эти полтора года ситуация дважды успела поменяться самым коренным образом: ближе к зиме войска Гийома и Шерваля встретились в одной из самых крупных битв за всю кампанию. Армия мятежного принца потерпела сокрушительное поражение и была отброшена почти к самым границам. Казалось, война подходит к концу, но тут Шерваль внезапно получил мощное подкрепление из Шангриера и меньше чем за месяц отвоевал все утраченные позиции. Вмешательство во внутренние дела королевства страны, более тридцати лет сохранявшей дружественные отношения с Гийомом, было для меня неожиданностью. Для Сопротивления тоже: Ларс сказал, что они толком не успели переосмыслить события и собрать все силы в тылу сильнейшего врага, которым на короткое время стал Гийом. Шерваль быстро восстановил недавний баланс, однако Ларс прогнозировал, что долго это не продлится. Помощь из Шангриера, по всей видимости, была разовой: похоже, они выполнили тайное соглашение, подписанное с Шервалем. Еще одна такая же трепка от старшего брата, и герцогу конец. Но пока что он прочно сохранял свои позиции, что не могло нас особо радовать.

Ларс сказал, что нет никакого смысла прятаться от людей. Мое возвращение будет шоком вне зависимости от того, произойдет оно сейчас или тремя месяцами позже. Я считал, что лучше всплыть из небытия, имея крепко сколоченную команду, готовую к действиям; Ларс возразил, что мое явление сейчас поднимет большой шум и приведет под мое начало гораздо больше людей, чем мы сможем навербовать скрыто. В общем‑то он был прав: я подумал, что даже смогу собрать еще большую команду, чем прежде, хотя, конечно, уйдет время на установление такой организации и тех отношений, что были в прежнем отряде. А впрочем, о каких отношениях я говорю? Их преданность делу и мне не шла дальше слов и красивых жестов. Нет, я не сомневаюсь, что тогда, в лесной хижине под Арунтоном, они полегли бы за меня, но вряд ли это было бы осознанным и взвешенным решением. Чего уж теперь, мы все тогда крепко сдали. Так невелик оказался предел того, на что мы были способны.

Теперь же, я решил твердо, всё будет иначе. Больше порядка, больше муштры, строже взыскания, меньше интимности в личных отношениях. Мне по‑прежнему нужны инициативные и умные исполнители, но больше не нужны друзья. Друзья слишком легко забывают о тебе и о деле, которым занимались под твоим руководством, стоит только пропасть на год‑полтора. Исполнители смогут работать и дальше. Под началом другого человека. И это правильнее и честнее, чем трусливое отступление от всего, чему раньше были верны.

Грей полностью разделял мнение Ларса, и в конце концов они уговорили меня показаться в лагере Саймека. Ларс уверял, что очень многие из этой медленно и неуклюже собирающейся армии перейдут к нам, если увидят меня. Не знаю, подразумевал ли он под этими «многими» бывших солдат моего отряда, но я не думал, что они попросятся назад. Они знали, как я отношусь к Саймеку, знали, на что идут, вступая в его ряды. Да, они считали меня мертвым… но таким образом они фактически предавали мою память. Не то чтобы я придавал особенное значение ритуальному чтению доблестно павших, но, видят боги, будь я в самом деле мертв, в гробу бы перевернулся. И они это знали.

И всё‑таки я дал себя уговорить. Ларс сообщил, что они с Греем и так собирались навестить Саймека, чтобы спланировать совместные действия, — солдаты Рича частенько мелькали в зонах, принадлежавших группе Ларса, чем порой усложняли ей дело. Далее Ларс планировал вернуться в Восточные Леса, где «на хозяйстве» остались близняшки Арлетт и Линнетт, если верить Ларсу, здорово управлявшиеся с организацией нападений. Арлетт была отличным тактиком, я это знал, а вот Линнетт меня удивила. Я привык воспринимать ее как придаток к энергичной и сообразительной сестре, но, похоже, ошибся. А может, ее способности в полной мере раскрылись лишь когда она столкнулась с организацией ближнего боя. Я снова подумал, что мое отсутствие многое изменило, и впервые отметил, что не всегда в худшую сторону.

По возвращении в леса Ларс хотел восстановить старую добрую практику дальних засад, только более численных и сложнее организованных. Он рассказывал о своих планах прямо на скаку, глядя перед собой и лишь изредка бросая на меня короткие внимательные взгляды: мол, понимаешь, о чем я? Грей этим взглядам вторил, похоже, соглашаясь с Ларсом по всем пунктам. Да, я понимал, о чем они говорят. Не понимал я другого: почему они не могли сделать всё это раньше, без меня? Какая роль отводилась мне в этом начинании? Впрочем, я знал ответ. Роль человека, который будет одобрительно хлопать по плечам и зло лупить по затылкам. Роль человека, который создает иллюзию упорядоченности, сплоченности, организованности. Проще говоря, роль символа. А разве я когда‑либо играл другую? Это мое амплуа. Мое место. Почему‑то я подхожу на него лучше, чем другие.

Части Саймека сейчас дислоцировались где‑то на Перешейке — узкой полосе суши, соединяющей полуостров с материком. Места глухие: те, кому надо было переправиться в зону Восточных Лесов, чаще предпочитали пересекать залив — это и быстрее, и безопаснее, чем шляться по лесным дорогам. Особенно такой путь в последние годы не любили роялисты, да они и вообще мало совались в восточную часть королевства — не партизаны, так Зеленые гарантировали множество хлопот. Поэтому Перешеек успехом у странников не пользовался. Местность неприветливая: на треть — скалы, на треть — пустоши, на треть — редкие лысые пролески. Саймек, вместе со своей сильно разросшейся армией, обосновался в скалах, изгрызанных туннелями, напоминающими крысиные ходы — места много, укрытие хорошее, в случае чего легко уйти через пещеры к берегу, а там — по воде. Отличное место для временного расположения небольшой армии. У меня бы быстро задница заныла, но Саймек во всем любил основательность.

Мы доехали до Перешейка меньше чем за неделю, делая редкие остановки в придорожных трактирах, а чаще — просто под открытым небом. Я настаивал на последнем — к постоялым дворам у меня образовалась довольно прочная неприязнь, вызванная застрявшей в памяти красной комнатой. Несколько раз я вскрикивал, проснувшись посреди ночи и видя над собой низкий темный потолок, и это беспокоило Грея, а отвечать на его расспросы мне по‑прежнему не хотелось. Ларс ничего не говорил, но шел мне навстречу, и я знал, что с его стороны это было уступкой: он пользовался малейшей возможностью перекинуться в карты, а такая возможность предоставлялась, как правило, именно на постоялых дворах. Карты были его слабостью — кажется, единственной. Я ее не ободрял, Ларс это знал и соглашался со мной. Поэтому чаще всего я засыпал, обратив лицо к усыпанному звездами небу. Я и забыл, как хорошо быть свободным. Впрочем, не думаю, что я когда‑нибудь это осознавал.

В один из дней, когда хилый пролесок уже исчез из виду, а на горизонте замаячили ощерившиеся низкими пиками скалы, Ларс спешился раньше обычного.

— Ты чего? — удивился я, придержав коня. — Еще можно ехать пару часов.

— Не стоит, — ответил он, — Если мы подъедем слишком близко, нас запросто могут встретить ливнем стрел. Эти ребята сначала стреляют, а потом здороваются. А так им придется самим пошевелиться и навестить нас. Слезайте, парни. Отдохнем перед атакой.

Мы с Греем спешились, надрали хвороста с кустарника, которым поросла пустошь. Ларс завел коней с подветренной стороны большого куста, привязал, потом развел костер так, что его было хорошо видно со скал.

— Приглашаем на огонек? — хмыкнул я.

— Что‑то вроде того, — Ларс присел на корточки лицом к скалам, подбросил веток в сухо потрескивавшее пламя. — Надо, чтобы побольше дыма… А то проторчим тут до утра.

— Думаешь, они придут раньше?

— Конечно, — отозвался за Ларса Грей. — У них теперь гораздо строже с… с посетителями, — он сам усмехнулся этому определению.

— Шпиков боятся?

— И не без оснований. Они ничего толком не делают, но уже собрали достаточно сил, чтобы Шерваль начал воспринимать их всерьез. Думаю, скоро они начнут настоящую войну.

— Грей, что там у вас с Паулиной? — бесцеремонно спросил я.

Грей вспыхнул ярче, чем костер. Ларс злорадно хмыкнул:

— И огня не надо, вон, заметили, уже скачут, — прошипел он, отворачиваясь. Грей посмотрел на него с ненавистью. Потом на меня — почти так же.

— Ничего, — процедил он.

— Я понимаю, что ничего. Меня как раз интересует, почему вышло, что у вас с Паулиной ничего. Из‑за тебя мы потеряли очень важного человека. О чем ты думал, отпуская ее к Саймеку?

— Я не… — он запнулся, непонимающе глядя на меня. — Она просто захотела уйти…

— Ты не должен был ее отпускать, — твердо проговорил я, не сводя с него безжалостного взгляда. — Плевать, что там у вас произошло, но она должна была остаться в наших рядах. То есть в ваших с Ларсом рядах. Думаю, даже наш любимец женщин не станет отрицать, что шпионы такого уровня, как Паулина, находка для любой армии. Вне зависимости от рода ее кампаний. Ларс, попробуй только возрази.

— Я бы с радостью, — неохотно отозвался тот. — Да нечего.

— Я не мог ее переубедить! — отчаянно выпалил Грей, метаясь взглядом от меня к Ларсу в тщетной надежде найти поддержку. Я коротко усмехнулся:

— Валяй, успокаивай себя. Но, по мне, ты просто плохо сработал. Я понял, вы все тогда здорово психанули, просто у каждого это проявлялось по‑разному. Паулина сбежала к Саймеку. Ты ее к этому подтолкнул. Ну что ж, отлично. Можешь собой гордиться.

Он безвольно уронил голову на грудь, потом вскинулся.

— Мои бойцовские качества никак не зависят от бабы, с которой я сплю, — почти выплюнул он, и Ларс ухмыльнулся. Его школа. Что ж, друг, постарался ты на славу. Теперь будем выколачивать эту науку из твоего прилежного ученика.

— Именно, — холодно сказал я. — Вот поэтому ты, после возвращения от Саймека, поедешь обратно в Леммипувер и вернешь нам Паулину.

— Постой‑ка, но ведь… — начал было он со смесью гнева и смущения, но я перебил его:

— Мне плевать, как ты это сделаешь. Вы с Ларсом без нее обходились. Мне она нужна. Вот и верни ее. Мне.

Да, вот это последнее слово было очень удачным, тут же понял я, заметив в полном замешательства взгляде Грея тень глухой, но неистовой радости. Мне, очень хорошо, верни ее мне. Нам. Но не себе. Внешне — не себе. Я вдруг понял, почему они так цеплялись за меня, почему так сникли, меня потеряв. Не знаю как, но я умел отдавать приказы таким образом, что они были счастливы их выполнять. И не знаю, поступал ли я так ради дела, или же ради людей, которым хотел и не имел права помочь более явным способом.

Я поймал насмешливый взгляд Ларса и понял, что он думал о том же. Мы обменялись беглыми понимающими улыбками, потом глаза Ларса обратились к зубастому горизонту и слегка потемнели.

— Быстро они, — равнодушно заметил он, отряхивая сухую землю с колен и поднимаясь на ноги.

Я посмотрел вперед. Вдали, примерно посередине между нами и скалами, виднелось несколько движущихся черных точек, перемешанных с серыми клубами пыли. Точки быстро приближались, превращаясь в небольшой отряд всадников. Мы с Греем тоже встали. Ларс, пристально всмотревшись вдаль, быстро сказал:

— Эван, отойди за куст и повернись спиной. Ну, как будто отлить отошел.

— Зачем?

— Хочу устроить им небольшой сюрприз.

Я выполнил его просьбу, чувствуя легкий азарт. Видимо, Ларс, обладавший истинно орлиным зрением, заметил среди всадников человека, который меня знал. Кого, интересно?..

Я уже отчетливо слышал топот лошадиных копыт, взмывающих тучи гальки, и боковым зрением улавливал надвигающиеся тени. Кони заржали, загребая ногами. Я услышал до боли знакомый голос:

— А, Ларс, Грей, это вы! Раньше, чем собирались, верно? Рич ждал вас только на будущей неделе.

— Обстоятельства изменились, — ответил Ларс.

— Кто это с вами? — в голосе прозвенело подозрение, и я огорчился недоверию, которое питали друг к другу бывшие соратники.

— Наш друг, — невозмутимо проговорил Ларс.

— Чего это он там стоит, а? Пусть выйдет! Эй!

— Вот проклятье, уже отлить человеку спокойно не дадут, — раздраженно сказал я, оборачиваясь. — Привет, Роланд.

С минуту он смотрел на меня, хватая ртом воздух. Я воспользовался этим, чтобы бегло оглядеть его и патруль, который он, судя по всему, возглавлял. Шесть человек, все в отменной броне. Впрочем, по‑прежнему уязвимой для арбалетного болта. Больше ни одного знакомого лица. Солдаты, казалось, были озадачены состоянием своего командира, похоже, близкого к обмороку.

— Ты? — наконец прохрипел Роланд, покачнувшись в седле. Мне показалось, что он хочет спешиться, но нет, он остался в седле. — А мы‑то думали…

— Я уже наслышан о том, что вы думали, — перебил я и повернулся к Ларсу. — Ну как? Въездной досмотр окончен, или будут устанавливать личности? Можем ехать?

— Тебе‑то зачем? — вдруг спросил Роланд. Я постарался не выказать, как задел меня его вопрос.

— Если помнишь, я возглавляю крупный партизанский отряд, — холодно ответил я. — У меня есть дело к командиру другого отряда Сопротивления.

— Это не отряд, — уязвленно рявкнул Роланд. — Это армия! Проклятье, настоящая армия! В отличие от… — он осекся, и я воодушевленно подсказал:

— В отличие от шайки лесных белок, да, Рол? Договаривай, не бойся. По старой дружбе, в конце‑то концов…

Повисла пауза. Грей недовольно хмурился, Ларс насмешливо крутил ус, Роланд прятал глаза, хотя его мелко трясло от злости. Остальные солдаты угрюмо переглядываясь, по всей видимости, слабо понимая смысл происходящего, однако не решались вмешиваться. Похоже, с чинопочитанием в команде Саймека всё было в порядке.

— Ладно, — наконец сказал Роланд, прерывая затянувшуюся тишину. — Поедем в лагерь, там разберемся.

Мы двинулись к коням, но тут один из всадников крикнул:

— Эй, чужакам положено сдавать оружие!

Я круто развернулся. Со дня своего возвращения в мир живых я не расставался с арбалетом и делать этого не собирался. Не каким‑то горным крысам лишать меня права носить оружие. Я и так был слишком долго его лишен.

— Прости, Эван, — хмуро ответил Роланд. — Таковы правила. Возможно, Рич сделал бы для тебя исключение, но его здесь нет.

Я смотрел ему в глаза. Он потупился очень быстро. Всадники заволновались. Грей и Ларс молчали за моей спиной, предоставляя право принимать решение самому.

Я вдруг понял, что, хочу я того или нет, мой мир изменился. Изменился в очередной раз, и мне в очередной раз придется с этим свыкнуться. В конце концов, не впервой.

— Хорошо, Роланд, — наконец проговорил я и почувствовал, как напряжение еще больше сгустилось после этих слов. Медленно сняв с пояса арбалет, я протянул его бывшему другу. Тот принял с трепетом, словно священный дар. Четыре руки сжали приклад арбалета. Я увидел, как вздулись вены на тыльной стороне ладоней Роланда. — Доверяю его тебе. Знаю, ты проследишь, чтобы мне его вернули в целости и сохранности.

— Проклятье, можешь в этом не сомневаться! — пылко заверил Роланд, вскинув голову, и снова встретился со мной взглядом. Я увидел в его глазах замешательство и отчаянную попытку понять собственные чувства и решил, что нет никакого смысла его терзать — сам истерзается.

— Надеюсь, ты не пожалеешь об этом, Рол, — тихо сказал я и, убрав руки с арбалета, повернулся к ожидавшим меня Ларсу и Грею. — Ну, парни, сдавайте ваше железо и по коням. Засиделись тут.

Они молча подчинились, и я впервые со дня моего возвращения почувствовал себя почти как прежде. Это чувство наполнило меня неожиданным мрачным удовлетворением. Я легко вскочил в седло, на несколько мгновений опередив Грея и Ларса, отдавших оружие людям Роланда. Пустил коня рысью и, проезжая мимо солдат, услышал, как один из них спросил другого:

— Как Роланд его назвал?..

— Эван, — громко ответил Ларс, ехавший рядом со мной. — Эван Нортон.

Он пришпорил коня. Я сделал то же самое, Грей присоединился к нам, и на несколько минут мы оставили всадников далеко позади.


ГЛАВА 9


Скрип песка в железной ладони. Сухой водопад льется на темную землю. Закованные в железо пальцы задумчиво перебирают песчинки, тонкой лентой пропускают вниз. Здесь нет запахов. Не так, как в лесу: там каждый дюйм земли пропитан потом тех, кто лежал на ней двести лет назад. Здесь запахов мало… Тонкая струя острого аромата со стороны скал, и всё.

Где‑то там…

Где‑то там.

Огромная ржавая ладонь черпает серый песок. Черпает и высыпает, черпает и высыпает. Здесь все наполнено неуловимыми отпечатками духа того, кто ему нужен: на каждой песчинке, на каждом камешке, на каждой ломкой ветке. А запаха нет. Без запахов трудно.

Но он справится.

Внезапный порыв ветра сдувает с гор застоявшиеся ароматы, тонкие, чуткие, как подрагивающие ноздри росомахи, приготовившейся к прыжку. Скрип железных плечей, медленное растекание застоявшейся крови по бесплотным жилам.

Долгий взгляд на перечеркнутые решеткой забрала горы. Полосатые горы. Зарешеченные горы.

Там.

Скрип песка в железной ладони, скрип ржавого железа о землю. Скрип, похожий на крик. Тоненький, далекий… женский крик.

Неуловимый аромат дыма, тянущийся с низких горных пиков. Там.


Лагерь оказался сравнительно небольшим — пожалуй, около сотни человек. Правда, еще не меньше тысячи могли прятаться в туннелях и пещерах, но я не думал, что Саймек рискнет сосредотачивать все свои силы в одном месте — слишком долго он их собирал, чтобы так опрометчиво подставить под удар. Мы шли по лагерю спокойно, уверенно, ничуть не смущаясь тем, что спереди и позади вышагивали закованные в броню мечники, сильно смахивавшие на конвой. Роланд молчал и только сопел, старательно пряча от меня взгляд. Ларс был, как всегда, насмешливо‑невозмутим, Грей слегка нервничал, но, мне кажется, это было вызвано скорее моим присутствием, чем неприветливостью наших союзников. Я украдкой оглядывался, скользя взглядом по встречным людям в поисках знакомых лиц. Несколько раз я видел глаза, в которые мне уже доводилось смотреть прежде, видел, как они расширялись, и шел дальше, коротко и небрежно кивнув. На самом деле я понимал, что ищу лишь одно лицо, но его здесь не было, и я не знал, в самом ли деле огорчен этим.

Саймек принял нас в дальней пещере, весьма уютно оборудованной под жилое помещение. Стены были обиты шкурами, вход преграждала добротно сколоченная деревянная дверь. Внутри стояли вполне удобная походная кровать, стол и несколько скамей. На них мы и расположились после формальных приветствий. Саймек казался удивленным, но не более того. Видимо, ему уже успели сообщить о моем появлении.

— Рад тебя видеть, Эван, — сказал он, пожимая мне руку. Его ладонь была сухой и вялой, впрочем, под стать ему самому. Рич Саймек производил впечатление апатичного и слабовольного человека. Черты лица у него были размазанные, мягкие, в особенности подбородок, округлый и рыхлый, как у старухи. Рич прятал его под жиденькой рыжей бороденкой, впрочем, не слишком успешно. Телом он тоже не вышел — грузноватый, с вечно красными руками. Даже глаза у него были блеклые, слезящиеся — глаза старой доброй собаки. Непосвященного наблюдателя такая внешность могла ввести в заблуждение, но я‑то знал, что у него не в порядке с головой. Впрочем, вряд ли с ней в порядке хоть у кого‑то из нас, людишек, возомнивших себя достаточно крупными шавками, чтобы покусать за пятки хозяев этой жизни.

Я знал, что он лжет, говоря, что рад мне, и моя ответная улыбка была такой же натянутой и неестественной, как его радость.

— Где пропадал? — как бы невзначай обронил Рич, усевшись за стол и махнув конопатому прислужнику. Саймек был из низов, как и все мы, но старался держаться как рыцарь, чем тоже не вызывал у меня особого уважения.

— Далеко, — уклончиво ответил я, садясь напротив него. Ларс и Грей сели по бокам: трое против одного. Со стороны, должно быть, это выглядело как переговоры враждующих сторон.

— А что думаешь делать теперь? — сладко спросил Саймек. Мальчишка‑слуга перевернул над его кубком кувшин, тугая темная струя ударила в деревянное дно. — Трудно будет найти себе новое применение, верно?

— Да уж постараюсь, — спокойно ответил я.

— Ты хороший солдат, — оценивающе посмотрев на меня, заметил Саймек. Грей тихо фыркнул, потянулся к вину. Я пнул его в бедро под столом, и он отдернул руку, бросив на меня удивленный взгляд, а Ларс одобрительно прикрыл глаза.

— Спасибо, — вежливо ответил я.

— Думаю, таким, как ты, найдется место в наших рядах, — великодушно заверил Саймек. Я подумал, не полагается ли мне прослезиться, потом решил, что это будет слишком явным издевательством.

— Спасибо еще раз, Рич, но вряд ли. Мне уже сделали подобное предложение, и я его принял.

— Кто? — немедленно спросил Саймек, и на миг в его заплывших белых глазках сверкнул хищный огонек, выдававший его истинную натуру. Небось решил, что я договорился с Шервалем. А то и с Гийомом. Ха‑ха.

— Я, — ответил за меня Ларс. — Думаю, теперь мы сможем расширить сферу действий.

— Конечно, — пытливо глядя на меня, кивнул Рич. Похоже, он раздумывал, стоит ли воспринимать слова Ларса буквально, и действительно ли теперь главный он, а мне уготована лишь роль командира арбалетчиков в растущем сопротивленческом отряде. Если так, то, вероятно, он мог воспринять нас как реальную конкуренцию. Сейчас попытается выведать, чем же мы намерены заниматься.

— И чем же вы намерены заниматься? — простодушно спросил Саймек, и я едва не рассмеялся.

— Всё тем же… Я, во всяком случае, займусь всё тем же, если Ларс не против, — добавил я, внезапно поняв простоту и изящество идеи Ларса. Конечно, я теперь — лишь элемент в более сложной составляющей, а значит, не так опасен, как прежде. В то же время благополучно засветился в лагере Саймека, что не может не дать плодов. Отлично.

— Времена меняются, да, Эван? — в голосе Саймека звучало неприкрытое сочувствие. — Тебя так долго не было. Некоторые методы устаревают.

— Но их всё еще можно использовать, если подойти к этому разумно, — возразил Ларс. — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, Рич.

Браво, Ларс! «Я хотел с тобой поговорить». Не «мы» — «я».

— Ты знаешь, — продолжал он, — в последние полтора года мы ограничивались эпизодическими атаками и ближним боем. Теперь, думаю, мы сможем наносить точечные удары на большей территории. Мы не брали форты лишь потому, что их сложно удерживать. Теперь эта проблема решена — ею займется Эван.

Вот так, дружище, отлично, это та кость, которую мы бросим бедняге Эвану, с него за глаза хватит, а нам польза — верно, Ларс?

— Твои люди ведь тоже чем‑то подобным занимаются, правда? Поэтому давай спланируем действия.

Они заговорили о распределении территорий. Саймека главным образом волновало, чтобы группы Ларса действовали подальше от места расположения основной части его войск, потому что в случае облавы такое количество людей и вооружения скрыть было бы невозможно. Ларс же хотел, чтобы люди Саймека поменьше хозяйничали на нашей территории — партизаны легко сливались с толпой мирного населения, а закованные в броню мечники слишком бросались в глаза. Они обсуждали всё это довольно бурно. Грей встревал пару раз, причем по делу, чем несказанно меня порадовал. Я тоже вставил несколько замечаний, но только когда разговор касался будущего захвата фортов — сферы, которой я должен был, в представлении Саймека, ограничиться. Меня удивляло, что он поверил в этот блеф. Правда, сие означало лишь то, что он всегда был невысокого мнения о моих организаторских способностях, если решил, что я так быстро сдам позиции, ограничившись ролью скромного исполнителя. Он мне льстил. Я слишком люблю помыкать людьми, чтобы отказаться от этого так легко.

Но я был заинтересован в поддержании у Саймека сей призрачной уверенности, поэтому молчал в тряпочку, позволяя Ларсу руководить ходом переговоров и краем глаза наблюдая за реакциями Рича. К концу разговора он, похоже, расслабился, перестав воспринимать меня как скрытую угрозу, и сосредоточил внимание на Ларсе, как ему казалось, ущемлявшем его законные права. У меня так и чесался язык сказать, что ни о каких правах, тем более законных, в нашем случае речь идти не может, но я сдержался. Я еще не раз сдерживался. В конце концов они сторговались — хоть и совершенно не так, как это сделал бы я, но на этот раз стоило пожертвовать подобной мелочью. Если повезет, мы получим от этого визита гораздо больше, чем словесное обещание невмешательства в наши дела, причем Саймек узнает об этом, когда будет слишком поздно что‑либо менять.

— Ну что ж, я рад, что мы смогли договориться, — подвел черту Рич, получив все, что хотел. — Впрочем, так ведь было всегда, верно?

Мы закивали. Он пожал нам руки — мне в последнюю очередь. Ларс спросил:

— Рич, мы можем переночевать в лагере?

Он нахмурился, потом, помявшись, неохотно ответил:

— Разумеется. Но всё же не стоит слишком задерживаться. Скажу вам откровенно, не всем моим людям по душе, что я веду с вами переговоры. Они считают, что кто не с нами, тот против нас. Я пытаюсь объяснить, что у нас просто разные методы, а цель одна, но…

— Не продолжай, — поднял ладони Ларс. — Мы всё прекрасно понимаем. Одна ночь.

Да, мы всё прекрасно понимали. В частности то, что Саймек отнюдь не дурак. Может, я и превратился в подчиненного, но сотни его людей этого пока не знают. Их может увлечь моя былая слава, в особенности тех, кто когда‑то был частью команды арбалетчиков, а лишаться бойцов Ричу очень не хотелось. Как раз в этом я мог его понять.

Затем мы, как и полагается предводителям союзных армий после удачных переговоров, надрались в стельку. На самом деле не надрался ни один из нас (за исключением Грея, который, как я ни пинал его под столом, всё же хватил лишнего), но все четверо старательно демонстрировали, до чего пьяны, пытаясь разговорить собутыльников. В итоге, не солоно хлебавши, разошлись с заверениями в дружбе и верности до гробовой доски.

Нам выделили отдельную пещеру — вероятно, чтобы спрятать меня от глаз солдат, так как Ларс сказал, что во время прежних визитов спали все вместе, вповалку, да и я это помнил по двум или трем посещениям лагерей Саймека. Однако пещера не помогла: шестеро патрульных, вероятно, не без участия Роланда, растрезвонили о моем появлении на весь лагерь. Будь сейчас день, они бы собрались в толпу и глазели бы на меня, как на какую‑то диковинку. Но была уже ночь, когда мы вышли из командирской пещеры, поэтому круг зевак ограничился десятком человек, сгрудившихся возле костра, у которого я сидел. Знакомых лиц я среди них не видел — должно быть, мои бывшие соратники терзались муками совести и подходить не смели. Даже Роланд не явился. А незнакомых было много. Они подходили, садились, нерешительно спрашивали, тот ли самый я Эван Нортон. Те, что посмелее, расспрашивали, где я шатался столько времени. А один спросил:

— И что, ты снова наберешь команду?

Все — а к тому времени у костра, помимо меня и Ларса (Грей завалился спать, он и правда, перебрал), собралось уже две дюжины человек — как‑то сразу примолкли. Мне показалось, что этот вопрос вертелся на языке у многих. Я выдержал паузу, потянулся, выпрямив ноги и оперевшись руками о землю, а потом спокойно ответил:

— Ну да. Разумеется. А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — стушевался тот. — Просто…

— Жаль, — заметил я. — Мне нужны ребята, умеющие управляться с арбалетом. Хотелось бы наверстать упущенное.

— А что, ты планируешь сразу приступить к действиям? — спросил другой солдат, сидевший на корточках возле огня. У него были сильные и гибкие пальцы опытного лучника, а по нетерпению в его голосе я понял, что ему (и, вероятно, не только ему) до смерти осточертело это варение в собственном соку среди низких горных пиков. В этом была ключевая ошибка Саймека: надеясь скопить силы, он растрачивал попусту боевой дух своих солдат, что не могло их особо радовать.

— Конечно, — ответил я. — Дел скопилось невпроворот. Думаю, мы приступим к действиям, как только я наберу достаточно людей для простейшей операции.

— Это сколько? — спросил кто‑то. Ларс слабо улыбнулся — мол, что я тебе говорил. Я не спорил. Направление разговора мне определенно нравилось.

— Полтора десятка, думаю, хватит, — небрежно сказал я. Никто не ответил. Человек с пальцами лучника хмыкнул, кивнул, поднялся. Солдаты понемногу стали расходиться. В конце концов мы с Ларсом остались у костра вдвоем.

— Ну вот, — наконец сказал он. Искра, отскочившая от костра, на миг высветила его резкие черты, — Завтра утром тут выстроится очередь. Только успевай записывать.

— Думаешь, они придут?

— Придут. А если не они, так те, кому они сегодня передадут твои слова. Саймеку наверняка донесут, ну да ладно. Уже будет поздно.

— Тогда зачем весь этот спектакль? Если уже завтра утром он узнает, как всё обстоит на самом деле?

— Эван, если бы он понял, что ты собираешься снова возглавить отряд, то выпер бы нас отсюда через минуту после окончания переговоров. Чего доброго, с кляпами во ртах, чтобы не успели ничего болтнуть по дороге. Одна ночь — конечно, маловато, чтобы устроить полноценную пропаганду, но и этого в принципе должно хватить. Нам была нужна эта ночь. Только и всего.

— А может, так и надо, Ларс? — вдруг спросил я, запрокинув голову и рассматривая ночное небо. Густое, синее, с пронзительно‑яркими огромными звездами. Давно я не видел такого неба.

— Как? — не понял Ларс.

— Как ты сказал Саймеку. Ты — генерал партизанской армии, Грей — командир атакующего подразделения, мое дело — оборона. Разве это не правильно? Разве так не будет лучше для всех?

— Было уж лучше! Без тебя! Эти полтора года. А что? Блеск! Полноценная армия. А не какая‑то там… шайка лесных белок, так ты вроде сказал, да?

— Ты чего? — поднял голову я, удивленный злостью, звучавшей в его голосе.

— Я — ничего. В том‑то все и дело. Я — ничто. И Роланд ничто, и Саймек. Ты видел, как блестели глаза этих ребят? За тобой они пойдут. За тобой все идут, Жнец тебя побери. Саймек дурак. Он никогда не сможет скопить достаточно большую армию, чтобы нанести удар по Шервалю. Как только он хоть немного приблизится к нужному количеству, их лагерь станет невозможно скрывать. И это относится к любой сопротивленческой армии. На то мы и партизаны, чтобы прятаться по кустам. Но только ты умеешь делать так, что, прячась по кустам, мы умудряемся еще и бить. Я теряю очень многих. Больше, чем могу себе позволить, учитывая то, как пополняются мои войска. А ты не теряешь почти никого. Вспомни, за четыре года, что мы дрались вместе, погибло не больше десятка. И то лишь потому, что по собственной глупости попались Зеленым. С твоими методами, с тобой — мы неуязвимы. Или, по крайней мере, кажемся такими…

Я слушал, не глядя на него, и пытался понять, зачем вынудил его это сказать. Ведь я же знаю всё, знаю. Но хочу услышать опять, снова и снова. Может, потому, что лишь услышав такие слова от другого человека, я верю в их истинность?

Ларсу я верил.

Я вдруг заметил, что чья‑то мутная фигура уже почти вплотную приблизилась к костру, и вздрогнул. Ларс тоже повернул голову, нахмурился, машинально потянулся к отсутствующему ножу. Человек подошел вплотную, низкое пламя высветило плотно обтянутые кожаными штанами ноги, квадратные носки замшевых сапог. Человек присел, красный отблеск полоснул по напряженному белому лицу, по смоляным волосам. У меня вдруг сжалось горло.

Ларс убрал руку с пояса, пружинисто поднялся, рассеянно бросил: «Привет», потом повернулся ко мне.

— Ладно, пойду‑ка я спать. Завтра, небось, поднимут чуть свет, в шею погонят, — он криво усмехнулся и, развернувшись, пошел к отведенной нам пещере, где уже вовсю храпел Грей.

Я дождался, пока его шаги стихли, потом повернулся к огню, стараясь сдержать внезапно охватившую меня дрожь.

— Ну? — проговорил я, — Как бы здравствуй? Не хочешь ничего сказать? Вроде: «ах, это ты», «где ты был», «а мы решили»? Или что‑нибудь новенькое придумаешь?

Она молчала. Смотрела на меня и молчала, ни звука не обронив, ни вздоха. Странно, все сразу начинали кричать и оживленно двигаться при моем появлении, ну или как минимум сильно и искренне удивляться. Я обнаружил, что успел к этому привыкнуть.

— Так и будем молчать? — спросил я несколько минут спустя. — Ладно, рад был убедиться, что ты в порядке.

Я оперся руками о землю, привстал, готовясь подняться, и вдруг, увидев ее лицо с другого ракурса, понял, что оно мокрое. Полностью мокрое: не только глаза и щеки — губы, нос и даже лоб. Словно она только что умылась.

Я хотел что‑то сказать, потом осекся, нерешительно потянулся к ней. Она рухнула, словно подкошенная, на миг дико меня перепугав, а потом вцепилась в мою куртку обеими руками, уткнувшись лицом мне в грудь. Я почувствовал, как она дрожит — и не просто дрожит, ее буквально колотило, словно в ознобе. Не в силах больше сдерживаться, я неловко схватил ее в охапку, прижал к себе. Она вцепилась в меня еще крепче, по‑прежнему содрогаясь, и я услышал глухие, едва слышные рыдания.

— Не надо, — прошептал я, кладя руку ей на затылок. — Успокойся, хватит. Ну жив я, жив. Всё, успокойся.

Она не успокаивалась долго. Потом, наконец, отняла опухшее лицо от моей насквозь промокшей рубашки и, вскочив, молча потянула меня в темноту.

— Я тебя рисовал, — вдруг сорвалось с моих губ — не помню, когда и почему.

Над нашими головами назойливо звенели комары. Было темно, хоть глаз выколи. Не знаю, куда она меня затащила, но, похоже, на много ярдов вокруг не осталось ни души. А может, и на много миль. Мне так казалось. Одежду я к тому времени уже снял.

— Я тебя рисовал всё время, сначала лицо, потом тебя всю, голую. И это спасло мне жизнь. Понимаешь? Твое голое тело спасло мою жизнь.

Горячие влажные губы зажали мне рот.

К пещере мы пробирались воровато, словно подростки, забавлявшиеся на сеновале без родительского благословения. Лагерь погрузился в сон, костер возле нашей пещеры догорел — красноватые угли блекло тлели во мраке. Огни караульных костров казались светлячками в огромном котловане ночи.

У входа мы опять целовались, очень долго и жадно. Потом я легонько подтолкнул ее в темноту и тихо скользнул в пещеру.

Не успел я ступить внутрь, как стальная рука схватила меня за лодыжку. Я едва не заорал от неожиданности, но подавил крик, услышав невозмутимый голос Ларса:

— Проклятье, я уже начал волноваться. Чем вы там занимались?..

— Угадай с трех раз, — огрызнулся я.

— Гхм… понятно. Глупый вопрос, согласен, извиняюсь.

— Дай пройти… Чего ты вообще разлегся поперек входа?!

— На случай незваных гостей.

— Что?.. Каких гостей?

— Наивная душа. Саймек будет последним дураком, если не пришлет сегодня ночью кого‑нибудь тебя прирезать. Ложись, я покараулю.

— Ларс!..

— Заткнись. Грея разбудишь. Если он не проспится как следует, будет завтра мучиться похмельем, заодно и нас замучит.

Я умолк, сраженный таким аргументом. Ларс, как всегда, просчитывает больше, чем я. Мне было бы трудно без него. Очень трудно.

Я уснул быстро. Мне снилась Флейм, не та, которую я только что обнимал, а ее двойник, явившийся мне в красной комнате в храме Безымянного Демона. Она танцевала, вскидывая руки над головой, и дразняще улыбалась, а я пытался схватить ее и не мог: пальцы проходили сквозь нее, как сквозь тени, несшие меня над своими головами. Джейкоб сидел в стороне и громко, нагло хохотал над моими безуспешными попытками. Я чувствовал отчаяние и злость, но не мог ни поймать ее, ни остановиться. А потом вдруг дверь слетела с петель, и вошла настоящая Флейм. Подошла к двойнику и ударила его по щеке. И ее пальцы не прошли сквозь иллюзорную плоть, а оставили на ней широкий алый след.

Ларс растолкал меня затемно. Грей, разбуженный минутой раньше, уже постанывал в стороне. Вид у Ларса был хмурый. Я подумал, что, вероятно, его опасения подтвердились, хотя я ничего не слышал, но не время было расспрашивать. Мы вышли наружу. Лагерь только просыпался, но у пещеры стояли наши кони. Рядом с ними — Флейм, державшая наше оружие.

И еще, по меньшей мере, двадцать человек. Большинство — уже верхом.

— Так, — переведя дыхание, сказал я. — Давайте, ребята, быстро. И тихо.

К тому времени, когда первые лучи солнца позолотили горизонт, мы были уже на расстоянии трех полетов стрелы от скал.


ГЛАВА 10


Завывания ветра снаружи, но это — снаружи. Внутри спокойно и сухо. Но это — снаружи. А в глубине — вой. В той глубине, которой не увидеть, не потрогать, которой не подставить лицо. Только — душу. Полную той же злости, того же негодования. Но — по иной причине. По обратной причине.

— Жнец бы его побрал! Я так и знал, что эти трое что‑то замышляют! А ты знал? Почему ты мне не сказал?!

— Успокойся, Рич! Я ничего не знал. Они не слишком со мной откровенничают.

— Но ты же был в его отряде! В его гребаном отряде… Ты должен бы быть первым, кого он позовет назад!

— Не позвал. Ты доволен? Он никого не позовет. Ему нет нужды звать. Сами придут.

— Кто придет?! Это… это что… бунт?!

— Я сказал, успокойся, Эван тебе не враг.

— А ты, Роланд? Ты мне кто?

Кривая усмешка, судорога в уголке рта, желание ответить — ложь, необходимость ответить — правду. И невозможность, бессмысленность любого ответа.

— Вместе пойдем на Шерваля, Рич. Вместе.

Бессмысленность ответов. Бессмысленность попыток объяснить. Бессмысленность попыток найти смысл.


В первый день мы двигались быстро, потом сбавили темп. Особо торопиться было некуда — Ларс и Грей использовали время, проведенное в пути, чтобы полнее посвятить меня в курс дел. Многое придется восстанавливать, многое — менять, но я хотел оставить неизменным, лишь приспособиться к новым обстоятельствам.

Почти все ребята, откликнувшиеся на мой призыв, были лучниками или арбалетчиками, но кое‑кто нуждался в обучении по обращению с самострельным оружием, которое я планировал оставить основным. Были среди пошедших за мной и несколько человек из моей старой команды. Они вели себя как побитые собаки, и я махнул на них рукой, отметив про себя, что не стоит поручать им ответственные задания. Никогда не доверял людям, так быстро меняющим свои убеждения на почти противоположные и обратно. Однако они могли весьма пригодиться, чтобы переучивать лучников или объяснять человеку, впервые взявшему в руки стрелковое оружие, как не пристрелить самого себя.

Время летело быстро, а дорога тянулась медленно. Мы шли обратно на восток, мимо Лемминувера (там нас должен был оставить Грей, чьей задачей номер один стало вернуть нам Паулину), а оттуда собирались свернуть к югу и двинуться прямиком в Восточные Леса. Ларс предрекал, что по дороге, которая должна была занять недели три, к нам присоединится еще не меньше дюжины рекрутов. Таким образом, мы рассчитывали вернуться с достаточно большим отрядом, чтобы немедленно возобновить партизанские действия.

Сейчас, оборачиваясь назад, я думаю, что эти дни были одними из счастливейших в моей жизни. Они были наполнены энергией и светом — солнце ни разу не скрылось за тучами и постоянно подсматривало за нами из‑за то густеющих, то редеющих крон. Я много общался с рекрутами, с Ларсом или Греем, а иногда и с Флейм, они вечно находили мне работу для мозгов и тела (я обнаружил, что немного подутратил прежние навыки), и времени думать о Безымянном Демоне, о красной комнате с коричневой лепкой, о женщине по имени Миранда просто не оставалось. Полагаю, я смог бы выкинуть их из головы раз и навсегда, смог бы вернуться в тот, прежний мир, смог бы вернуть себе его. Я всегда отличался короткой памятью на такие вещи. Жалею ли я, что мне не позволили этого сделать? Конечно, жалею. И, вспоминая те дни, я ощущаю это особенно четко. Поэтому я стараюсь пореже их вспоминать. Те яркие, бесшабашные дни, казавшиеся преддверием то ли старой, то ли новой жизни — как бы то ни было, жизни, к которой я стремился, жизни, лучше которой я тогда не знал. Восхитительные дни… Три дня, если быть точным.

Утро четвертого ничем не отличалось от предыдущих. Мы встали с рассветом, ехали большую часть дня, а когда солнце прошло две трети пути к горизонту, разбили небольшой лагерь и занялись тренировками. В них была насущная необходимость: даже люди, состоявшие раньше в моем отряде, позабыли большую часть того, чему я их учил. И всё приходилось запоминать заново: от элементарных прицельных выстрелов до техники спешного отступления по верхушкам деревьев, следовавшего обычно непосредственно за атакой. Я в тот день от тренировки позорно отлынивал, перепоручив наблюдение за ней Ларсу — мне хотелось поговорить с Греем о тактике атаки в ближнем бою, которой он, как оказалось, в последнее время неплохо овладел. Мы сели у костра в стороне от всех и довольно долго и бурно обсуждали этот вопрос.

— Эх, жаль, что Роланда с нами нет! — вырвалось у меня в запале. — Вот уж он бы с такими вещами справился играючи!

— Почему же ты его не позвал? — тихонько спросил Грей.

Я вздрогнул, мгновенно утратив дискуссионный пыл. О Роланде я вспомнил случайно — вообще‑то я старался поменьше думать о нем и других ребятах, которые остались с Саймеком и которых, несмотря ни на что, мне так не хотелось терять.

— Начнем с того, что я никого не звал, — резче, чем требовала ситуация, ответил я. — Все, кто с нами сейчас, пришли сами. Персонально никто не приглашался, если помнишь. С чего бы Роланду такая честь?

— Сам говоришь, он нам нужен, — все так же тихо проговорил Грей. — За Паулиной же ты меня отправляешь?

— Он всё равно не пошел бы, — сказал я и, нашарив рядом с костром сухую веточку, машинально сломал ее и бросил обломки в огонь. — Ты же видел, как он меня встретил. Похоже, у Саймека ему лучше, чем было со мной.

— Да не в том дело. Просто… Он не ожидал увидеть тебя. Не сейчас — вообще никогда. Вбил себе в голову слишком много дури, чтобы отказаться от нее так просто.

— Это его проблемы, — огрызнулся я, чувствуя, что начинаю раздражаться. — Мог бы хоть перекинуться парой слов, чтобы узнать, что я об этом думаю.

— Он бы так и сделал. Если бы ты был один или вдвоем со мной, а при Ларсе…

— При чем тут Ларс? — удивился я и впервые с того момента, как мы заговорили о Роланде, посмотрел Грею в лицо. Он смутился, хотя тоже выглядел удивленным.

— А он тебе ничего не рассказывал? Хм… Впрочем, ничего странного.

Он отвернулся и, обхватив колени руками, уставился на тренирующихся в стороне солдат. Флейм как раз демонстрировала особенности стрельбы в упор. Арбалет у нее был маленький, двоих не возьмет даже с такого расстояния, а перезаряжать его еще сложнее, чем стандартный. Она же, со своей молниеносной реакцией, предпочитала именно такую конструкцию и, похоже, усиленно прививала свои вкусы новичкам. Что ж, хорошо, если так — начав со сложного, они потом легче усвоят азы. Я рассматривал ее узкие плечи, напрягшиеся во время прицела, прищуренные фиалково‑синие глаза, устремленные на мишень, волосы цвета смолы, влажно блестевшие на солнце, и вдруг подумал, что люблю ее.

Это была страшная мысль — во всяком случае, испугала она меня просто до безумия, и я шарахнулся от нее, словно заяц, на которого выскочила из кустов борзая.

— И что… что Ларс… что у них там с Ларсом случилось? — быстро спросил я, лихорадочно пытаясь вынырнуть из опасно сладкого омута этого нового понимания.

Грей посмотрел на меня с удивлением, потом нахмурился:

— Если он тебе ничего не говорил, то и я смолчу, пожалуй.

— Ну нет! — круто развернулся я, радуясь возможности отвлечься, — Начал, так уж договаривай! Что произошло между Роландом и Ларсом?

Грей рассеянно откинул волосы со лба, задержал ладонь на темени.

— Да поссорились они, — неохотно проговорил он. — Сильно. Как только Ларс вернулся из Южных Лесов и узнал, что тебя схватили Зеленые. Мы рассказали ему, как всё было… ну он и взбеленился, ты бы его видел… Никогда не думал, что он может быть таким.

— Взбеленился? Ларс?! — я не верил своим ушам.

— И еще как. Называл всех нас тряпками и слюнтяями. Что, в общем‑то, чистая правда… Говорил, что, будь он в той хижине, ни за что не позволил бы тебе сдаться, даже если бы пришлось держать тебя силой… Что мы должны были драться за последнего… Всё правильно говорил, в общем.

Он умолк.

— Ну? — мучительно поторопил я, пытаясь совладать с изумлением и еще каким‑то странно щемящим чувством, забурлившим во мне и заставившим начисто забыть о Флейм, — а Роланд тут при чем?

— Роланд стал оправдываться… Пытался объяснить… А Ларс набросился на него, мол, твоя это вина, ты всегда метил на место Эвана, потому, небось, и не сделал ничего, чтобы его защитить… Роланд взъелся в своем духе — знаешь его, — ну, они тогда и поцапались… А потом, после неудавшейся попытки вытащить тебя из Арунтона, Ларс снова сказал, что Роланд делает всё это для очистки совести да для того, чтобы лучше в наших глазах выглядеть… В общем, подрались они. А наутро Роланд ушел к Саймеку.

— Подрались? — потрясение прошептал я. Роланд парень горячий, но вид Ларса, метелящего физиономию противника кулаками, казался, по меньшей мере, абсурдным. Я посмотрел на него, стоящего в нескольких шагах от тренирующихся арбалетчиков: сурового, подтянутого. От него веяло холодной уверенностью и стойкой, равнодушной силой. Я не мог даже представить, чтобы он разошелся настолько, чтобы дал кому‑то в морду. Тем более — из‑за меня.

— Ну, Ларс влепил ему пощечину, Роланд по зубам вмазал, и понеслось… Растаскивать пришлось, — Грей замолчал и потупился, спохватившись, что и так наговорил предостаточно. Я пожалел, что на его месте не Юстас — тогда я бы во всех деталях знал, сколько синяков поставили и сколько зубов выбили друг другу эти двое.

— Так Роланд считает себя виноватым во всем, — констатировал я. — Стараниями Ларса.

— Похоже на то, — согласился Грей. — Они с тех пор почти не разговаривали. Если бы он подошел к тебе сейчас, Ларс бы наверняка завелся снова, сказал бы, что Роланд опять напрашивается в теплое местечко…

Я так не думал, но Грею об этом не сказал. Вместо этого я снова посмотрел на Ларса. Он показывал, кажется, совсем зеленому юнцу, как правильно натягивать тетиву. Само спокойствие, само долготерпение — но лишь потому, что ему плевать на тех, с кем он имеет дело. Так я думал раньше. То ли я ошибался, то ли Ларс делал для меня совершенно немыслимое исключение. Я впервые задумался над тем, а что же почувствовал он, посчитав меня погибшим? Теперь я уже не думал, что хоть отдаленно представляю это.

До конца дня настроение у меня было странное. Я то и дело поглядывал на Ларса, лишь раз или два поймав его случайный ответный взгляд. Он вопросительно приподнимал брови, я качал головой, и он возвращался к прежнему занятию. Странно… Я привык считать этого человека своим лучшим другом, но привык также к тому, что эта дружба односторонняя — мне казалось сомнительным, что Ларс в состоянии питать к кому‑либо хоть какие‑то дружеские чувства, не говоря уж о привязанности. Меня не покидало ощущение, что я случайно узнал чей‑то очень личный и очень грязный секрет, до того преступный, что его знание делало меня соучастником. Я ничего не сказал Ларсу о том разговоре с Греем, ничего у него не спросил, хотя мне хотелось. Сейчас я об этом жалею. Хотел бы я знать, что бы он мне ответил. Но тогда это показалось мне правильным. И еще очень, очень долго казалось таким.

Когда вечером измученные тренировкой рекруты стали укладываться вокруг костров, ко мне подсела Флейм. Я машинально обнял ее, по‑прежнему думая о Ларсе и его удивительном поведении.

— Ты хорошо сегодня поработала. Я видел, — проговорил я, когда ее голова коснулась моего плеча.

Флейм фыркнула:

— По сравнению с этой толпой желторотиков я и правда кажусь мастером, — небрежно заявила она.

— Что, совсем плохо?

— Не совсем… Есть очень стоящие ребята, а лучников и вовсе просто переучить. Но как бы то ни было, до приезда, думаю, худо‑бедно стрелять смогут все.

Я кивнул, глядя на Ларса. Он растянулся возле костра рядом с двумя солдатами. В руках у всех троих были карты. Глаза Ларса нездорово поблескивали.

— О! Началось, — вырвалось у меня.

— Да ладно, — усмехнулась Флейм. — Он сегодня тоже неплохо поработал. Мы все неплохо поработали.

Я снова кивнул, в который раз безуспешно пытаясь прочесть то, что пряталось за непроницаемым взглядом Ларса, устремленным в карты. Опомнился я, только почувствовав шаловливое прикосновение маленькой ловкой ладони к той части моего тела, о которой я в последние несколько дней как‑то призабыл.

— Ты что? Не здесь же! — выдохнул я.

— А где? — промурлыкала Флейм мне на ухо, послав по коже поток мурашек.

— Идем туда… подальше…

Мы тихо нырнули в кусты. Июньская ночь благоухала густым ароматом трав, лунный свет бороздил заросли валежника. Флейм, дурачась, повалила меня на землю под оглушительный треск ломающихся веток. Я шикнул, она только засмеялась и прижала меня к земле. Ее волосы щекотали мне лицо, скрывали тусклый лунный диск, и я видел лишь ее странно поблескивающие глаза и влажные губы, обдававшие жаром мою кожу. Я вдруг вспомнил, как она стояла сегодня днем, отставив ногу и прижав арбалет к плечу, как щурилась на мишень, и волна все того же пугающего чувства снова окатила меня, сбила с ног, повлекла за собой в пучину, в которой я не хотел, не был готов утонуть.

— Флейм, — сказал я, удивляясь тому, как хрипло звучит мой голос. — Флейм, после всего… мне казалось… мне и сейчас кажется, что я тебя…

— Ш‑ш, — она легонько приложила теплую сильную ладонь к моему рту. Я почувствовал губами твердые бугорки мозолей и вдруг понял, что, наверное, всё‑таки хочу ей это сказать, — Не надо. Не говори ничего.

— Я…

— Пожалуйста, — она наклонилась, коснулась губами моей щеки, потом шеи, потом… — Пожалуйста…

Мне уже не хотелось говорить. Я просто не мог.

Когда всё закончилось, она обняла меня, обхватив руками и ногами, и мы долго лежали среди поломанного валежника, глядя в небо и не видя его. Я думал о том, что собирался ей сказать, и теперь, успокоив три дня голодавшего зверя, размышлял о том, не слишком ли скоропалительно принятое мною решение. Я боролся с пучиной и, кажется, одолел ее: вода вытолкнула меня на поверхность, и теперь я покачивался на волнах, не зная, то ли нырнуть обратно, то ли грести к берегу.

По правде говоря, плаваю я неважно.

— Мне тебя ужасно не хватало, — сказала Флейм, и я вздрогнул.

Мы почти не разговаривали в эти дни. Не то чтобы я избегал ее — просто говорить как будто было не о чем. Или мы просто пытались себя в этом убедить.

— Ужасно‑ужасно? — медленно переспросил я.

— Ужаснее не бывает.

— Почему?

Она шевельнулась, приподнимаясь, оперлась головой о ладонь, откинула растрепавшиеся волосы за спину.

— С тобой хорошо, — просто сказала она.

— В постели?

— Не только.

— Но в постели тоже.

— Да, в постели тоже.

Она говорила насмешливо, задиристо, нежно, щекоча мой лоб прядью волос. А я злился. С каждой минутой всё сильнее и сильнее, и то, что она не замечает этого, лишь усиливало мою ярость.

— А ведь есть с кем сравнить, да? — спросил я. — За полтора‑то года, небось, много перепробовала.

— Не так чтоб очень…

— Ну, и как мои успехи?

— О, ты в десятке лидеров, — серьезно сообщила она.

— Неужели? Я польщен.

Она сдавленно усмехнулась, скользнула зажатой между пальцами прядкой по моей щеке. Я зло отмахнулся, сел.

— Да прекрати ты это!

Флейм уставилась на меня с недоумением, слегка отодвинулась.

— Ты что?..

— Зачем ты тогда со мной пошла, а? — отрывисто бросил я через плечо. — Если я всего лишь один из многих?

— Эван, я же пошутила…

— А с Саймеком ты спала? Он в какую десятку входит? Я слышал, он просто гигант. Тем и берет.

На миг мне показалось, что сейчас она меня ударит.

— Зачем же ты к нему подалась? — горячо продолжал я, почему‑то торопясь выложить ей всё, что у меня накипело. — Зачем, если не для этого? Только не начинай старую песню: мы подумали, мы решили!.. Ты же знала, как я к нему отношусь — кто‑кто, а ты‑то знала лучше многих! Неужели ты вообразила, что это лучший способ почтить мою память, а, Флейм? Или просто тебе плевать на это было?

Она громко вздохнула, подгребла ноги к груди, неловко поднялась. Под ее ступней затрещали ветки, скудный свет померк, когда фигура Флейм закрыла от меня луну.

— Ну зачем ты так со мной? — в отчаянии проговорила она.

Забыла уже, наверное. И я забыл. Мы оба забыли, что я вел себя так всегда. Что это было в порядке вещей. Я нападаю, она защищается, я беру, опадает. Вот такие у нас отношения. Уже четыре года. Точнее, пять с половиной лет.

— Прости, — тоскливо сказал я, глядя в землю. — Устал я что‑то. Я побуду тут немного… А ты иди. Ладно? Я скоро приду.

— Точно? — тихо спросила она.

— Точно, — рассмеялся я. — Куда я денусь?

— Один раз уже делся.

Смех замер у меня ла губах. Она ведь даже не спросила, где я был. А я ничего не рассказал. Ладно, завтра наверстаем… Много чего надо наверстать.

Ее шаги зашуршали в траве, потом стихли. Я еще какое‑то время сидел на земле среди стрекочущих сверчков, потом встал и двинулся через валежник в сторону от лагеря. Мне в самом деле хотелось побыть одному. Надо было о многом подумать: о Флейм, о Ларсе… О моем новом мире и о новых отношениях, которые мне придется в нем строить, — пусть и с теми же самыми людьми.

Ночь была ясной, насыщенной запахами и звуками лета. Это были не леса, но уже похоже: хруст сучков и запах листвы, шум редких веток над головой, звонкая тишина полнолуния. Я пробрел сквозь кустарник и вышел к небольшому полю. Тракт вился далеко впереди: мы проедем там только завтра. Поле сухое, белесое в ровном лунном свете, будто выжженное — только кое‑где заросли клевера. Простор обычно давит на меня, но сейчас я вдруг ощутил странную, горькую свободу. Как будто понял, что умею летать, и одновременно осознал, что лететь мне некуда.

Не знаю, сколько я простоял там, у пустынной земли под пустынным небом. Из задумчивости меня вырвал крик. Близкий: кричали в лагере. Крик повторился, к нему присоединились еще и еще: сначала недоуменные, потом полные ужаса. Я сорвался с места, ломаиулся вслепую через валежник, ориентируясь по голосам. Зеленые? Или мстительный Саймек? Жнец бы его побрал! Я схватился за пояс на бегу, выругался. Конечно, только полный кретин потащит арбалет в кусты, где собирается порезвиться с женщиной. К сожалению, полным кретином я не был. Во всяком случае, не в тот вечер.

Я вылетел на поляну, где мы разбили лагерь, и застыл, не в силах двинуться с места. Горел лишь один костер, а вокруг него метались люди, и в первый миг это показалось мне безумной ритуальной пляской вокруг жертвенного огня. С тем лишь различием, что у людей, исполняющих такие танцы, как правило, не вспороты животы.

Он снова был здесь. Высокий человек в броне, тот, кого слуги Безымянного Демона называли Ржавым Рыцарем. Он шел меж моих (на этот раз моих!) людей, спокойно и методично вспарывая им животы, постепенно пробираясь к краю поляны, у которой стоял я. Я увидел Грея, шарахнувшегося от короткого широкого клинка в последний миг, но смотревшего совершенно в другую сторону, и отстранение подумал, что парень может похвастаться редкостным везением. Ларс стоял чуть в стороне, сжимая перед собой нож (в точности как Фальгер когда‑то) и напряженно осматривался по сторонам. Флейм я не видел. Меня охватило воздушное, головокружительное чувство повторения уже виденного, и в этот миг Ржавый Рыцарь заметил меня. Его лицо по‑прежнему скрывало опущенное забрало, но я это почувствовал. Так, наверное, кролик чувствует присутствие удава. Он двинулся ко мне — сначала медленно, переваливаясь с боку на бок, потом быстрее и быстрее, держа меч в опущенной руке.

— Ларс! — завопил я, перекрывая стоны умирающих рекрутов. — Ларс, стреляй в него!!

Ларс вздрогнул, обернулся, и я увидел капли пота на его лбу, сверкнувшие в лунном свете.

— Стреляй!!! — закричал я снова, и в его остановившемся взгляде мелькнуло удивление. Я понял, вернее — вспомнил.

Они же его не видят.

Я рванулся вперед, Ржавый Рыцарь немедленно переместился, расстояние между нами резко сократилось. Я понял, что не успею.

— Брось мне арбалет! Быстрее!

Ларс качнулся, потом отцепил от пояса свой арбалет, швырнул мне. В его взгляде сквозило изумление. Я поймал арбалет на лету, споткнулся, едва не упав, взрыхлил носками сапог сухую землю. Слава богам, заряжен! У меня хватило времени лишь на то, чтобы развернуться и вскинуть арбалет на плечо. Рыцарь был уже почти рядом, не глядя полоснул мечом по животу оказавшегося между нами парнишки. Я машинально отметил, что это тот самый, которого Ларс днем учил натягивать тетиву, и нажал на спуск.

Стрела со скрежетом впилась в латы, бывшие так близко от меня, что я уже мог различить контуры пятен ржавчины на кирасе, вышла с другой стороны и умчалась в ночь. Рыцарь покачнулся, замер. Я отскочил назад, столкнулся с кем‑то, чуть не упал, схватил с земли колчан с болтами, лихорадочно перезарядил арбалет, хотя внутри кричало: «Все, все, успокойся, ты же убил его, все!» Но кролик во мне все еще дрожал, чувствуя за спиной удава. Все еще ждал его. С ужасом. Но покорно.

Ржавый Рыцарь выронил меч, опустился на одно колено. Черная дыра в его груди была окружена темным пятном, но я не знал, кровь это или ржавчина. Почему‑то ответ не казался мне очевидным.

Я выстрелил снова, на этот раз в забрало. Рыцаря откинуло назад, я опять перезарядил арбалет, чувствуя, как трясутся руки. Рыцарь упал, потом приподнялся, упираясь в землю, загребая песок закованными в железо пальцами.

И стал вставать.

Я отступил на шаг, на два, услышал, как меня зовут по имени — мне показалось, что это Грей, но уверен я не был. Ржавый Рыцарь поднялся, постоял несколько мгновений, потом подобрал оброненный меч и шатко двинулся ко мне. Я беспомощно пятился, понимая, что безоружен перед ним. Рыцарь шел на меня, спокойно, уверенно (как удав подползает к кролику, смиренно ожидающему своей участи), шел мимо мертвых, умирающих и невредимых солдат, шел, не видя их, не замечая их. Кто‑то шагнул ему навстречу, я хотел закричать, но не успел — меч Рыцаря пропорол его живот, словно лист пергамента.

Он убивал всех, кто стоял между нами. Только их. Всех их.

Я круто развернулся и помчался в другой конец лагеря, туда, где мы привязали коней. Взлетел на ближайшего, ударил пятками по бокам. Конь взвился на дыбы, заржал, загребая передними ногами. Я сорвался с места, на лету обернулся через плечо и спустил еще один болт в забрало Ржавого Рыцаря, уже тянувшего ко мне руку в железной перчатке. Ладонью вверх, вдруг понял я. Словно просит. Не убегай. Пожалуйста. Ведь в этом нет никакого смысла.

Не знаю, почему мне так показалось — у меня не было времени обдумать мелькнувшую мысль. В следующий миг я мчался под высоким небом с луной без звезд, пригнувшись к холке коня и моля богов, чтобы я не ошибся, чтобы Рыцарь погнался за мной и оставил в покое остальных…

Я убегал. Не ради себя. Ради них. Я так думал.

Я должен был так думать, чтобы не сойти с ума.


ГЛАВА 11


Звуки арфы вьются струйкой тонкого тумана смешиваются с чадящим ароматом свечи, задыхаются от затаенного, глухого ужаса. Уже не песня — тонкий, отчаянный писк мыши в лапах кота. Скрип гусиного пера о пергамент — скрип кошачьих когтей о дощатый пол.

— Это очень интересно. Говоришь, как полтора года назад?

— Не могу ручаться, милорд, но похоже на то. Поляна в крови и кишках, оружие чистое. Трупов нет, наверное, выжившие закопали.

— Выжившие? Но ведь в прошлый раз не выжил никто?

— Так точно, милорд.

— Ты думаешь, это как‑то связано с Нортоном?

Звуки арфы в звенящем воздухе, скрип когтей о доски пола. Милорд не в духе — в духе ли милорд? Вот о чем эта песня, вот о чем все песни. В духе или нет наш повелитель — это музыка. Если нет — ему скоро наскучит слушать, как она играет. Он захочет услышать, как она поет. Как громко она может петь. А она петь не хочет — не так, нет, только не эту песню… В духе ли наш милорд?

— Полагаешь, он вернулся?

— Не могу знать.

— Так узнай! Мервиль ничего не сообщал?

— Пока нет. Но я не думаю, что Нортон связался бы с ним…

— Выясни. Выясни всё, что сможешь. Завтра предоставишь отчет.

— Слушаюсь, милорд.

Торопливые шаги — прочь из зала, где играют музыку смерти. Пальцы на миг замирают, сведенные судорогой. Короткий взгляд, блеклая улыбка, слабый кивок, кончик пера ныряет в красные чернила. В духе ли наш господин?.. Кажется, в духе. Еще одна ночь выторгована у песни боли.

Кот разжимает когти, выпускает мышь, скрипит по пергаменту:

«Дражайшая леди Аттена, отчего же Вы так жестоки ко мне…»


Не знаю, как долго я мчался под безумно мотающимся из стороны в сторону небом. Мне всё время мерещилась погоня, хотя я знал, что ее не было — понятия не имею откуда. Возможно, просто кролик почувствовал, что оставил удава позади, и вздохнул с облегчением.

Я остановился, только когда конь подо мной начал хрипеть и исходить пеной. Я с удивлением обнаружил, что почти загнал его. Насколько же быстро я мчался?.. Ладно, какая разница. Главное — я ушел.

На этот раз.

Остановившись, я спешился, отошел в глубь высокого кустарника и, наскоро стреножив коня, завалился на землю. Я только теперь почувствовал, что и сам устал как собака. Конь всхрапывал, низко опустив голову и роняя пену мне на ноги. Я отодвинулся в сторону, лег на спину, уставившись невидящим взглядом в темное небо. Я не знал, погнался ли Ржавый Рыцарь за мной. Если да, то почему я не слышал погони? Если нет… если нет, то ни Грея, ни Ларса, ни флейм я больше никогда не увижу. Я думал, что усну мгновенно, но еще довольно долго проворочался, терзаемый этими мыслями. В ту ночь я спал мало: даже не спал, а дремал, часа два до рассвета, не больше. Проснулся с первыми лучами, нервно вскинувшись от хруста над головой, но это всего лишь конь обдирал бедную поросль зелени на сухих ветках куста. Я сел, чувствуя страшную боль в спине и пояснице, потом поднялся. Близость Ржавого Рыцаря не ощущалась, но что‑то гнало меня прочь, не давая засидеться на месте.

Я ехал большую часть дня, совершенно не зная куда и зачем. Одно я решил твердо: возвращаться к своим нельзя. Я теперь вообще опасный спутник. Конечно, не стоит делать окончательных выводов по двум случаям, но… Я понимал, что лучше для окружающих, если я эти выводы всё же сделаю. А они были просты до смешного: теперь всякий, кто оказывается рядом со мной, подвергается смертельной опасности. Я не знал, когда Ржавый Рыцарь найдет меня в следующий раз, но не сомневался, что это произойдет. И если в этот момент рядом со мной окажутся люди, на помощь которых в иных обстоятельствах я мог бы рассчитывать, то они обречены. Потому что довольно трудно сражаться с врагом, которого не видишь. А они его не видели. Его видел только я. Впрочем, мне это тоже мало помогало.

Вскоре после полудня я выехал к постоялому двору и сделал небольшую передышку. В самом деле, небольшую — лишь для того, чтобы поесть и сменить коня. Я ощущал себя мышью на обеденном столе — то и дело оглядывался по сторонам, зная, что никто не предупредит меня, если здесь появится Ржавый Рыцарь. Наскоро перекусив, я поехал дальше, стараясь не думать о том, куда направляюсь. Можно ли назвать то, что я чувствовал, опустошенностью? Громко сказано. Пожалуй, это была обычная паника.

Ларс нагнал меня только утром следующего дня, и то лишь потому, что я, вымотанный двадцатичасовой тряской в седле, спал как убитый. Наткнись на меня в это время Ржавый Рыцарь, я стал бы для него легкой добычей. Но вместо него на меня наткнулся Ларс. Он разбудил меня, встряхнув за плечо, за что едва не поплатился жизнью: во сне я держал руку на заряженном арбалете и при первом же прикосновении вскочил как ошпаренный, прицелившись в старого друга с самыми недвусмысленными намерениями.

— Полегче! — быстро сказал Ларс, и я ошалело уставился на него, еще болтаясь в сумасшедшем обрывочном сне, из которого он меня только что выдернул. Мне снился Ржавый Рыцарь, волокущий по полю мертвую лошадь. Почему‑то этот сон страшно меня напугал.

— Ты что… что ты тут делаешь? — невпопад спросил я.

Ларс только фыркнул, хотя глаза у него были серьезные.

— Нельзя тебя одного оставлять, — мрачно сказал он, садясь на корточки. Мы сидели посреди маленькой голой поляны, окруженной зарослями ежевики, и солнце нещадно жгло наши непокрытые головы. Я вдруг понял, что всё еще целюсь в Ларса, и, с нервным смешком опустив арбалет, заметил:

— По‑моему, меня сейчас просто необходимо оставить одного.

— Тебе надо что‑то обдумать? — нетерпеливо бросил Ларс. — Я могу прогуляться полчасика. Только не удирай опять. Быстро же ты это делаешь! За тобой потом и не угонишься…

— Ларс, ты же видел… — начал я и осекся. Сон отступил полностью, я вдруг осознал, что Ларс здесь, но пока не мог понять, рад ли этому.

— Видел, — угрюмо подтвердил он. — Знать бы только что.

— Многие… погибли, да?

— Почти все. Жнец дери… — он ошарашено взъерошил волосы, и я только теперь заметил, что его обычно столь тщательно уложенная шевелюра напоминает разоренное птичье гнездо. — Да, почти все на самом деле. Остались я да Грей, и Флейм, и еще трое парней… Один из них тяжело ранен.

— А остальные? — тихо спросил я.

Он отвел взгляд, процедил сквозь зубы:

— Похоронили… как могли.

Я закрыл глаза, открыл, снова закрыл. Так‑то, ребята. Воображаю, как будет ликовать Саймек… Скажет: вот она, расплата. И, вероятно, окажется прав. Зря вы со мной пошли…

— Где Грей и Флейм?

— Я отправил их дальше. А что было делать? Сказал Грею, чтобы пока заменил меня… То есть тебя.

— Пока?

— Должна же быть какая‑то управа на… на это, — неуверенно сказал Ларс, и я не удержался от желчного смешка.

— Ну да. Должна. Знать бы только какая! Мне раньше не приходилось сталкиваться с противником, которого тремя болтами продырявишь, а он отряхнется и дальше идет.

Ларс моргнул, и я понял, что сказанное мною для него новость, причем неприятная. Я вдруг вспомнил, что он понимает в происходящем еще меньше меня.

— Эван, что это было, Жнец подери? — наконец спросил он.

Я вздохнул.

— То, что ты предрекал. Эти психи не оставили меня в покое.

— Психи? — медленно переспросил Ларс, и меня на миг обожгло горькой мыслью, что, вероятно, по его мнению, единственный здесь псих — это я.

— Что, по‑твоему, там произошло, а? — раздраженно спросил я.

Ларс задрал лицо к ослепительно‑голубому небу, медленно покачал головой.

— Я тебе просто скажу, что я видел, ладно? Я видел, как у людей животы раскрывались сами собой и кишки из них лились, как вода из ведра. Я видел, как ты трижды выстрелил в пустоту, видел, как болт пролетал пару ярдов и вдруг тормозил прямо в воздухе, словно наткнулся на железо. Я видел, как здоровая лошадь подохла и свалилась на ровном месте, и глаза у нее были такие, словно она умерла от ужаса. Вот что я видел. И, не поверишь, мне теперь безумно интересно, а что видел ты?

Я слушал молча, переваривая его последние слова. Так вот почему Рыцарь не погнался за мной. Он не может ездить верхом. Животные чувствуют его — и умирают от страха. Я вдруг вспомнил сон, прерванный появлениям Ларса, и вздрогнул. Проклятье, за мной идет нечто, при одном прикосновении которого животные мрут от ужаса, и это нечто твердо намерено до меня добраться. Пусть и пешком. Вряд ли это его остановит. Хоть и дает мне небольшое преимущество.

— Я видел Ржавого Рыцаря, — наконец деревянно проговорил я, непроизвольно стискивая приклад арбалета. — Человек… что‑то, похожее на человека в ржавых латах. Здоровый, побольше Роланда. Весь в броне, с опущенным забралом, с коротким широким мечом. Очень спокойный, неторопливый. Парень что надо. Не болтает, а делает. И убить его, похоже, нельзя. Во всяком случае, из арбалета.

Я умолк, Ларс выжидательно смотрел на меня, и в его глазах на миг снова скользнуло что‑то, к чему я совершенно не был готов.

— Какого хрена, Ларс! — не выдержав, крикнул я. — Ты же видел, что он вытворяет!

Он быстро отвел взгляд.

— Просто… Это так… непривычно, а?

— Да уж, — зло бросил я, поднимаясь с земли. Конь, привязанный тут же, вопросительно покосился на меня, запрядал ушами. — Что теперь?

— Теперь, — спокойно ответил Ларс, тоже вставая, — будем искать ту женщину, о которой ты говорил. Проводника, так?

Я уставился на него с изумлением. Эта мысль как‑то не приходила мне в голову. Вообще в последние сутки мысли были нечастыми гостями в моем мозгу.

— Зачем? Ты же говорил…

— Сам видишь, настроены они серьезно. Но ведь ты не нужен им без нее, верно? Если ты не можешь избавиться от этого Рыцаря, значит, надо избавиться от тех, кто его послал. А для этого проще всего сделать так, чтобы они перестали в тебе нуждаться. Надо найти эту женщину первыми. И убить ее.

Его здравый смысл меня потряс. Хаотичные мысли, носившиеся в моей одуревшей голове, в устах Ларса выстраивались стройным логичным рядом. Я так изумился ЭТОМУ, что не сразу понял смысл сказанного.

— Постой… Убить ее?!

— А что еще ты можешь предложить? Если она умрет, они не смогут провести одтуал. Ведь не смогут? Или труп им тоже сойдет?

— Не знаю, — слабо проговорил я. — Думаю, нет. Если бы было так, меня бы давно прикончили.

— Ну вот видишь. Значит, надо ее найти и…

— Погоди! — запротестовал я, мигом воскресив в памяти женщину с белыми волосами, висящую на кресте со стекающей по животу кровью. — Зачем сразу… так? Может, мы сможем придумать что‑нибудь получше… с ней… вместе?..

— Арбалетчик! — выплюнул Ларс почти с отвращением. — Не привык ручки кровью марать, верно? Пристрелишь ее издалека, с тебя не убудет!

Я снова сел на землю, чувствуя — теперь уже — страшную пустоту. И усталость. Мне‑то казалось, что все начало налаживаться. Что все еще может наладиться. Что я справлюсь… Что угроза оказаться на кресте с развороченной грудиной просто очередная опасность, одна из многих, наполнявших мою жизнь в последние несколько лет, что я смогу уживаться с ней так же, как уживаюсь с остальными… Почему‑то я отказывался верить, что мой новый враг стоит всех остальных, вместе взятых. А то и больше.

— А как же… наши? — из последних сил выдавил я.

— Пока побудут сами, — звонко прозвучало из ежевики, и мы с Ларсом одновременно обернулись, синхронно хватаясь за арбалеты. Вероятно, это выглядело смешно, но Флейм не улыбнулась. Я мог ее понять. Мне самому было не до смеха.

— Какого хрена ты здесь? — рассвирепел Ларс.

— Тот же вопрос могу задать тебе, — парировала она, выбираясь из кустарника. Я заметил, что ее руки покрыты коркой запекшейся крови.

— Я велел тебе отправиться с Греем в лагерь!

— Он велел, — прищурившись, протянула Флейм, подходя ближе. — Вы его только послушайте. Никак не привыкнешь, что Эван вернулся, всё командовать тянет?

Ларс запнулся, всё еще хмурясь. Я на миг ощутил легкое удивление: кажется, Флейм попала в его больное место. Странно, раньше я не замечал в Ларсе склонности к командирским замашкам. То ли дело Роланд…

— Грей справится, — спокойно продолжила Флейм, повернувшись ко мне. Ее глаза были болезненно сужены, зрачки, казалось, подрагивали от напряжения. — Я перевязала раненых, проводила их до ближайшего трактира. Грей скажет всем, что ты жив. Это поднимет боевой дух. На первое время хватит.

— А потом?

— А потом мы вернемся, — сказала Флейм и посмотрела на Ларса. — Когда найдем и убьем какую‑то женщину, из‑за которой за тобой охотится некто невидимый, вспарывающий животы кому ни попадя. Кстати, я была бы признательна, если бы вы, парни, рассказали мне об этом поподробнее.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как проседает под моими ногами почва, только‑только начавшая казаться устойчивой, как катится гравий из‑под подошв, превращая ровную поверхность в отвесную пропасть.

Флейм выжидательно смотрела на меня. Хмурый взгляд Ларса вторил ей. Мы стояли под распахнутым синим небом, среди яркого, прекрасного летнего дня, под пением птиц, под рыжим солнцем, далеко‑далеко от залитой кровью поляны. Надеюсь, далеко и от того, кто пролил эту кровь.

Я вдруг понял, что всё это происходит со мной. На самом деле. Что я не открою глаза, не проснусь, не оторву взгляд от листка пергамента… на котором я всё это нарисовал.

Странно. Откуда у меня взялась эта мысль?

…— Что тот мальчишка рассказывал тебе о ней? — настойчиво спросил Ларс. — Вспомни!

Я вздохнул. Разговор явно затянулся. Мы и так весь день проговорили об этом, но Ларс продолжал вытряхивать из меня всё новые и новые подробности, вспоминать о которых хотелось не всегда. Наступила ночь, небо скрылось за набежавшими тучами, и единственным источником света было низкое пламя костра. Я сидел с одной его стороны, Ларс и Флейм с другой. Уставшие за день кони мирно посапывали чуть поодаль. На импровизированный вертел, наскоро сделанный из арбалетного болта, была нанизана нетронутая куропатка, которую днем подстрелила Флейм. Как оказалось, зря. После моего детального (настолько детального, что порой взгляд Флейм делался ненавидящим, а взгляд Ларса — одобрительным) отчета о пребывании в храме Безымянного Демона никому кусок не лез в горло.

— Мало, — наконец проговорил я. — Слишком мало. Она родом из Далланта… дворянка… На шесть лет младше меня. Больше он ничего не говорил.

— А ты не расспрашивал, — покачала головой Флейм.

— Мне не до того было! Я только и думал, как выбраться оттуда. А мальчишка терпеть не мог расспросов.

— Ясно, — подытожил Ларс, вытягивая ноги к огню. — Ясно, что ни хрена не ясно. Даллант, конечно, округ небольшой… Но дворянских родов там не меньше десятка. И это только династии. Как, говоришь, звали ту женщину?..

— Миранда, — ответил я, скептически глядя на него. Осведомленность Ларса о содержании Книги Лордов, включавшей перечень всех дворянских фамилий королевства, всегда вызывала у меня легкое недовольство. Хотя порой это бывало полезно, я всё же считал, что в мире существует более важная информация, на изучение которой можно потратить время.

— Это уже кое‑что. Имя довольно редкое… Смахивает на родовое… Может, женщина‑Проводник из той же фамилии? К тому же нам нужны только двадцатилетние девушки…

— Двадцатилетние? — недоуменно нахмурился я. — Она же на шесть лет младше меня… — я осекся, поймав их совершенно одинаковые взгляды. Ах, ну да. Все забываю, что прошло полтора года. И мне теперь двадцать шесть. Надо запомнить.

— Если бы это была простолюдинка, было бы еще труднее, — попыталась утешить меня Флейм, но я только отмахнулся.

— Нет, Флейм права, — вступился Ларс, вдруг оживившись. — Родословную дворянок гораздо проще отследить. А мы знаем наверняка, что по материнской линии у нее дворяне не дальше чем на два поколения. Ведь ее бабка родилась в храме… Уже что‑то. Во всяком случае, можно оттолкнуться от этого.

— Ты что, собираешься приставать с расспросами о родословной ко всем даллантским девицам двадцати лет? — поинтересовался я.

— Это уж на месте решим, — сказал Ларс, и я тут же вставил:

— Кстати, о месте. Вы в курсе, Даллант сейчас чей?

— Королевский, — ответил Ларс. — Как и был. Северный Предел тоже.

— Значит, идти придется все время по королевской земле, — кивнул я. — Блеск.

— Может, это и к лучшему, — возразила Флейм. — Гийому до нас особого дела нет. Говорят, он даже огорчился, когда ты исчез. Мы ведь больше вреда причиняли Шервалю, чем ему. В последнее время.

— Да ну? — нахмурился я. — Точно?

Мне не нравилась мысль, что наша деятельность выглядит предвзятой. Я с удовольствием бил аристократов как таковых, но участвовать в гражданской войне на стороне одного из противников не имел ни малейшего желания. Потому что это означало бы, что я им служу. А я уж и так достаточно прислужничал в своей жизни.

— Ну, с распростертыми объятиями тебя там тоже не ждут, — быстро заверил Ларс, словно прочтя мои мысли. — Точнее, ждут… Очень ждут. Не так нетерпеливо, как Шерваль, но всё же.

— Да, Шерваль, — вставила Флейм. — О Шервале‑то ты помнишь? Ему наверняка донесут, что ты вернулся. Жди еще и от него весточку…

— Спасибо, родные, — проворчал я, укладываясь возле огня. — Я уж и забыл, как, в сущности, прекрасна жизнь.

Флейм неловко усмехнулась, Ларс спокойно пожал плечами — мол, придется напомнить. Больше в тот вечер мы ничего не обсуждали. Просто решили, молча и дружно — едем в Даллант.

Что еще нам оставалось?

Ночью мне приснилось, что я лежу у костра, а Флейм сидит рядом и как‑то странно на меня смотрит. Я спросил ее, что случилось, но она не ответила, только положила ладонь мне на лоб и тихо сказала:

— А я и не знала, что ты бог.

Потом встала и ушла, прежде чем я успел удержать ее.


ГЛАВА 12


Скрип колес, грохот раздвигаемых воротных створок, бодрый цокот копыт по цветной гальке. Аханье, вздохи, перешептывания — благоговение, смешанное со страхом. Фырканье, ворчание, молчаливый прямой взгляд — неприязнь, смешанная с отвращением. Щелчок отворяемой дверцы кареты, шелест шелковых юбок.

Луч солнца бьет наотмашь — подло, исподтишка. И сияние, сияние, сияние.

Стройная ножка в бархатной туфельке ступает на усыпанный маргаритками песок. Улыбка, взгляд в глаза и сквозь глаза. Теплая рука, холодная рука.

— Я счастлив наконец приветствовать вас, миледи, в своей — простите, в нашей — скромной обители.

— Ваше счастье вряд ли сравнится с моим, милорд. Я так долго ждала этого часа.

Брызги острых, как иглы, лучиков от искрящихся улыбкой губ.

— Как вы доехали?

— О, чудесно. Дорога была на редкость приятной. Ее омрачало лишь мое нетерпение, вызванное жаждой встречи с вами, мой господин.

Неловкий смешок — попытка осмелиться поверить в счастье. Рука в руке (холодное в теплом), медленные — нога в ногу — шаги по новой, общей жизни. Аханье, вздохи, восторги, ненависть.

— Разрешите представить вам, сударыня: мои чада, Куэйд и Дарла. Дети мои, поприветствуйте вашу возлюбленную мать.

Не возлюбленную, не мать. Никогда, никогда, никогда — ядовитое солнце сочится из карминовых губ. Восторг, ненависть, обожание, презрение, страх.

— Они похожи на вас, мой господин. Я уже люблю их.

Ноги в бархатных туфельках топчут мертвые маргаритки.


Флейм громко выругалась, когда проезжающая мимо повозка, смачно вмявшись колесами в затянувшую тракт лужу, окатила ее ноги волной жидкой грязи. Кучер лишь ухмыльнулся, стегнул лошадей хлыстом, как бы невзначай пройдясь Флейм по спине, а заодно и по крупу ее лошадки. Флейм взвыла от злости и схватилась за пояс, на котором не было оружия. Я кинул на нее быстрый предупреждающий взгляд:

— Потише.

— Ты что, не видел?! Как он смел! Вот ублюдок!

— Ничего, — сказал Ларс, придерживая коня и оглядываясь — видимо, в поисках подходящего дерева, и мысль об этом вызвала у меня невольную ухмылку — Не плачь, родная, он за это заплатит.

— И правда! — оживился я. — На возу вроде стояли сундуки.

— А я о чем, по‑твоему? — бросил Ларс через плечо, спешиваясь. Он сошел с размытого деревенского тракта и двинулся к крепкому высокому клену. — Эх, если кидаться защищать честь каждой бабы, на долго ли нас хватит?

— Подонок, — коротко констатировала Флейм. — Все вы одинаковые.

— Конечно, — откликнулся я, глядя на Ларса, проворно взбирающегося на дерево. — Ну, как там?

Он в минуту оказался наверху, густая зеленая листва еще какое‑то время колыхалась, выдавая присутствие человека, потом успокоилась.

— Ага, отлично, — крикнул Ларс сверху. — Сейчас…

В воздухе сухо засвистели болты: один, потом другой. Я на миг покрылся приятным ознобом, словно вернувшись ненадолго в свой прежний мир, мир душисто пахнущей листвы, пронзительного синего неба, терпкой земли, шершавой коры, затекших от долгого сидения мышц, сухих щелчков тетивы, ноющей сладости в кончиках пальцев…

— Готово, — Ларс спрыгнул вниз, бесцеремонно выдернув меня из облагороженных романтикой воспоминаний, за что я был ему почти признателен. — Флейм, ты отомщена.

— Спасибо, мой милый рыцарь, — огрызнулась та, но уже не так зло.

— Далеко он не уехал. Но всё равно давайте‑ка, ребята, быстро.

Повторять не понадобилось. Мы вернулись на тракт и двинулись вперед. Перевернутый обоз лежал посреди дороги двумястами шагами дальше — видимо, кони заметались и успели понести, прежде чем Ларс разбил сцепку скрепляющей на упряжке.

— Эван! — нетерпеливо окликнула Флейм. — Что ты там возишься? Иди посмотри, это же просто блеск!

Я повернулся к ней. Ларс и Флейм, вспомнив былые времена, принялись с удовольствием разграблять поверженный обоз. Кучер валялся неподалеку лицом вниз, прикрыв голову руками, и это выглядело особенно нелепо, учитывая то, что стрела торчала у него между лопатками. Завязшая в грязи повозка кренилась набок, вот‑вот грозя завалиться и погрести под собой останки грубияна, осмелившегося оскорбить нашу Флейм. Сундуки попадали, некоторые открылись, их содержимое высыпалось, покрыв грязную землю аляповатыми цветными пятнами. Ларс как в воду глядел: похоже, обоз возвращался с ярмарки, где запасся кучей полезного в быту барахла, в том числе одеждой. Ларс вытащил на сухое место два или три сундука, и Флейм рылась в них с одержимостью лавочницы, которой муж выдал месячное содержание.

— Смотри! Ты только посмотри! — восторженно крикнула она, вытаскивая на свет божий ворох тряпья.

Отчасти я мог ее понять. Но мог понять и Ларса, стоявшего в стороне и издалека критично рассматривавшего эту кучу барахла. Конечно, за две недели шатания по имперским землям мы порядком поистаскались и сейчас напоминали троих оборванцев. Во всяком случае, Ларс и Флейм сильно смахивали на бродяг, и у меня не было оснований надеяться, что сам я выгляжу лучше. Мы ехали по заброшенным дорогам, избегая селений (к неудовольствию Ларса, заявившего вчера с видом мученика, что он уже две недели не брал в руки карты). Оружие тщательно прятали на случай встречи с королевскими солдатами (и дважды могли убедиться в собственной предусмотрительности). Бродяг в последние годы стало много — особенно в землях, то и дело переходивших от Гийома к Шервалю и обратно, — и на них почти не обращали внимания. Спали мы под открытым небом, ели то, что удавалось подстрелить по дороге. Но два дня назад мы наконец ступили в пределы округа Даллант, и Ларс резонно предложил посмотреть на себя в зеркало. Нам предстояло втираться в доверие местному дворянству, а для такой цели лучше иметь более респектабельный вид, чем тот, в котором мы разгуливали.

— Вот, это как раз для тебя! — заявила Флейм, бросая мне кучу тряпья. Я поймал, уставился на светлосерые тряпки, которые сжимал в руках.

— Не мни! — посуровела Флейм и снова склонилась над сундуком. — Тут я где‑то рубашки видела…

— Поскорее нельзя? — поторопил Ларс, недовольно хмурясь. Пока я размышлял о смысле жизни, он уже откопал в сундуке очень приличный дорожный костюм из коричневого велюра и даже успел в него облачиться.

— Расслабься, — раздраженно бросила Флейм через плечо. — Сам же видишь, какая тут глухомань. Мы до этой повозки здесь кого‑нибудь видели? Часа четыре назад?

— Да уж, места жутковатые, — согласился я. — Только самые опасные тут, вероятно, мы.

— Ты не разговаривай, меряй, — приказала Флейм. — Если не подойдет, тут еще кое‑что…

Я подчинился, удивленный ее энтузиазмом. Флейм всегда восхищала меня равнодушием к цветным тряпкам, не в пример той же Паулине. Впрочем, мне и самому не была приятна мысль сменить одежду, которую я не менял уже полмесяца.

В конце концов мы облачились в ворованное имущество и, скептически оглядев друг друга, признали, что выглядим неплохо. Флейм, после долгих мук, выбрала себе темно‑красное дорожное платье и даже — о ужас! — шляпку, едва не доведя нас с Ларсом до конвульсий расспросами о том, под каким углом этот шедевр даллантских болванщиков лучше на ней сидит. Я смотрел на нее, то и дело вспоминая Паулину, и это сравнение не доставляло мне удовольствия. И вдруг понял, что, кажется, впервые вижу Флейм вне общества, в котором привык ее видеть. Там, среди солдат, она оставалась солдатом. Но я ведь никогда не обращал внимания, как она смотрела на убранство замков, которые мы порой захватывали, или на платья аристократок, над которыми мы потешались. Она тоже потешалась… но я не видел ее глаз в такие минуты. Мысль о том, какими они были на самом деле, вдруг показалась простой и очевидной — разве самому мне заглядывали в глаза в те мгновения, когда я целился в шлем рыцаря, принимающего присягу? А если бы кто и заглянул, вряд ли его мнение обо мне улучшилось бы от увиденного. Как не улучшилось мое мнение о Флейм, когда она наконец позволила своей женской натуре выглянуть из‑за плотного частокола правил, которые мы сами устанавливали. Мы договорились, что ненавидим дворян, что не хотим быть как они — мы умолчали, почему, — отчасти зная это и так слишком хорошо, отчасти оттого, что у каждого имелись свои причины. Но насколько искренни мы были? Не вначале — потом, позже, когда нас стало много, когда мы превратились в команду, в общину — со своими правилами и предрассудками? Да, Паулине было позволено то, в чем мы отказывали себе, — но разве мы не презирали ее за это? Разве ее не презирала Флейм? Там, в том мире, закончившемся для меня, — да. «А здесь она на свободе», — внезапно с изумлением осознал я. Здесь все мы на свободе. Кроме, разве что, Ларса, на картежные порывы которого у меня по‑прежнему была одна реакция.

— Сойдет, — вынес приговор Ларс, когда Флейм угомонилась. — Теперь надо найти ручей и выстирать наше старое барахло. Мало ли, вдруг понадобится.

Мы ушли, оставив после себя труп, перевернутый обоз и разграбленную поклажу. Я мельком обернулся через плечо, в который раз думая с чувством смутного удовлетворения о дочках барона N., в нетерпении ожидавших возвращения с ярмарки своего старого доброго управляющего, и о страшном разочаровании, которое их ждет. Такие мысли всегда поднимали мне настроение. Не знаю почему.

Мы ехали еще около часа, потом свернули в лес — Флейм сказала, что слышит воду, а у нее всегда было чутье на подобные вещи. Действительно, скоро мы очутились возле мелкого ручья. Правда, его берега сплошь поросли камышом, так что расположиться там на ночь не было никакой возможности. Мы продвинулись на сотню шагов в глубь леса, нашли место для стоянки. Ларс отправился добывать ужин, я занялся костром, Флейм сгребла в охапку нашу старую одежду и, подобрав свои красные юбки, пошла к ручью приводить ее в божеский вид. Я подумал, что жизненно необходимо выйти на люди не позднее чем завтра — с нашим образом жизни великолепия дорожных одежд хватит ненадолго. Я засучил рукава батистовой сорочки, предназначавшейся барону N., и пошел за хворостом.

Справился я первым, успев развести огонь и заскучать, прежде чем вернулся Ларс, злой и ободранный, с тощим зайцем в судорожно стиснутой руке.

— Жнец бы его побрал! — выпалил Ларс, швыряя добычу рядом с огнем, и я мысленно зааплодировал зайцу, которому удалось то, что согласно рассказу Грея сумел лишь Роланд — вывести Ларса из себя. — Знал бы я, что он такой хилый! Мотался по всему лесу!

— Остынь, — проговорил я, наслаждаясь тем, что могу сказать сие покровительственное слово этому образцу невозмутимости. — Завтра в деревню пойдем, слышишь? В карты перекинешься. С кем‑нибудь.

— Давай я тебя научу! — в который раз агрессивно предложил Ларс, и в который раз я умоляюще поднял ладони:

— Помилуй, а кто разделается с этим чудовищным каплуном? Молчу, молчу…

— А где Флейм? — мрачно спросил он.

Я нахмурился, только теперь осознав, что не слышу плеска воды в ручье, доносившегося до меня последние полчаса.

Я хотел ответить, что не знаю, и уже открыл рот, дабы произнести эту глупую фразу, когда со стороны ручья послышался женский визг. Мы вскочили одновременно и бросились к камышу, хотя я знал, что визжала не Флейм: это Паулина и ей подобные визжат по поводу и без, а женщины вроде Флейм кричат — как мужчины, во всю силу легких. Впрочем, после ее недавних превращений у разграбленного обоза я уже не был в этом уверен так, как раньше.

Уже через десяток шагов я услышал ее голос — громкий, рассерженный, — и у меня отлегло от сердца. Я замедлил шаг, и тут Ларс выругался сквозь зубы. Через миг я понял причину его недовольства: Флейм была не одна. Ее раздраженный голос перекрывал, но не заглушал тонкие женские всхлипы.

— Добрая девушка, широкая душа, — пробормотал я со злостью, и Ларс кивнул. Попутчики нам были совершенно ни к чему, но шестое чувство подсказывало мне, что обойтись без этого счастья нам не удастся.

Флейм вышла из камышовых зарослей, неся стянутый узел мокрой одежды и безбожно волоча подол дорожного платья баронессы N. по земле. Лицо у нее было сердитое. За ней, спотыкаясь, всхлипывая и прижимая ладони к раскрасневшимся щекам, брела молоденькая девчонка. Первое, что бросилось мне в глаза, — то, как она была одета. Желтая юбка, синий корсет, красные ленточки в темных волосах. Я не считаю себя эстетом, но от такой смелости даже меня слегка передернуло. Флейм с ее бархатной шляпкой в сравнении с этой особой казалась верхом элегантности.

— Не реви! — внезапно круто развернувшись, яростно выпалила Флейм. — Вот дура! Ну перестань ты, кому сказано?

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался я. Девчонка застыла, уставилась на нас широко распахнутыми глазами и медленно отняла руки от щек.

— О! — благоговейно прошептала она. — Какое счастье… Какое счастье, что я… вы… — она вздохнула и разрыдалась. Флейм беззвучно застонала, Ларс скривился. И только я вовремя оценил обстановку, даже не предполагая, насколько важно то, как мы поведем себя с этой расфуфыренной дурехой.

— Сударыня, что с вами? — услужливо спросил я, бережно беря ее под локоть. — Вы заблудились? Вы продрогли? Устали? Не сочтите за дерзость пригласить вас к огню…

Ларс и Флейм с минуту смотрели на меня как на сумасшедшего, потом наконец поняли. Мы слишком долго упивались свободой кочевой жизни. Кончено это славное время. Одежда, которая была на нас, обязывала к галантности. Тем более что нелепый наряд плаксивой девицы был из бархата, а красные ленты в волосах — из шелка.

Запредельный, повезло же какому‑то местному дворянчику иметь столь экстравагантную дочь.

Девица соизволила обогреться, утереть слезки и съесть большую часть тощего зайца, заслужив устойчивую неприязнь Ларса. Она назвалась Дарлой Аннервиль, дочерью маркиза Аннервиля, но больше ничего сообщить не смогла; при попытке ответить на вопрос, как она оказалась одна в лесу, дочка маркиза начинала безудержно рыдать. Из ее бессвязных речей мы поняли лишь то, что она заблудилась, долго шла по лесу, пока наконец не вышла к ручью, на другом берегу которого Флейм стирала наши пожитки. Воодушевленная видом живого человека, девица Аннервиль ринулась через ручей, не подумав о температуре воды в нем, чем и объяснялся визг, поднявший нас с Ларсом с насиженных мест у костра.

Когда час спустя накормленная, согретая и утешенная девица прикорнула в сторонке, мы собрались на военный совет, главным вопросом которого было: что нам делать с этим дивным созданием?

— Значит, так, — тихо сказал Ларс, поглядывая на посапывающую в стороне дочку маркиза. — Это именно тот случай, который бывает раз в жизни. Завтра мы заявимся в замок ее отца‑маркиза как спасители и благодетели.

— Спасители? — фыркнула Флейм. — До тракта триста шагов! Это же как постараться надо было, чтобы так заблудиться!

— Не важно. Главное, нам будут так признательны за возвращение чада, что не станут особо расспрашивать, кто мы такие и какого хрена здесь шляемся.

— Кстати, — вставил я, — на всякий случай, кто мы такие и какого хрена здесь шляемся?

— Это просто. Вы — Эван и Флейм… ну, скажем, Соммерсен, брат и сестра, я — ваш кузен сэр Ларс, граф… ле Доннел. А Эван может быть виконтом. Чтобы нас не путали, когда будут обращаться по титулам. Странствуем, выполняя семейный обет.

— Эй, а почему это сестра, а не леди Соммерсен? — тихо возмутилась Флейм, опасливо оборачиваясь на мирно дремавшую девицу.

— Потому что жена должна сидеть дома и нянчить детей. А сестра может податься за сумасбродным братцем хоть к самому Жнецу, если уж дожила до двадцати пяти лет в девках.

— Наглец, — прошипела Флейм. Ларс очаровательно улыбнулся.

— Не нервничай так, моя радость. Вы с Эваном даже чем‑то похожи.

— Чем?!

— Ну… — он чуть отстранился и окинул нас критичным взглядом. — У вас обоих темные волосы.

— У тебя тоже темные волосы!

— У вас носы одинаковые.

Мы с Флейм, не сговариваясь, уставились друг на друга, проверяя правдивость этого утверждения. Флейм фыркнула, я в общем‑то был с ней согласен.

— А кроме того, — не сдавался Ларс, — странствующие родственники вызывают меньше подозрений во всяческих нелицеприятных связях между собой, чем семейная пара и их друг. Мы же должны сохранить хоть тень внешней порядочности. Я подчеркиваю — внешней.

— Эван, вызови его на дуэль, — взмолилась Флейм. — Ты ведь теперь виконт! Защити честь своей сестры.

— Ларс, ты думаешь, это сработает? — игнорируя ее дурачества, спросил я, пристально глядя на него.

Ларс пожал плечами.

— Тебе же приходилось иметь дело с аристократами. И мне приходилось. Они страшно подозрительны, когда у человека безупречная репутация. Но если мы окружим ореолом таинственности цель нашего вояжа, то, принимая во внимание заступничество этой девчонки, сравнительно радушный прием в замке ее отца нам обеспечен. Это уже больше, чем то, на что мы рассчитывали.

Я согласился, Флейм продолжала сердиться. Похоже, ей очень хотелось побыть немного леди Нортон. И я впервые подумал, а что она сказала бы, предложи я ей такую перспективу. Но я ведь никогда этого не сделаю. Во всяком случае, не в ближайшие десять лет — а я не знаю женщин, способных ждать так долго.

Мы легли спать, договорившись хранить таинственное молчание обо всем, что касалось нашего прошлого, списывая эту скрытность на все тот же обет, говорить о котором якобы тоже было запрещено. Ларс сказал, что Даллант — один из немногих округов, где еще чтят Троих, и всяческие обеты там воспринимают трепетно, так что должны отнестись к нам с пониманием.

Я лег рядом с дочкой маркиза, впрочем, на приличном расстоянии. Ночью она придвинулась и, не просыпаясь, заползла ко мне на грудь. Я с трудом удержался от соблазна отпихнуть ее, но, вспомнив раскрасневшееся заплаканное личико, удержался. Хотя это было трудно: я не мог отделаться от странного, почти гадливого ощущения, будто у меня на груди спит змея.


ГЛАВА 13


Легкие звуки арфы в прозрачном золотистом воздухе. Как тогда, когда она… Те пальцы когда‑то дрожали, роняя на струны страх — до сих пор дрожат, если их обладательница еще жива… А эти — сильны, уверенны, грациозны, в них сила, в них знание об этой силе. Слушает: затаив дыхание, закрыв глаза, не думая, не дыша — всё в ней. Она — всё, и в ней — всё. Есть ли смысл ходить под небом, на которое смотрят ее глаза?

— Это… удивительно…

— Спасибо, дорогой. Я рада, что тебе нравится моя музыка.

— Мне нравишься ТЫ.

— Да ну! Как я могу нравиться? У меня слишком большие ноги.

— Глупышка. Несносная кокетка! Иди ко мне…

— Милорд… Как можно, милорд! Оставьте меня! Среди бела дня?!

— Я тебя люблю, Йевелин.

Гортанный смех плетью бьет по лицу, по глазам, по сердцу. Тонкие руки на широких плечах, такие бледные, такие слабые, без украшений — им не нужны украшения. Они и так прекраснее всех алмазов этого мира.

Легкий смех, тонкий смех — как шелковый платок, подброшенный в сладкий летний воздух.

Рука в стальной перчатке поднимает нож, и платок рассекается надвое лезвием чужого взгляда.


Копыта коней ритмично чавкали в вязкой грязи. Тракт был до того узким, что трое всадников едва могли на нем уместиться, поэтому Ларс то и дело отставал, впрочем, не сильно по этому поводу переживая. Я подозревал, что самые хищные ухмылки появлялись на его лице именно в те минуты, когда он оказывался позади меня. Мне и так было немного не по себе от того, как тесно маркизская дочка прижималась к моей спине, обхватив меня руками за пояс — ее еще и упрашивать пришлось, мерзавку этакую, всё жеманилась и заливалась румянцем. Я чуть было не предложил ей в сердцах ехать самостоятельно, на свой страх и риск, надеясь полюбоваться, как она свалится в лужу, но вынужденная галантность снова взяла верх. Я старался всё время напоминать себе, что теперь являюсь виконтом. Да и девчонка была всё же хороша: круглолицая, с восхитительной белоснежной кожей, на которой то и дело вспыхивал трогательный румянец. Раз или два я соизволил улыбнуться ей — видимо, именно поэтому Флейм упорно не отставала от нас, даже когда дорога совсем сужалась.

— Мой отец примет вас подобающим образом! — горячо заверила девица Аннервиль (впрочем, тут же предложившая называть ее просто Дарлой). — Если вам нужна помощь или кров, только скажите!

— Да, от крова не откажемся, — вставил Ларс. — Пора сделать небольшой перерыв в наших странствиях…

— Всё что угодно! О, как хорошо, что боги послали вас! — это страстное заявление было подкреплено сжатием моей талии, и без того запотевшей в тесном плену девичьих рук. То ли она правда боялась свалиться, то ли неровно ко мне дышала. Сидя к ней спиной, я не мог утверждать наверняка, но недобро прищуренные глаза Флейм склоняли к последнему.

— Это был наш долг, — нудно сказал я, чтобы разрядить обстановку. — А как вы попали в лес, сударыня? Почему были там одна? Разве батюшка отпустил вас?

Менторские нотки в моем голосе ее, похоже, не задели. Дарла горько вздохнула и, к моему ужасу и вящей ярости Флейм, сиротливо опустила темноволосую головку в алых лентах ко мне на плечо.

— Не спрашивайте меня, милорды, — прошептала она, и от глухого отчаяния, звучащего в этом шепоте, мне почти расхотелось язвить. — Я… я сама не могу поверить в это.

Стоит ли говорить, что утроенными усилиями мы ее всё‑таки уломали. Дарла снова вздохнула, на сей раз без всякой картинности и, видимо, оценив, что дорога до замка ее отца довольно дальняя, решилась исповедаться.

— В лес меня привел брат, — просто сказала она. — Он собирался убить меня, но я кинулась ему в ноги, я умоляла его сжалиться, и он смягчился. Оставил меня там, видимо, решив, что волки завершат дело за него.

— Проклятье! — вырвалось у меня совсем не по‑виконтски. — Хорош же ваш брат, сударыня! Чем вы ему так досадили?

— Не ему… Он всего лишь выполнял приказ.

— Чей? — спросил Ларс.

— Леди Йевелин, — ответила Дарла, и ее голос сорвался. — Моей мачехи.

Мы помолчали. Я думал о том, что девчонке в самом деле не повезло: ни с мачехой, ни с братом, и проникся к ней по этому случаю чем‑то похожим на жалость. Это чувство удивило меня. Обычно я испытываю его исключительно по отношению к лошадям. Ларс, я уверен, думал о том, что вполне понимает леди Йевелин, чем бы она ни руководствовалась при принятии столь человеколюбивого решения. О чем думала Флейм, я мог только догадываться (никогда не знаешь, что на уме у женщин!), пока она не проговорила:

— Хм… что‑то это мне напоминает…

Мы все посмотрели на нее с удивлением, но она лишь наморщила лоб.

— Кажется, была такая легенда… О злой мачехе и бедной падчерице, которую в лесу спасли гномы…

— Спасибо, сестрица, — холодно ответил я. Она вспыхнула, неловко усмехнулась, видимо, поняв, что ударила меня в больное место: низкорослым я не был, но высокой статью всё же не отличался, что непростительно для полководца.

— Она жена вашего отца? — спросил Ларс, спасая нас от дурацкой необходимости обмениваться смущенными улыбками. Дарла кивнула — я ощутил, как ее щека скользнула вверх‑вниз по моему плечу.

— Наша с Куэйдом мать умерла при родах, — простодушно объяснила она. — Отец двадцать лет хранил ей верность. Он очень ее любил. Но потом появилась она… — нотки ярости снова скользнули в ее голосе, придав ему неожиданную твердость. Я подумал, что при определенных обстоятельствах малышка, пожалуй, сможет проявить характер. — Вернее, появилась еще раньше — она дочь наших соседей, Инсбенов. Куэйд говорит, что отец обратил на нее внимание, еще когда она была девочкой, но ее обручили с лордом Картером… Она очень быстро свела его в могилу, вышла замуж за графа из Келленевера, и с тех пор о ней ничего не слышали. Говорят, она пять мужей угробила! И вот настал черед моего несчастного отца…

Я изо всех сил вслушивался, пытаясь уловить фальшь в ее голосе, но тщетно. Не знаю, почему я был так подозрителен. Дарла выглядела в этой истории жертвой, и хотя ее мнение о мачехе наверняка страдало предубеждением, я не мог не признать, что такое поведение по отношению к падчерице должно иметь очень веские основания, дабы быть оправданным.

— Что вы ей сделали? — вслед за своими мыслями спросил я.

— Вероятно, я просто более красива, — с горечью ответила Дарла, и в ее тоне не было и тени кокетства. То ли она действительно так считала, то ли искренне верила, что так считает ее мачеха.

— А при чем тут ваш брат? — спросил Ларс, и я мысленно хлопнул себя ладонью по лбу.

— И верно! Как он‑то мог так поступить с вами?

— Или он тоже вас ненавидит? — едко добавила Флейм, вызвав у меня всплеск легкой неприязни. В самом деле, пока что эта миленькая глупышка не сделала ничего, чтобы заслужить такое отношение.

— Нет, Куэйд всегда был добр ко мне… Он защищал меня, заботился… Но она и его свела с ума. Она всех сводит с ума! — Дарла вскинула голову, сжала мою талию, вынудив обернуться к ней через плечо. — Посудите сами, что это за женщина, если ей хватает наглости очаровывать сына собственного мужа!

— Вас послушать, так это просто редкая прелестница, — хмыкнул Ларс. — Жду не дождусь встречи с ней.

— Вам смешно, сударь! — воскликнула Дарла. — Поглядела бы я на вас в такой ситуации.

— Сударыня, я бы не оказался в такой ситуации.

— Верно! Вы мужчина, вы можете постоять за себя! А что делать мне… что делать нам, да, дорогая миледи Флейм? Вы‑то можете меня понять?

Я с интересом смотрел, как Флейм краснеет и отворачивается, бормоча какие‑то банальности, и на миг ощутил что‑то похожее на злорадство.

— Конечно, мы понимаем и разделяем ваши чувства, — заверил я, и Дарла тут же повернулась ко мне. — Поведение ваших родственников непозволительно. Мы разоблачим их злодеяния, как только достигнем замка вашего достойного родителя.

Флейм метнула на меня быстрый взгляд, я послал ей ответный («Где ты набрался таких манер?! — Сама знаешь».), но тут Дарла отчаянно замотала головой.

— Нет‑нет! Не надо, ради всего святого! Она убьет меня… Она прикажет Куэйду зарезать меня прямо в замке, если я опозорю ее перед отцом! Да и он не переживет этого… Он так настрадался в жизни… Сначала моя мать, потом бедняжка Миранда… И хотя мне невыносима мысль, что эта змея…

— Миранда?! — я, вероятно, повернулся резче, чем следовало, потому что Дарла, вскрикнув, разжала руки и, покачнувшись, стала валиться с коня. Я в последний миг подхватил ее, почувствовал под руками мягкое женское тепло и встретился взглядом с испуганно распахнутыми карими глазами. «А всё‑таки в ней что‑то есть», — виновато подумал я. Флейм и Ларс придержали лошадей, глядя на эту пасторальную сцену с плохо скрываемым отвращением.

— Простите, — пробормотал я, — я такой неуклюжий…

— Вы… вы самый сильный и галантный из всех, кого я знала, — пролепетала она, и я бросил на Флейм взгляд, полный почти неподдельного ужаса. Взгляд Ларса, к моему несказанному удивлению, вдруг стал одобрительным.

Я неловко уселся, снова водворив дочку маркиза за спину, и ее тонкие руки с прежней силой обхватили меня за пояс. Мы двинулись дальше. Какое‑то время я ехал молча, дожидаясь, пока не перестанут гореть уши под уничтожающим взглядом Флейм, потом вдруг вспомнил о причине, приведшей к этой идиотской ситуации:

— Вы говорили о некой Миранде…

— Это племянница отца, дочь его младшего брата, — пояснила Дарла, доверчиво вжимаясь в мою спину. — Она исчезла пять лет назад. Ее мать, как и моя, погибла при родах, а отец очень скоро умер от горя.

— Бедная, как же вам досталось, — вырвалось у меня почти искренне.

— О, я не сильно переживала, — невозмутимо отозвалась Дарла, восхитив меня подобной непосредственностью. — Миранда была уродливой занудиной, на ней даже никто не хотел жениться. Мы никогда не дружили. Но отец любил ее, как и своего брата, и очень страдал, — ненаигранная печаль, сквозившая в ее последних словах, создавала изумительный контраст с недавней наивной бессердечностью, и меня снова очаровала такая естественность. Впрочем, думал я об этом недолго. Сейчас у меня были более насущные проблемы. Обменявшись взглядами с Ларсом, я понял, что он думал о том же. Имя и срок сходились. Это еще ничего не значит, но…

Меня вдруг словно кипятком ошпарило. Сколько лет этой девочке? Девятнадцать? Двадцать? Около того…

Я внезапно понял, что, возможно, за моей спиной сидит женщина‑Проводник, женщина, родившаяся для того, чтобы у нее вырвали сердце. Женщина, которую мне, может быть, придется убить.

— Смотрите, вон там! Как быстро мы добрались! — воскликнула Дарла, вытянув вперед тонкую белую руку. Я с трудом поднял голову и посмотрел туда, куда она указывала.

Тракт расширился, уплотнился, выводя из леса на равнину, усеянную пастбищами и деревнями, над которыми вдалеке, на покатом круглом холме, высилась белая громада замка.

Судя по всему, маркиз Аннервиль не относился к тем мелкопоместным нищим дворянчикам, у которых за душой нет ничего, кроме титула, кои составляют, увы, восемь десятых нашей блестящей аристократии. Увы — потому что хоть они и кичливы не менее своих богатых друзей, взять с них, по сути, нечего. А унижать тех, кто и так ежедневно унижается, вылизывая задницы более удачливым собратьям по сословию, как‑то мелко.

Маркиз Аннервиль был не таков. Мы имели дело с настоящим феодалом, богатым, знатным и очень влиятельным. Ларс позже сказал мне, что эта фамилия одна из древнейших в королевстве. Им принадлежала чуть ли не половина Далланта и часть земель в соседней Парезе, а это не меньше сотни деревень, тысячи акров лесов, полей, озер. Малышка Дарла была богатой наследницей. Если, конечно, стараниями своей любящей матушки она доживет до того дня, когда ей придется вступить во владение отцовской вотчиной. Я склонялся к мысли, что именно желание без помех завладеть завидным наследством послужило причиной столь живой неприязни новоявленной маркизы к своей падчерице, а вовсе не банальная зависть к восхитительному цвету лица девчонки. Хотя… Повторюсь: сам Жнец не разберет этих женщин.

Мы проехали через две деревни, жители которой высыпали на улицу и восторженно приветствовали свою маленькую хозяйку. Та расточала улыбки и воздушные поцелуи, а во второй деревне даже снизошла до того, что вытянула из волос ленту и бросила в толпу. Алая шелковая змейка, лениво извиваясь, опустилась в придорожную пыль, но была тут же подхвачена розовощеким юношей, похоже, только‑только начавшим бриться. Я заметил, что у него покраснели даже уши, и подумал, что эта малышка наверняка разбила не меньше сердец, чем ее мачеха.

— Странно, — вполголоса проговорила Флейм, когда мы проезжали мимо поля, на котором трудились крестьяне.

— Что? — обернулся я.

— Они кажутся счастливыми.

Я взглянул на крестьян и понял, что она права. Золотистое солнце заливало поле, ласкало высокие тучные колосья, стебли бурьяна, согнутые спины и прикрытые платками головы. Издалека неслась песня, исполняемая сильным радостным альтом. Люди работали споро, а когда один из крестьян, мимо которого мы проезжали, разогнулся, чтобы утереть пот со лба, я увидел на его губах улыбку.

— Что же тут странного? — искренне удивилась Дарла. — Им хорошо здесь. Налоги очень умеренные. И платят крестьяне, как им удобно: в урожайные годы — зерном, в другие — скотом или овощами. Отец хорошо обращается с ними. Почему бы им быть несчастными?

Мы с Ларсом переглянулись. Можно было бы немало рассказать этой дурочке о буднях простого крестьянина, а лучше — дать ей в руки серп и отправить в поле. Но мы смолчали: и не только потому, что нам, высокородным господам, полагалось умиляться созерцанием радостного труда простолюдинов. Еще и потому, что, говоря начистоту, ни мне, ни Флейм, ни Ларсу до них не было никакого дела. Двести лет назад горстка безумцев возомнила, что крестьяне заслуживают лучшей участи. Крестьяне сильно удивились, и затея переворота благополучно провалилась. Где сейчас кости тех энтузиастов? Никто из нас не мнил себя предводителем бунтарского движения. Да, мы нападали на аристократов, мы унижали их, грабили, порой убивали, но всё это совершалось лишь для нашего извращенного удовольствия. До сих пор помню изумление, в которое повергло всех нас (меня в том числе) робкое предложение Линнетт поделиться награбленным дворянским добром с крепостными разоренного лорда. Какого хрена? Всё равно завтра придет другой лорд и всё отнимет. Так было и будет, какой смысл вносить сумятицу в раз и навсегда устоявшийся порядок?

Да, я не хотел бы оказаться на месте крестьянина, с младых лет и до гробовой доски гнущего спину на хозяйском поле. Но это не означало, что я тут же ринусь помогать всем угнетенным и обездоленным. Такой ерундой занимаются благородные рыцари, а не ублюдки вроде меня.

— О, а вот и замок! Мне кажется, я тут год не была! — благоговейно прощебетала Дарла, выводя меня из раздраженной задумчивости.

Мы чуть придержали коней у массивных дубовых ворот. Дозорные, похоже, узнали Дарлу, и к тому времени, когда мы подъехали ко рву, подвесной мост с грохотом обрушился на берег, взметнув тучу удушливой теплой пыли.

Мы въехали в широкий внутренний двор, усыпанный цветной галькой и мелким песком, словно триумфаторы после решающей битвы. Дарла была права: нас встретили бурей восторгов. Первой выбежала тучная бородавчатая женщина лет сорока, чья фантастических размеров грудь выдавала в ней кормилицу. К ней присоединилась целая толпа. Дарлу обнимали, целовали и обливали слезами радости люди разного пола, возраста и наружности, от кухарок до старика управляющего. Мы скромно стояли в сторонке, не спешиваясь. Флейм насмешливо скалилась, я сохранял нарочитую серьезность, и только Ларс, по обыкновению, оставался невозмутим.

Наконец вспомнили и о нас. Я на миг испугался, что сейчас вся эта зареванная от счастья толпа ринется к нам, но обошлось — всего лишь предложили спешиться и подождать милорда, который, без сомнения, немедленно примет героев, вернувших в родные стены уже оплаканное дитя. Маркиз Аннервиль проявил еще большее радушие — он самолично выбежал нам навстречу, игнорируя меч, безбожно колотящий его по ногам, стоило ему сделать слишком широкий шаг. Это был высокий поджарый мужчина лет пятидесяти, стройный, с превосходной выправкой, впрочем, не военной. Его густые каштановые волосы, заметно тронутые сединой, были уложены естественно и умело, борода и усы удивляли не свойственной рыцарям опрятностью, черты лица были резки и правильны, взгляд ясен и приветлив, а рукопожатие — крепкое и твердое. Я сразу проникся к нему невольной симпатией и одернул себя за это. Мне ли не знать, как обаятельны порой бывают господа аристократы. Они впитывают это с молоком матери (вернее, как это принято у них, с молоком кормилицы) и подчас используют весьма эффективно.

— Как мне вас благодарить?! — воскликнул он, прижимая дочь к груди, когда с формальностями было покончено. — Мы уж и не знали, где ее искать!

— В самом деле? — картинно удивился я и хотел добавить: «Вам нужно было спросить у своего сына», но, поймав умоляющий взгляд Дарлы, умолк. Она права. Не сейчас.

— Мы сделали то, что на нашем месте сделал бы любой благородный человек, — вежливо проговорил Ларс, отвешивая легкий поклон.

— Как бы то ни было, на ближайшие дни вы — мои гости! Прошу, пойдемте со мной!

У меня ныли зубы и сосало под ложечкой от всех этих банальностей. Ларс выдерживал испытание стойко, но Флейм оглядывалась с интересом. Она впервые попала в подобное место официальным (или полуофициальным) путем и не привыкла к такому обращению. Когда Аннервиль поцеловал ей руку, она зарделась в точности как Паулина, натренировавшая этот милый естественный румянец долгими упорными трудами. Флейм же смутилась искренне, снова — уже не впервые за последние дни — меня поразив.

Я взял ее под руку и провел вслед за Аннервилями в башню. Ларс замыкал шествие, словно насмешливый ангел‑хранитель, не дающий своим суетливым подопечным потерять голову.

Титулованная семья как раз собралась обедать. Возможно, исчезновение дочери и сестры отбило у ее домочадцев покой и сон, но не аппетит. Стол ломился от яств, которыми можно было накормить десятерых. Взглянув на тучного молодчика, сидевшего по правую руку от места лорда и леди, я понял, что такое изобилие вызвано его прихотями. Увидев нас, вернее, маркиза, ведущего под руку маленькую Дарлу, молодчик побелел и вскочил, проявляя весьма противоречивые чувства.

— Йевелин, Куэйд, смотрите, кто пожаловал! — смеясь от радости, проговорил Аннервиль.

— Дарла! — сдавленно выкрикнул молодчик и бросился к ней. Когда он стиснул сестру в медвежьих объятиях, я подумал, что тридцатилетнему парню с его комплекцией, по‑детски наивным лицом и рабской преданностью сумасбродной мачехе, вероятно, непросто живется на этом свете. Проклятье, какой‑то я жалостливый сегодня.

Дарла, к моему удивлению, не оттолкнула лицемера, а нежно склонила курчавую головку на его широкую, тяжко вздымающуюся грудь. То ли память у нее коротка, то ли сердце большое, то ли она была редкостной лицемеркой.

Но, как оказалось, среди присутствующих находилась еще большая лицемерка. Она восседала на украшенном топазами троне во главе стола и наблюдала за разыгравшейся идиллической картинкой со снисходительным умилением матери, наблюдающей, как ее дети резвятся во дворе. Наконец она поднялась, являя невообразимую грацию каждым своим движением, обошла стол, шелестя юбками, и протянула холеные руки к падчерице.

— Дарла! — проговорила она. — О, боги… Бедная, дорогая моя девочка!

Дарла вскинула на мачеху полный ненависти взгляд, медленно отстранилась от брата и соединила свои маленькие пухлые ладошки с изящными руками молодой женщины.

— Жнец меня забери, — едва слышно проговорил Ларс за моей спиной. — Она просто великолепна.

И это действительно было так.


ГЛАВА 14


Солнечные блики на зеркале — смутная тень улыбки из глубины: я знаю… Знаешь? Лицо на стекле — бездна испуганных глаз. Ты… знаешь? Я красивая, да? Я красивая? Блики прыгают по поверхности, сплетаются тонкими блеклыми буквами: ТЫ. Лицо на стекле, пальцы па стекле — провалиться, нырнуть, уйти с головой в красоту, которая… есть? Я знаю.

Вкрадчивый щелчок замка. Вкрадчивая поступь ярости за опущенными плечами.

— Ты мила… вполне мила.

Лавина сходит с опущенных плеч, несется вниз, сминает под собой все, что казалось живым. Глаза: распахнутые, изумленные, полные ужаса.

— Погуляла ты неплохо, а? В лесу сейчас хорош. Прохладно. Милая была прогулка. Милая, как твое личика. Да?

— Д‑да…

— Или нет? Или, может быть, страшная, может быть, жуткая? Ну‑ка, смотри! Смотри!

Прозрачная рука впивается в плечо, разворачивает к зеркалу, пальцы другой хватают лицо, побелевшие щеки, встряхивают. Две пары глаз: ненависть в обеих. Два сердца гулко колотятся в такт: в обоих клокочет ярость.

— Смотри! Видишь? Милое личико. МИЛОЕ, правда? В точности как твоя прогулка в лесу. Если ты считаешь, что прогулка была… неприятной, то очень скоро и твоя мордашка станет… соответствующей. Поняла?

— Дд‑а…

— Ты поняла?

— Д‑даа…

— Ты же не хочешь остаться без глаз? И без кожи на этих нежных щечках? И без этого чудного носика? Не хочешь?

— Нет…

— И держи на привязи своих дружков. Ясно? В тот день, когда до Ангуса дойдет хоть слово, я вырву тебе сердце.

— Д‑да…

— Ты поняла? Я. Вырву. Тебе. Сердце.

Пальцы разжимаются, оставив алеющие вмятины на щеках: одну на правой, четыре на левой. Вкрадчивый щелчок замка. Блики на зеркале: уже — молча.


— Эван! Какая же ты скотина!

— Знаю, — привычно откликнулся я. — Что на этот раз?

Флейм фыркала у высокого овального зеркала, безуспешно пытаясь втиснуть свои шикарные груди в тесные оковы корсета. По мне она старалась совершенно зря. Тем не менее я с удовольствием пялился на нее, пока она проливала семь потов за этим неблагодарным занятием, благо от услуг горничной Флейм отказалась, боясь обнаружить свои отнюдь не аристократические замашки. Леди Йевелин милостиво одолжила ей кое‑что по случаю пира, устраивавшегося в честь возвращения Дарлы, и Флейм уже битый час возилась с пышными юбками и сотней застежек дворянского платья, доставляя мне неземное удовольствие лицезреть ее раскрасневшееся сердитое лицо.

— Пялишься! — выпалила она и, глубоко вдохнув, наконец стянула края корсета: — Да не стой как пень, помоги!

Я откликнулся с готовностью, мимоходом погладив ее по груди. Флейм хотела дать мне пощечину, но промахнулась.

— Не дергайся, — предупредил я, стараясь понять, что к чему в этом немыслимом приспособлении. — Опять завязки разойдутся, придется всё сначала… Хотя, хм, я‑то не против…

— Сволочь! Бабник! — шипела она. — И вечно тебе мало! Небось зажал уже эту краснолицую сучонку, а?

— Флейм! Попридержи язык! Сестры виконтов так не выражаются!

— Любовницы оборванцев выражаются еще и не так! — рявкнула она, и я затянул шнуровку с такой силой, что у Флейм оборвалось дыхание.

— Легче! Ты… что?!

— Терпи, сестрица, — безжалостно велел я. — Пусть тебя утешит то, что ты неотразима.

Я не льстил. Фиолетовый бархат был ей очень к лицу, в тисках корсета талия казалась еще тоньше, а груди, едва не вываливающиеся из низкого выреза, — еще больше.

— Причешись, — критично осмотрев ее, приказал я. — Простительно выглядеть так после… э‑э… бала, но не до.

— Мерзавец

— Поберегите силы, — раздался от дверей будуара спокойный голос Ларса. — Они вам скоро понадобятся.

Флейм, взвизгнув, круто обернулась к нему.

— Зачем ты вошел?!

— Миледи успела привыкнуть к личным апартаментам? — Ларс насмешливо изогнул бровь, похлопывая перчатками по бедру. — Против присутствия Эвана ты не слишком возражаешь.

— Я близкий родственник, — мстительно напомнил я. — Мне можно.

— Ты очаровательно выглядишь в этом костюме, — парировал Ларс. — Право, обноски маркиза даже на бродяге выглядят элегантно. Сегодня вечером дамы будут от тебя без ума.

Я фыркнул, Флейм побагровела. На самом деле меня самого немного коробила перспектива провести несколько часов кряду среди расфуфыренных дворянчиков, старательно притворяясь одним из них. Не то чтобы я боялся не справиться с этой задачей, но уж больно она мне была не по душе. А Флейм, похоже, всерьез опасалась, что я не премину воспользоваться ситуацией. Честно говоря, нельзя сказать, что ее подозрения грешили безосновательностью.

— Надеюсь, оно того стоит, — посерьезнел я. — Флейм, не злись. Вы же оба слышали, что говорила Дарла о своей кузине Миранде. Это может быть она.

— Сомнительно, — покачал головой Ларс.

— Почему?

— Слишком просто, — коротко бросил он и вышел, кинув через плечо: — Пошевеливайтесь там.

Флейм остервенело драла гребнем волосы, не сводя суженных глаз со своего отражения в зеркале. Я подошел к ней сзади, приобнял за обнаженные плечи.

— Ну перестань, — прошептал я ей в шею, чувствуя губами, как пульсирует вена. — Перестань ревновать, дуреха, слышишь?

Она слышала.

Мы вышли из комнаты через четверть часа, и, усмехаясь под холодным взглядом Ларса, я думал, что порой оказывается весьма полезным опыт обращения с подъюбниками аристократок. Помнится, когда я только постигал эту науку, она казалась мне утомительной и совершенно излишней, благо еще в четырнадцать лет я дал себе зарок никогда не иметь дел с дворянками. Не только из‑за юбок, конечно. Мог ли я подумать, что…

— Эван, идем, — проговорил Ларс, и по его тону я понял, что еще немного, и он окончательно во мне разочаруется. Флейм, стоя рядом, молча взбивала волосы. Я очнулся, устыдился и вместе с друзьями по авантюре спустился в зал.

Наше появление было встречено достаточно бурным восторгом полусотни дворян, успевших съехаться на празднование. В основном благородное собрание состояло из грузных краснорожих рыцарей, что меня немного расстроило: мне‑то начинало казаться, что такие, как лорд Аннервиль, — больше чем случайное исключение. Были и женщины, хоть и не очень много: разодетые, разукрашенные и глуповато хихикающие под прикрытием огромных аляповатых вееров. Судя по тому, как они смотрели на нас с Ларсом, можно было заключить, что в свет они выходят редко. Местные мужчины смотрели на Флейм точно так же, что, впрочем, не доставляло ей особого удовольствия.

Господа дворяне, по обыкновению, принятому в высшем свете, после многочисленных формальностей расселись за длинным дубовым столом и принялись жрать. Слуги сбивались с ног, не успевая сменять пустеющие блюда и подливать вино, музыканты и гимнасты ненавязчиво маячили где‑то на заднем плане, тщетно пытаясь пробудить интерес к своим стараниям. Я впервые за долгое время ел много и с удовольствием, Флейм сидела слегка пришибленная, Ларс морально уничтожал пирующих своими великолепными манерами, которых он набрался в игорных домах. Чета Аннервилей расточала любезности в наш адрес, Дарла, сидевшая слева от меня, краснела, когда к ней обращался отец, белела, когда с ней заговаривала мачеха, и на протяжении всего вечера усиленно пинала меня в бедро под столом своей маленькой ножкой. Флейм, которую посадили напротив, между Ларсом и Куэйдом, быстро и сильно надравшимся, похоже, ничего не замечала, и я был несказанно этому рад.

Словом, это оказался обычный, заурядный провинциальный пир, ничем не отличавшийся от всех, которым я был свидетелем. Гости много и шумно пили, хохотали, грубо шутили и пели застольные песни, тискали партнерш по столу и швыряли обглоданные кости в музыкантов. Малышка Дарла, хватив чуток, раскраснелась и хохотала вместе со всеми, похоже, забыв о своих горестях. Лорд Аннервиль, трезвый как стеклышко, несмотря на довольно большое количество выпитого, сохранял вежливое и приятное выражение лица, был обходителен и сдержан, и я невольно подумал, что ни ему, ни его жене не место среди этой своры собак. Его жене… Да, его жене.

Среди всего этого пьяного вульгарного сброда леди Йевелин, маркиза Аннервиль, казалась ангелом, попавшим на ведьмин шабаш. Я уже говорил, что она была восхитительна. Я готов повторять это вечно: более роскошной женщины мне встречать не доводилось. Очень высокая (выше меня), белокожая, голубоглазая, с мягкими, тонкими и безупречно правильными чертами, с шикарным водопадом золотых волос. Телосложение у нее было необычное для женщины — атлетичное, сильное, хотя вполне пропорциональное. Вероятно, среди ее недалеких предков были шангриерцы. В тот вечер она облачилась в платье небесно‑голубого цвета с белым шлейфом, еще больше делавшее ее похожей на ангела. И при всем этом от ее ошеломляющей, пронзительной красоты веяло смертельным, почти могильным холодом. Когда она говорила, оставалось лишь удивляться, как из ее тонких карминовых губ не вылетают клубья ядовитого пара. Хотя, должно быть, они вылетали, просто мы их не видели. Стоило лишь раз взглянуть ей в глаза, чтобы понять: такая женщина вырвет сердце голыми руками и бросит собакам.

Тогда я еще не знал, как близка к истине эта мысль.

И вполне закономерно, что именно эта змея, обольстительно улыбаясь, попросила дорогих спасителей ее возлюбленной падчерицы немного рассказать о себе. Конечно, мы ждали подобного вопроса, но то, что его задала именно эта шикарная сучка, казалось еще более ожидаемым. Надо признать, к тому времени я уже выпил достаточно, чтобы лишиться дара связной речи и начать мямлить что‑то невразумительное. Флейм растерянно молчала. Спас положение Ларс, спокойно и детально рассказавший присутствующим легенду, которую мы наскоро придумали по дороге, прибавив еще несколько деталей, о которых мы не договаривались, но которые, вероятно, по его мнению, должны были придать истории правдоподобие. Например, он зачем‑то поведал, что мой и его отец с юных лет враждовали и лишь перед лицом смерти помирились, повелев нам, их детям, скрепить мир совместными странствиями. А Флейм, сей эталон добропорядочности и жизнелюбия (взгляды присутствующих тут же обратились на мою раскрасневшуюся от вина радость; та икнула и смущенно улыбнулась, заехав локтем в тарелку Куэйда, мрачно смотревшего в одну точку), так вот, моя дорогая сестрица была нежно любима и своим отцом (нашим с ней батюшкой), и дядей (родителем Ларса), посему путешествовала с нами как символ единения и общности помыслов.

Ларс нес всю эту галиматью до тех пор, пока гости не стали откровенно позевывать. Я слушал с умилением, отдавая должное способностям Ларса, перед которыми, пожалуй, преклонился бы даже Юстас, будь он здесь. Дарла смотрела на меня с обожанием, похоже, тронутая столь романтичной историей; Аннервиль внимал благодушно, веря каждому слову, и лишь блистательная леди Йевелин обласкивала Ларса нежным взором подколодной гадюки, очаровательно улыбаясь и каждым своим сочувственным вздохом давая понять, что поверит скорее в сказки пьяного ключника, чем в сладкое вранье Ларса. Я наблюдал за их поединком с восхищением: они оба были изящны, элегантны и отчаянно хитры, оба лгали и притворялись мастерски. На миг я подумал, что они стали бы великолепной парой. Я почти видел Ларса, сидящего за суконным столом в дорогом вечернем костюме, сжимающего в сильных чутких пальцах карты с бархатной «рубашкой», и Йевелин за стулом его партнера, в роскошном туалете, небрежно обмахивающуюся веером и то и дело касающуюся пальцем губ, лба, плеча… Двойка, девятка, валет…

В конце концов она сдалась или сделала вид, что сдалась. Лорд Аннервиль предложил немного размяться, гости ринулись на середину зала, оттеснив артистов. Музыканты заиграли что‑то ужасно чопорное, господа разбились на пары. Я волей‑неволей оказался под руку с Дарлой. Танцевать я не умею, но к этому времени гости были в таком состоянии, что умение либо неумение выводить определенные па не сильно бросалось в глаза. Я держал в руке дрожащие пальчики моей партнерши и вышагивал по мраморным плитам зала с изяществом пехотинца на строевой подготовке, чувствуя легкую дурноту от выпитого вина, мелькания сотен огней и высокого визга флейты.

— Она вас уже ненавидит, — прошептала Дарла, безумно меня осчастливив.

— Леди Йевелин? — переспросил я, бросив на маркизу быстрый взгляд. Она танцевала с Ларсом, сияюще улыбаясь. Флейм досталась Куэйду, Аннервиль танцевал с одной из дам. — За что?

— За то, что вы спасли меня! Разве не ясно? Она знает, что я всё вам рассказала. Днем она приходила ко мне и сказала, что убьет, если я или вы хоть слово скажете отцу о том, как всё было на самом деле. И теперь она боится, что вы меня не послушаете.

— А вы этого хотите? — спросил я, снова проникаясь к ней жалостью.

— Я… что вы делаете, милорд Эван? Сейчас разворот…

Называя в мыслях ее и все развороты в мире словами, которые совсем не пристало употреблять милорду, я совершил требуемую фигуру и повторил:

— Разве вы не хотите, чтобы ее злодеяния были разоблачены?

— Я не думаю, что отец поверит мне. А если и поверит, она найдет способ отомстить прежде, чем ее выдворят вон, — пояснила Дарла и уныло вздохнула: — Боюсь, единственный для меня выход — уехать отсюда…

— Почему вы все еще не замужем? — поинтересовался я. — Вам ведь уже двадцать, не правда ли?

— Отец не хочет отпускать меня от себя, — с сожалением сказала Дарла. — Я должна была выйти замуж за сэра Алистера в год, когда исчезла Миранда. Тогда отец отказал ему, и сэр Алистер женился на Флоренс Кэдрик… Отец заявил, что отдаст меня лишь за самого достойнейшего из всех достойных. А мне уже так надоело ждать того, кого он таким сочтет! Вы же понимаете, о чем я, не правда ли? — многозначительно добавила она и посмотрела на меня так, что мне захотелось ответить: «Нет, не имею ни малейшего представления!», но это, к сожалению, было бы неправдой.

— Ну вот, — снова вздохнула Дарла и крепче сжала мои пальцы, — я и надеюсь, что теперь… что отец сочтет достаточно достойным…

Музыка оборвалась за миг до того, как я был готов отбросить эту наглую маленькую ручку, обладательница которой делала мне совсем уж недвусмысленные намеки. Я раскланялся, рассыпаясь в цветастых благодарностях, и стал искать путь к бегству, прежде чем эта дурочка не принялась за старое. Такой путь нашелся быстро: пошарив глазами по залу, я не обнаружил в нем Куэйда и Флейм, еще несколько минут назад с мрачным видом танцевавших недалеко от нас.

— А где моя дорогая сестрица?! — возмущенно воскликнул я и, извинившись, отправился проверить, в порядке ли наша родовая честь.

Я вышел в галерею, соединявшую бальный зал с ближними помещениями, услышал бормотание, а затем звук пощечины. Через миг из оружейной, гневно шурша юбками маркизы, вышла Флейм. Корсет сидел на ней криво, и я понял, что еще минута, и честь рода Соммерсен была бы опозорена навек. Счастье, что у моей сестренки столь крутой нрав.

— Всё в порядке? — спросил я, придержав ее за локоть. Она отпрянула, не узнав меня в полутьме галереи, потом кивнула и с отвращением сказала:

— До чего же мерзкий тип этот Куэйд.

— Неужели хуже меня?

— Я тоже думала, что это невозможно! Что тебе там болтала эта дура?

Прямоугольник прохода в оружейную заполнился темным силуэтом. Флейм умолкла, обернулась. Я крепче сжал ее локоть, не сводя глаз с пошатывающейся фигуры.

— Иди в зал, сестрица, — процедил я.

Она молча подчинилась. Я двинулся к светлевшему проему, заложив руки за спину. Задираться я не собирался, но кое‑какие акценты считал нужным расставить.

— Не уделите ли мне несколько минут, сударь? — внезапно проговорила фигура низким хриплым голосом Куэйда Аннервиля.

— Охотно, — ответил я, ступая в оружейную. Света здесь было гораздо меньше, чем в зале. За окнами уже стемнело, и единственным источником освещения был десяток небольших факелов в тяжелых настенных держателях. Пламя бросало алые блики на отполированные поверхности клинков, развешанных по стенам. Я не очень разбираюсь в холодном оружии, больше — в арбалетах и луках, но могу судить, что коллекция маркиза внушала уважение.

Куэйд подошел к одному из ковров, снял с крюка огромный двуручный меч с инкрустированной серебром рукояткой, встал в стойку, дважды со свистом рассек воздух. Его лицо и глаза налились кровью, короткие жесткие волосы растрепались, бычью шею заливал пот. В боевой позиции, на полусогнутых ногах, с двуручником наперевес он напоминал зверя‑шангриерца из страшилок, которыми матери пугали детей во время войны, пятьдесят лет назад. Я невольно подумал, что не хотел бы встретиться с ним на поле боя.

— Взгляните, — хрипло проговорил он. — Вам нравится? Над этим работали лучшие вуртонские мастера. Ему четыреста лет.

— Впечатляет, — спокойно кивнул я.

— Хотите попробовать? — ухмыльнулся Куэйд, и его глубоко посаженные глаза недобро сверкнули из‑под густых бровей. — А я возьму вот этот… — он разжал одну руку и потянулся к не менее огромному мечу, висевшему выше, чем я мог бы дотянуться, — опять‑таки двуручнику, с узором из черепов на гарде.

— Благодарствую… — начал было я, но мой голос потонул в звоне громыхнувшей о пол стали. Наследник лорда Аннервиля стоял передо мной с двумя мечами в руках, хищно согнувшись и вызывающе скаля ровные белые зубы. Я в который раз подумал, что высший свет не для меня, и спокойно повторил:

— Благодарствую, сударь. Однако вы обратились не по адресу. Я не ценитель подобных… забав. Да и вообще, откровенно говоря, предпочитаю стрелковое оружие.

Не знаю, зачем я это сказал. Будь здесь Ларс, лететь бы мне через весь зал от его подзатыльника. Но Ларса здесь не было. Здесь никого не было, и даже гул унылого веселья из бальной залы не доносился сюда. Этот детина мог разрубить меня пополам, как свечку, и об этом узнали бы, лишь когда прислуга явилась бы стирать пыль с экспонатов коллекции хозяина.

— Стрелковое? — словно не веря, переспросил Куэйд, и по интонации я не мог понять, восхищается он или презирает меня. — Это лук, что ли?

— Арбалет. У вас случайно нет арбалета?

Ну не хватало, еще чего. А может, достать листочек и нарисовать? А ты, парень, мне его вытащишь… Ха‑ха.

— Нет, — после долгой паузы ответил Куэйд. — У отца только мечи.

— Ну, на нет и суда нет, — пожал плечами я.

Куэйд по‑прежнему смотрел на меня. Я вдруг понял, что даже с двумя мечами в бугрящихся мышцами руках он кажется беспомощным.

— А как же мы будем драться? — удивленно проговорил он.

— Драться? — быстро переспросил я. — С кем?

— С вами… Я — с вами, а вы, соответственно, со мной…

— Что вы, сударь, зачем это? — спросил я, тронутый стройностью этого вывода.

— Я оскорбил вашу сестру! — негодующе воскликнул Куэйд.

— Она не считает себя оскорбленной. Мы забудем об этом досадном инциденте при условии, что он не повторится. Говоря по правде, у меня есть другой повод набить вам… сразиться с вами, отстаивая честь другой женщины, вами обиженной. Но и этого я делать не буду. По ее собственной просьбе.

Куэйд молча посмотрел на меня, кусая толстые губы, потом с грохотом бросил мечи наземь.

— Хороша она… а? — прохрипел он.

— Я не могу обсуждать свою сестру с мужчиной, сударь, но…

— При чем тут ваша сестра? — перебил он и, развернувшись, побрел к столу, стоящему посреди оружейной. Я, невольно заинтригованный, шагнул за ним следом.

— О ком же вы говорите?..

— Об этой ведьме! Йевелин! О ком же еще?

Он выплюнул ее имя — точно так же, как это сделала Дарла, впервые произнеся при нас имя мачехи. Куэйд со скрипом отодвинул стул, рухнул на него, уронил голову на руки. Я сел рядом, пожалев, что здесь нет вина: парень и так достаточно надрался, но я хотел видеть его еще менее вменяемым. В идеале — чтобы о нашем разговоре он наутро не помнил.

— Простите! — вдруг пылко проговорил он, вскинув голову и обдав меня умопомрачительной волной перегара. — Простите меня, сударь, и передайте мои извинения леди Флейм… Я… Я с ума от нее схожу, сударь! И когда я увидел ее с вашим кузеном, я просто‑просто…

— Вы влюблены в собственную мачеху? — перебил я и он снова уронил голову на руки.

— Влюблен… Да, сударь, я влюблен в нее. В нее все влюблены. Попомните мое слово, и вы будете ползать у нее в ногах, если задержитесь здесь на неделю. И вы, и ваш кузен. Да вы сами зарежете девчонку, если эта ведьма вам прикажет.

— Как вы можете так говорить о собственной сестре?!

— Да, я мразь! — вскинулся он, произнеся эти слова почти с наслаждением, и его зрачки красно блеснули в блеклом свете. — Я мразь, я тварь, и это она сделала меня таким! Я поднял руку на родную сестру… Отвел ее в лес на погибель и сам убил бы ее, если бы ее слезы не пробудили во мне на миг прежние чувства. Но, поверите ли, уже по дороге в замок я жалел о своем милосердии! Если бы я нашел дорогу, то вернулся бы и убил Дарлу, как мне велела она!

Я смотрел на него с жалостью. Похоже, он был из разряда мужчин, внешний вид которых повергает врагов в бегство, но которые в душе остаются законченными подкаблучниками. Примечательно, что такие мужчины, как правило, легко и сильно пьянеют. Честно говоря, я их никогда особо не уважал.

— Вам бы уехать отсюда, — посоветовал я. — С глаз долой…

— Я не могу, — в отчаянии прошептал Куэйд, скрипя стулом и тряся головой. — Мне страшно даже подумать, что я не буду видеть её… говорить с ней… слышать ее голос… запах.. Я бы покончил с собой, будь я посмелее… Что вы ухмыляетесь, сударь? — вдруг вскинулся он. — Вам смешно? Ничего, я погляжу, как вы через неделю посмеетесь! Будем смеяться вместе!

— Я не…

— Ну хорошо! — выпалил он, хрястнув кулаком по столу. — Хорошо! Вы считаете меня влюбленным дураком? Я вам расскажу! Вы знаете, что еще до своего пятнадцатилетия она троих свела в могилу? Нет? Один дворовый мальчишка повесился из‑за нее, а двое других, двенадцатилетние сосунки, зарезали друг друга насмерть лишь потому, что она улыбнулась одному из них! Когда ей исполнилось пятнадцать, она увлекла заезжего менестреля. Их застали на сеновале… вы понимаете. Менестреля скормили собакам, и она смотрела на это… смотрела и улыбалась!

— Не может быть, — проговорил я.

— Может! — яростно кивнул Куэйд. — Ее сразу выдали замуж за старика, которому она была давно обещана. Старик умер от удара через три месяца. Она тут же выскочила замуж снова, на сей раз за лорда из другого округа… Говорят, он ее поколачивал, и было за что! Беднягу задрал кабан на охоте полгода спустя после свадьбы, и надо ли говорить, что эта ведьма была на той охоте! Руку даю на отсечение, слюной исходила! Потом вышла за герцога Уиткинса… За герцога, понимаете? Я его немного знал… Молодой здоровый парень, женщины от него были без ума. Влюбился, как мальчишка! Ходил за ней, словно собачонка, руки лизал. Умер через год. Говорят, от тоски, но я думаю, она его отравила.

Куэйд умолк, мрачно уставившись в столешницу. Я переваривал услышанное. Да, не повезло бедняжке Дарле с мачехой… Надо признать, я был немного удивлен. Конечно, в красоте леди Йевелин чувствовалось что‑то смертоносное, но я не думал, что это сравнение столь буквально.

— Она — как черная вдова, — вдруг проговорил Куэйд, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

— Кто?..

— Черная вдова. Есть такой паук. Его самка съедает самца… после соития… Вот так и эта ведьма: она губит тех, кто имеет несчастье полюбить ее… а любят ее все. Вот и мой отец… Она его ослепила. Она и меня ослепила. Могу спорить, и вы через пару дней будете верить ей и забудете всё, что рассказала Дарла.

— Почему маркиза ненавидит сестру?

— Жнец ее знает! Кто поймет этих баб? А впрочем, я никогда не слышал, чтобы они друг друга любили. Мне кажется, ей просто нравится… мучить людей. И ей без разбору, мужчины то или женщины. Вот и с Мирандой тоже…

Я снова вздрогнул. Опять Миранда? Уже второй раз в этой семье упоминают о ней… о ней ли?

— Миранда? Это ваша кузина? Дарла мне рассказывала, что…

— Дарла идиотка! — выпалил Куэйд. — Она ничего не знает… Йевелин жила здесь последние несколько лет, пока все местные холостяки обивали ее пороги. И она много общалась с Мирандой… Жнец знает почему… Они в тот день гуляли верхом где‑то в лесах. Долго не возвращались, их стали искать. Нашли одну Йевелин, без коня, будто бы без сознания. Она сказала, что лошадь ее сбросила. Конь оказался неподалеку, а Миранды нигде не было. Ее так и не нашли. Не удивлюсь, если эта ведьма ее убила.

Он умолк, а я подумал, что мне, пожалуй, стоит уделить больше внимания леди Йевелин. Если Дарла — не Проводник (в чем я уверен не был, так как сходилось лишь место рождения и возраст), не исключено, маркиза сможет кое‑что рассказать мне о Миранде… тем более, если — в этом я почти не сомневался, — она знала про обстоятельства исчезновения девушки больше, чем говорила.

— И вы любите ее? Вы говорите это и всё равно любите ее?

Куэйд бросил на меня цепкий взгляд, от которого мне стало не по себе.

— Не имеет значения, что я говорю, — произнес он. — Слова, мысли не имеют значения. Смысла… Вы поймете это, когда через неделю убьете свою сестру.

Я вздрогнул, хотел ответить, но звонкий мелодичный голос от дверей опередил меня:

— Что за непростительное уединение, господа? Куэйд, как тебе не стыдно отвлекать нашего дорогого гостя? Сегодня вечером сэр Эван, равно как его кузен и сестра, принадлежат нам. Прошу вас, сударь, не вынуждайте меня повторять дважды!

Она говорила и смеялась, смеялась и говорила. Почему мне сначала показалось, что в оружейной темно? Или уже наступило утро? Или просто зал залит светом ее глаз?

Через миг ее рука игриво опиралась на мой локоть, и шелестел шелк, и смеялись карминовые губы, роняя на мраморный пол капли невидимого яда.

— Уезжали бы вы отсюда, — пробормотал Куэйд за моей спиной, но я тут же забыл об этих словах. На беду всем нам… на беду.


ГЛАВА 15


Легкие прозрачные занавеси вздуваются мягкими пузырями над подоконником, лениво колышутся в прохладном ночном воздухе. Чья‑то душа запуталась в легкой искристой ткани, бьется в силках, вскрикивает, плачет — хочет вырваться, предупредить. Тщетно, мамочка, тщетно, тщетно…

— Ох!.. Я!.. Я!.. ТЕБЯ!..

— Я тебя люблю, малышка…

— И я… ТЕБЯ! Давай, о боги, ну ДАВАЙ, так, так! — Сдвоенный вздох перекрывает тоненький крик мятущейся души, запутавшейся в сети тонкой занавеси. Бесполезно. Он не услышит.

— Ты великолепна… Ты лучше всех…

— ТЫ лучше всех, мой господин.

Звук поцелуя, оглушительно громкий, наглый, бесстыжий, хищный, смертоносный… Долгий. Душа в силках успевает окончательно выбиться из сил.

— Я самый счастливый человек в мире. Теперь, когда нашлась Дарла…

— Мне ее исчезновение кажется подозрительным, Ангус. Она же ничего не рассказала. Ни слова. Думаю, стоит получше за ней присматривать…

— На что ты намекаешь?

— Милый, открой глаза! Ей двадцать лет! Она уже вполне зрелая девица, и я не удивлюсь, если окажется…

— Йевелин!

— Прости, любовь моя. Но ей пора замуж. Давно пора. Эти люди, которые ее привели…

— Что такое? Они тебе подозрительны?

— Я не знаю. Она так смотрит на этого… этого виконта…

— Ты хочешь сказать, что моя дочь…

— Я ничего не хочу сказать, мой господин. Прости, что потревожила тебя глупыми домыслами.

— Ну ладно… Ну не дуйся… слышишь?.. Куда ты?

— Я забыла. Мне надо написать письмо.

Обнаженное бедро задевает тонкую ткань; обжигающая прохлада царапает гладкую кожу. Пузырь лопается: беззвучный хлопок, брызги невидимой крови на полу. Душа вздыхает и умирает, не докричавшись, не достигнув цели.

Босые ноги вминают ее в ледяной пол.


Утро застало Ларса за игральным столом, Флейм — в жутком похмелье, а меня — в самом благодушном настроении за последние дни. Вынужден признать, в пуховых подушках и шелковых простынях все же что‑то есть. Например, последние приятно холодят тело, разгоряченное после выпитого. Хотелось бы добавить — и после секса, но в тот раз ничего не вышло: Флейм определенно хватила лишнего, мне стало ее просто жаль. Да и сам я был не в лучшей форме. Флейм ворочалась, будто на углях, и вскоре я неохотно поплелся в отведенную мне комнату. В коридоре столкнулся с горничной, посмотревшей на меня очень странно. Впрочем, насколько я знал, в этой части королевства инцест не считался чем‑то особенно предосудительным.

Я более‑менее благополучно добрался до своих апартаментов и проспал как убитый до полудня. Разбудил меня Ларс. Он был непривычно взъерошен, темные круги залегли под воспаленными глазами. Смотрел он на меня строго и неодобрительно, словно отец, заставший несовершеннолетнего сына за рукоблудием.

— Проклятье, ты ужасно выглядишь, — вырвалось у меня. — Много проиграл?

— Пустяки, — отмахнулся Ларс. В самом деле пустяки, — проиграть много он не мог, потому что денег у него попросту не было. Что же до выигрыша, то на это рассчитывать не приходилось. Ларс не выигрывал никогда: если на руках у него был козырный туз, у противника непременно оказывался джокер. Ларс отличался почти патологической неудачливостью в картах, что, кажется, лишь увеличивало его страсть к ним.

— Ты что, играл всю ночь? — недоверчиво поинтересовался я, не изъявляя ни малейшего желания вылезать из постели.

— Ну, почти. У меня времени немного, так что…

— Почему немного? Ты что, собираешься опять…

— Не заговаривай мне зубы, — процедил он, срывая с меня стеганое шелковое одеяло. Эх, сколько сладких снов я сегодня под ним увидел… — Надо поговорить. Вылезай.

— Может, присядешь? — кисло предложил я, надеясь отвязаться от него побыстрее и вздремнуть еще пару часиков: пир должен был продолжиться вечером, и я пока не чувствовал в себе готовности к такому испытанию.

— Эван!

Я вылез, ругаясь, стал натягивать штаны.

— Ну? Чего ради ты оторвался от преферанса?

— Чтобы спросить, чем ты думаешь, соблазняя эту холеную сучку?

— Во‑первых, я никого не соблазняю, — яростно огрызнулся я. — Скорее наоборот, это она мне проходу не давала весь вечер. А во‑вторых, ты не забыл еще, какого хрена мы сюда притащились? Если она и есть Проводник, мне…

— Я не о Дарле говорю, дурак!

— А… о ком?

— О Йевелин!

— Йевелин?! — я перестал возиться со штанами маркиза Аннервиля, милостиво ссуженными мне на время официальных торжеств, и изумленно воззрился на Ларса. — Она‑то здесь при чем?

— Та‑ак, — протянул Ларс, скептически оглядывая мою весьма нелепо застывшую фигуру — Ну всё, парень. Если ты уж и сам не замечаешь, что она с тобой творит, значит, дела совсем плохи. Да ты же всю ночь проходил, уцепившись за ее юбку.

— Ларс, — я выпрямился, нахмурившись, — на твоем месте я бы подбирал выражения.

— Ах, прости, не хотел оскорбить твою гордость. Право слово, будь дело только в том, что смотреть противно, я бы смолчал, не привыкать. Но в нашем положении это просто опасно, понимаешь?

Я отвернулся, молча закончил одеваться. О прошедшей ночи у меня остались довольно смутные воспоминания. Леди Йевелин уделялось в них весьма заметное, но всё же не основное место. Гораздо четче в моей памяти отпечатался низкий гортанный голос Куэйда Аннервиля, его почти сросшиеся мохнатые брови, алый блеск брошенных на пол клинков. Я не помнил дословно, что он говорил, но во мне жило ощущение нереальности, абсурдности происходившего между нами в оружейной: словно мы были дерзкими, почти безумными в своей смелости заговорщиками, осмелившимися посягнуть на божество. Само же божество в этих мыслях оказалось далеким, невидимым — и безнадежно, невыносимо холодным.

— Она шикарная женщина, — мрачно сказал я, не глядя на Ларса. — Из тех, от которых мужики сходят с ума.

— Вот и я о том же. Ты, я вижу, уже сошел, — сурово ответил Ларс. Он стоял, оперевшись плечом о столбик кровати, и непринужденность его позы шла вразрез с твердостью тона. — Очнись, Эван. Она дворянка, аристократка, высокородная бездушная тварь. Ты что, мало на таких насмотрелся? Плюнь в ее смазливую рожу и подумай о том, какого хрена мы дрыхнем на дворянских простынях и жрем дворянский харч, вместо того чтобы спалить весь этот хлев.

Его слова меня немного отрезвили. Я вдруг понял, что непозволительно размяк за эти два дня — то ли стараниями круглолицей дурочки Дарлы, то ли под влиянием чар ее сногсшибательной мачехи.

— Дарла — Проводник, — уверенно сказал я, глядя в окно. Моя комната находилась на втором этаже, окна выходили на оранжерею в противоположном крыле, и издалека я видел садовника, кропотливо подвязывавшего огромные листья какого‑то растения.

— Возможно, — мрачно кивнул Ларс. — А может, и нет. В Далланте еще как минимум три династии и не меньше десятка девиц на выданье. Но в данный момент меня заботит не это, а твоя одержимость прекрасной маркизой.

— Ларс, какого хрена! Ты говоришь ерунду!

— Надеюсь, — Ларс выпрямился, сунул руки в карманы. — Ладно, меня ждут. Ты понял, да? Я не собираюсь торчать в этом гнездышке неделю. Затащи в постель малышку и поговори с ней по душам. Если это она, зарежь ее, и сваливаем отсюда.

— Ларс! Мы же договаривались!..

— Сопляк, — поморщился Ларс. — Ладно, я сам ее зарежу. В любом случае. Для верности. Как бы то ни было, не тяни с этим. Или ты ждешь, пока твой Ржавый Рыцарь заявится сюда и самостоятельно вырежет всё местное население? К тому же не забывай, что в Восточных Лесах у нас стались дела. Я бы не стал слишком рассчитывать на Грея.

Он вышел, сохраняя внешнюю невозмутимость, но я видел, что он раздражен. Если уж даже наличие неутомимых партнеров по преферансу не способно удержать Ларса в этом месте, значит, и впрямь стоит положиться на его интуицию. К тому же оброненные им слова о Ржавом Рыцаре меня обеспокоили. Я не мог предугадать темпов, с которыми мой новый друг пересекает пространство, но знал, что с каждым днем вероятность встречи с ним растет. Мне не хотелось сидеть на месте и дожидаться этой встречи. Проводник Проводником, но даже убийство Дарлы (которого я всё еще не хотел) не избавит меня от необходимости выяснять отношения с моим преследователем. Я знал, что рано или поздно их придется выяснить. Но всё еще полагал, что лучше поздно, чем рано.

Я превозмог головную боль, закончил приводить себя в порядок (виконт, парень, ты теперь виконт, не забывай), заскочил к Флейм, застал ее на коленях, согнувшейся над медным тазом для умывания, и деликатно вышел, ничем не выдав своего недолгого присутствия. Затем спустился вниз, прошел через комнату, где Ларс вместе с тремя такими же взлохмаченными и помятыми господами возбужденно резался в карты, вышел во двор и сладко, с упоением потянулся, запрокинув лицо к ясному голубому небу. Неподалеку домоправитель громогласно отчитывал слугу. Чуть поодаль широкоплечий рыцарь с помощью щуплого оруженосца примерял доспехи, явно снятые с чужого плеча. Мимо меня с кудахтаньем пропрыгала курица, за ней мчался, спотыкаясь, толстый поваренок в сдвинутом набекрень колпаке. Где‑то вверху шумно выбивали подушки, пух и перья летели вниз, словно снег или вишневый цвет.

О, эти прелести деревенской жизни. Эта восхитительная напыщенность в сочетании с не менее восхитительной простотой. Не понять вас мне, урожденному горожанину, насильно переселенному в леса. Город слишком великолепен и холоден, а леса слишком свободны и просторны, чтобы вы могли сравниться с их столь разной по характеру и столь схожей по силе мощью. Я подумал, что Ларс прав: мне хочется домой. Домой, домой… туда, где много зелени — мой дом зеленого цвета.

— Виконт! — пыхтя, прокричал рыцарь. Я не сразу понял, что он обращается ко мне, и сообразил откликнуться, лишь когда он настойчиво поманил меня рукой. — Вы не поможете мне? Этот недотепа меня со свету сживет, чтоб ему… — он употребил то смачное крепкое словцо, которое я особенно ценю в устах высокородных дворян.

— Да, сударь? — вежливо осведомился я, пытаясь понять, чего он от меня хочет.

— Этот холоп ничего не смыслит… Скажите вы, кираса надета правильно?

Я имею весьма смутное представление о кирасах как таковых; всё, что мне известно, это что они пробиваются фактически любым болтом из любого арбалета, и поэтому кирасы мне очень нравятся. В ту минуту мои чувства к ним несколько охладели.

— Что вы имеете в виду? — осторожно осведомился я. Рыцарь поморщился, дернул плечами, загремев незакрепленным железом. Бедный оруженосец прыгал вокруг него, как цыпленок вокруг бойцового петуха, не смея подступиться к сиятельной особе.

— Видите, она мне немного велика… Пояс ниже талии… Я слышал, так сейчас и носят в столице, да?

Мысль о том, что, оказывается, существует определенная мода на манеру ношения доспехов, была столь удивительной, что я едва не расхохотался. Предельно серьезное выражение обрюзгшего лица рыцаря и неподдельное беспокойство оруженосца удержали меня.

— Не могу знать, сэр, — с сожалением сказал я. — Давненько не бывал в столице.

Это была чистая правда. В столице я не появлялся лет десять.

— Ну, а у вас… откуда вы там…

— Хольстерм, — наобум ляпнул я; надо будет сказать Ларсу и Флейм, не забыть бы только…

— У вас в Хольстерме как носят?

— У нас в Хольстерме, сударь, — не удержался я, — кирасы, наручи и поножи носят в бою с целью продления своей жизни. Удобство при этом ставится па первое место, сэр.

Рыцарь нахмурился, машинально подтянул кирасу, сплюнул.

— Правду говорят, что Хольстерм захолустье, — небрежно бросил он и так же небрежно добавил: — Прошу прощения, сэр.

— Правду, — смиренно согласился я. — Мы паломники, сударь, а не воины. Вероятно, вам стоит спросить мнение других досточтимых гостей лорда Аннервиля.

— Вероятно, — презрительно кивнул рыцарь и повернулся к оруженосцу, демонстрируя этим крайнюю степень пренебрежения. Благородному сэру полагалось бы смертельно обидеться, но я решил, что разумнее придерживаться избранной роли скромного деревенщины. В конце концов, играть такую роль намного проще.

Этот короткий разговор по‑своему восхитил меня. Я решил непременно выяснить, в самом ли деле рыцари короля Гийома таскают доспехи на два размера больше, чем им требуется, отдавая дань совершенно нелепой моде. Это можно прекрасно использовать при атаке: в слишком больших доспехах горловина находится ниже, шея более уязвима… Думаю, Паулина без труда выяснит это. Паулина… Интересно, заехал ли Грей в Лемминувер? Я почему‑то был в этом уверен. Проклятье, не выйди всё так, как вышло, мы сейчас снова были бы вместе… снова надирали бы задницы Зеленым. Ларс прав, Жнец всё побери. Надо заканчивать это дело поскорее.

До вечера я бесцельно шлялся по замку, вяло переговариваясь со встречными. Большинство господ отсыпались после прошедшей и перед грядущей пьянкой. Даже Ларс и его партнеры в конце концов сдались во власть короткого беспокойного сна. Один раз я столкнулся с Аннервилем, по‑прежнему безупречно аккуратным, искренним и дружелюбным. Он любезно поинтересовался, как мне спалось и всем ли я доволен, а также изъявил надежду, что этот вечер будет мне приятен. Я подумал, что интересно было бы знать, как долго он намерен терпеть нас под своей крышей, но, разумеется, смолчал. Маркизу я не видел, наследника тоже, и был рад этому: мне не хотелось ни думать, ни говорить о леди Йевелин.

Ближе к вечеру замок наполнился подобием оживления. По лестницам забегали горничные и камергеры, захлопали двери, помещение наполнилось гневными (в основном женскими) окриками, преимущественно представлявшими собой различные вариации фразы: «Ну что ты там возишься, скотина!» Людская тоже пришла в необычайное движение, из кухни потянуло сладким дымком свежеприготовленного ужина. Я с тоской вздохнул, поняв, что всё начинается заново. Через два часа гости снова соберутся в зале, начнут пить, орать и швырять костями в музыкантов. Подумать только, как однообразна жизнь провинциального дворянства.

За поднявшейся суматохой на меня перестали обращать внимание (в течение дня я то и дело ловил на себе заинтересованные взгляды слуг, а особенно служанок, шнырявших по замку и двору). Я совсем заскучал, поднялся наверх, заглянул к Флейм, потом к Ларсу. Оба спали, я сжалился над ними. Какое‑то время я слонялся по замку, пока не оказался во всё той же оружейной. Еще только начинало темнеть, факелы пока не зажгли, и комната была окутана полумраком, благо узкие витражные стекла почти полностью поглощали скупой солнечный свет, с трудом пробивавшийся в эту часть замка из‑за высоких крепостных стен.

Я взглянул на двуручники, которыми вчера размахивал Куэйд. Они висели на ковре, друг над другом, и казались столь огромными, что я не понимал, как мог сын маркиза орудовать ими с такой легкостью. Я в который раз подумал, что кое‑что упустил в этой жизни, и, не удержавшись, вздохнул.

— Красивые они… красивые, правда?

Я чуть не вскрикнул от неожиданности, когда чьи‑то руки живо стиснули мои плечи сзади, но тут же успокоился, услышав взволнованный шепот Дарлы. Маленькая мерзавка подкралась незаметно, и я невольно нахмурился, поняв, до какой степени утратил бдительность. Будь на ее месте Ржавый Рыцарь или кто‑нибудь из людей Шерваля, я бы уже валялся на полу с проломленной головой.

— Кто? — спросил я, обернувшись. В полумраке ее круглое лицо казалось совсем темным, как у женщин из далеких восточных земель, которых я видел в столице, когда был ребенком. Отец говорил, что это странные люди, совсем не похожие на нас.

— Не кто, а что, — с легким удивлением ответила Дарла. Она была во всё том же кошмарном платье — синий лиф, желтая юбка и алые ленточки в волосах. — Мечи. Разве они не прекрасны?

— Предпочитаю арбалеты, — машинально ответил я и, тут же спохватившись, льстиво добавил: — А впрочем, разве может красота мертвой стали, пусть и обработанной столь искусно, сравниться с красотой, созданной богами?

— О чем вы? — зарделась она. В самом деле зарделась, и сильно, — это было заметно даже в подступающей темноте.

— О красоте цветка… водяной линии, плавающей по застывшей воде… о красоте восхода солнца, золотящего кроны деревьев… о красоте зеленых листьев… зеленых, пьяно пахнущих… о красоте их прожилок, тонких, прозрачных, как… как гусеницы шелкопряда, как…

— Как гусеницы кого? — пискнула Дарла, и я понял, что меня занесло немного в сторону от темы. Давно я не был в лесах… Боги, как же я хочу вернуться!

— Я говорю о вашей красоте, сударыня, — прошептал я, ненавидя себя до глубины души. — Простите мой неуклюжий язык. Нет в мире слов, способных выразить мои чувства.

— Нет? — она явно была разочарована. Я вдруг понял, что она фактически приперла меня к стене и теперь не просто держит руки на моих плечах, а навалилась мне на грудь всем телом, прямо‑таки прильнула — какая непристойность. До сих пор не могу понять, почему я именно в ту минуту заговорил с ней о настоящей цели своего приезда — худший момент трудно было подобрать. Должно быть, это спертый воздух на меня так подействовал: помещение, судя по всему, проветривалось раз в несколько лет, по большим государственным праздникам, а от моей деревенской красотки сильно несло потом.

— Сударыня, — серьезно проговорил я, — мне нужно сказать вам нечто важное.

Она затрепетала и сказала только «О!», и было довольно трудно понять, что именно она имела в виду. Я продолжал, зная, что вынужден буду разочаровать ее:

— Я… мы приехали в Даллант не просто так. Мы ищем одного человека… одну женщину. У меня есть некоторые основания полагать, что вас.

— Ну надо же! — простодушно воскликнула эта дивная нимфа и потянула меня куда‑то вниз. Только оказавшись сидящим в самом углу на обитой сафьяном скамье, я понял, что в оружейной, помимо стола с парой стульев, имелась еще кое‑какая утварь. Это сухое бытовое замечание вовсе не гармонировало с бурей страстей, которую на меня тут же обрушила Дарла. Едва только мы приняли сидячее положение, ее губы требовательно потянулись к моим. Я непроизвольно отпрянул, всё еще полный решимости довести начатый разговор до конца.

— Вы не понимаете! Это… это очень важно, Дарла! От этого зависит ваша жизнь и моя тоже!

— Ну на‑адо же, — снова протянула она и вдруг положила руку туда, где ей, по моему глубокому убеждению, было совсем не место.

— Дарла! — закричал я.

— Тише, — шикнула она. — Давай… быстро…

— Что… что вы делаете?! Нас могут застать!

— Я заперла дверь, — доверительно сообщила пронырливая девчонка, деловито расшнуровывая завязки на моих штанах. Однако я не собирался сдаваться так легко.

— Но как же ваша честь?! Я не могу…

— Пустяки, — фыркнула она. — Потом ты на мне женишься. Я откроюсь отцу, он нас простит.

— Нет! — выдохнул я, придя в настоящий ужас от ее простодушной целеустремленности.

— Как это — нет? — обиженно отстранилась та, подозрительно поглядывая на меня. За окнами быстро темнело, и лицо Дарлы уже было совсем черным, я едва различал ее черты и радовался тому, что она, вероятно, едва различает мои. Вовремя вспомнив мудрые наставления Ларса, я быстро сказал:

— Я дал обет. И я, и Ларс… и Флейм…

— Целомудрия?

— Безбрачия…

— Ну что ж, — огорченно вздохнула Дарла. — Жаль… Очень жаль… Ты мне так нравишься, Эван… Ну да ладно, — ее шаловливая ладошка снова принялась терзать мою плоть, причем, надо признать, весьма и весьма умело. Я понял, что пропал, и стиснул ее талию.

— Постой… ну всё‑таки… а как же тогда… твоя… девственность? — предпринял я последнюю отчаянную попытку, лежа на спине и будучи уже за шаг до рокового поступка.

Дарла, успевшая оседлать меня и задрать свою жуткую желтую юбку, изумленно вскинула голову, и развязавшаяся алая ленточка, выскользнув из ее темных волос, упала на ковер.

— Девственность? — словно не веря своим ушам, переспросила Дарла. — Да пребудут с тобой боги, Эван, какая девственность?!

Это был приговор, не подлежащий обжалованию. Мне оставалось лишь смириться со своей участью. Как оказалось, не слишком горькой.

Дарла проявила неожиданную для девушки с ее умениями стыдливость и сбежала сразу после окончания нашей содержательной беседы, быстро чмокнув меня в губы и пообещав увидеться на балу. Я остался лежать на скамье, совершенно обессиленный и снедаемый жгучим стыдом. Я впервые сознательно изменил Флейм — не считая эфемерных одалисок из храма Безымянного Демона, но в их реальности я уверен не был, а реальность Дарлы сомнений не вызывала. Какое‑то время я упивался отвращением к самому себе и жалостью к бедняжке Флейм, с таким трудом переносившей дворянское гостеприимство. Потом вспомнил, что второй акт комедии под названием «Торжественное пиршество в замке Аннервиль» вот‑вот начнется, а мне предстоит быть одним из видных статистов в этой пьесе, поэтому стоит выйти на сцену вовремя, не вызывая недоумения зрителей.

Я оправил двусмысленно неряшливую одежду перед большим зеркалом в ближайшем коридоре и вошел в зал, как оказалось, одним из последних. По счастью, на этот раз меня не посадили рядом с Дарлой, но я всю ночь ловил на себе ее жаркие взгляды. Флейм, опять‑таки по счастью, чувствовала себя слишком плохо, чтобы обращать на это внимание. Я демонстративно игнорировал Дарлу и расточал приторные любезности леди Йевелин, благо она сидела слишком далеко, чтобы меня укусить. Я уже начал подумывать, что и на этот раз всё обойдется, когда небеса разверзлись, и грянул гром.

— Вы знаете, друзья, — добродушно сказал маркиз (эх, до чего же я завидовал его поразительной душевной и физической стойкости! А впрочем, наверняка она объяснялась тем, что он пил ядреную даллантскую наливку с раннего детства и был не так чувствителен к ее разящему воздействию на организм). — Сегодня я по чистой случайности узнал, что в наших краях появился известный и, по слухам, очень умелый менестрель. Я счел уместным пригласить его на наш праздник. Не угодно ли приветствовать досточтимого трубадура?

Свист и гиканье уже порядком нализавшихся дворян были ему ответом. Все повернулись к парадным дверям, в которые как раз в этот момент ступали худые ноги знаменитого менестреля. Возможно, это событие не привлекло бы моего внимания, если бы я не удосужился бросить взгляд на лицо знаменитого менестреля, случайно — заметьте, совершенно случайно — оказавшегося в Далланте.

Говорят, у нас большое королевство. Король Гийом безумно гордится островами, полученными от Шангриера в качестве контрибуции, и неустанно твердит о готовности расширять необозримые границы страны до бесконечности, насколько поз во лит раз мер нашего мира. По мне — так живем мы в деревне. Забитой и глухой. Пять дворов, и все друг друга знают. Иначе как объяснить, что, проехав сотни три миль, встречаешь до боли знакомого человека?!

Думаю, и без всяких слов ясно, кто вошел в парадный зал замка. Если не ясно, я скажу: это был Юстас. Он разоделся в потрепанный бархат и облезлую парчу, перо на его берете было не павлинье, а петушиное, но вид он сохранял воинственный. И он обзавелся новой лютней. Старая, без сомнения, была принесена в жертву долгой и трудной дороге, которую он проделал, чтобы погубить всех нас.

Я сидел с застывшей улыбкой на одеревеневшем лице, стараясь вжаться в стул и в панике перекидывая взгляд от Ларса к Флейм. Ларс сидел спиной ко входу и сначала ничего не заметил. Поймав мой взгляд, он обернулся, тут же снова сел прямо и принялся усиленно поглощать крылышко куропатки, до того сиротливо лежавшее на его блюде. Флейм же, как и я, узнала менестреля сразу и теперь сидела с таким видом, словно проглотила рыбью кость. Я сдержанно похлопал ее по спине и осведомился о здоровье дорогой сестрицы. Она сглотнула и пробормотала, что устала и хочет уйти. Я вполне разделял ее чувства.

Юстас снисходительно выслушал овации, прошел на середину зала, уселся на специально принесенный стул и заиграл. Играл засранец хорошо, это признавал даже Ларс, и на несколько мгновений я даже забыл о ситуации, в которой мы очутились. Певца наградили повторными овациями, более бурными и искренними. Я хлопал без энтузиазма, чем, вероятно, и привлек внимание Юстаса.

Наши взгляды встретились, когда он раскланивался, и я невольно вспомнил недавнюю ситуацию в трактире. Тогда я вел себя более приветливо, однако Юстас и теперь не мог похвастаться предсказуемостью реакций. Вместо того чтобы завопить: «Эван, дружище, что ты делаешь среди этих толстосумов?», он сдержанно улыбнулся, отвесил низкий поклон, скользнул пытливым взглядом по толпе гостей, заметил Флейм, потом Ларса и улыбнулся шире.

— Для прекрасных дам, — проговорил он в наступившей тишине, и, кажется, только я услышал прозвучавшую в его голосе насмешку, — присутствующих здесь, осмелюсь спеть следующую балладу о любви и верности… «Сладкая тайна моей души», авторство вашего покорного слуги.

«Хорош гад», — с несказанным удовлетворением думал я, слушая его чарующую музыку. Без сомнения, хорош. Кстати, пора бы о нем вспомнить. Он не был нужен Ларсу, но он по‑прежнему нужен мне. Чем‑то он мне нравится.

— Я думала, что умру от ужаса, — пожаловалась Флейм несколько часов спустя, когда я расшнуровывал ее корсет наверху, в отведенных ей апартаментах. За окнами уже светало, и никто во всем замке не был так рад, как мы, тому, что эта ночь наконец кончилась.

— Я тоже, — пробормотал я, стараясь не думать о том, что было бы, выдай нас Юстас вольно или невольно.

— Он ведь не знал, что мы здесь, правда? Думаю, он владеет собой не хуже Ларса. Но в первый миг я чуть в обморок не упала.

— В обморок? Ты?! — насмешливо переспросил я. — Вот глупости! Флейм не падает в обморок, это закон природы.

— Ну да, — сердито обернулась она. — А почему это я не могу упасть в обморок? Я что, не женщина? Да? Не женщина? Ты меня уже не воспринимаешь как женщину… не правда ли?

Я не успел проследить, как разговор повернул в столь опасное для меня русло, и начал смущенно оправдываться:

— Флейм, ты совершенно напрасно…

— Ох, перестань! — выкрикнула она в ярости, отталкивая мои руки, и я вдруг подумал, что взгляды, которые всю ночь бросала на меня Дарла, не могли остаться незамеченными зоркими очами моей возлюбленной. — Я всё прекрасно понимаю!

— Это… это совсем не то, что ты думаешь… — глупо начал я. — Ты же помнишь, зачем мы здесь. Это для дела.

— Для дела?! — выпалила Флейм. — Для какого же дела ты весь вечер переглядывался с этой белобрысой сучкой?

— Я… Белобрысой?!

— Прости, золотоволосой! Так принято называть крашеные патлы дворяночек, да?

— Ты… ты о леди Йевелин, что ли?

— Да, я о леди Йевелин! Как ты только можешь, Эван? Она же старше тебя лет на десять!

— На пять, не больше! — невольно возмутился я, за что был немедленно выпихнут в коридор.

— Ну и вали к своей ненаглядной, скотина, — прошипела Флейм и захлопнула дверь.

И что, спрашивается, я мог на это сказать?


ГЛАВА 16


Густой аромат черники. Базилика — и черники. Сильнее… Легкий ветер водит ладонями по каменному лицу, поправляя каменные локоны, утирая каменные слезы.

— Здравствуй…

Спокойные глаза. Такие спокойные. Спокойные‑спокойные… пустые… совсем, живые, когда их целует ветер.

— Здравствуй, дорогая… Как ты… здесь…

Тихий смех где‑то так глубоко, что это почти перестает быть смехом. Старческие руки со скрюченными хребтами вен отгоняют юный ветер: молодость, прочь, ненавижу… Тут только старость, тут только смерть. Она и я. Ей так одиноко здесь.

— Ты устала… Я знаю… И я… так устал… Ладони ветра — ладони старости, старой, дряхлой любви, истлевшей нежности, верности, похожей на труху. Прочь, молодость, прочь. Еще слишком рано для тебя.

— А ты была права. Ты во всем была права… Проводники… Они уже были здесь. Один из них. Они думали, я не узнаю… А он сбежал от них. От нас… Ты помогла ему, правда? Ты это сделала. Ты знала…

Разве могут улыбаться пустые глаза? Он целует каменный локон, стирает каменный пот с каменного лба — своего.

— И теперь… они вместе, да? Правда? Они уже вместе… Всё так, как я и думал… Они вместе… И… началось… Ты поэтому плачешь, дорогая?

Эти пальцы, которых нет… Кремневые струи редеющего дождя, обломки того, что он целовал, а она не ощущала, потому что родилась мертвой.

— Ты четырнадцать лет не плакала, Ласкания… — Ветер наконец убирается вон. Он всё понимает. Теперь — понимает.

— Ты не плакала четырнадцать лет. — Да, говорят пустые глаза и плачут.


Я спал плохо — то ли совесть мучила, то ли похмелье, то ли шаткость нашего положения, многократно усилившаяся с появлением Юстаса. Всё это было одинаково неприятно.

Я проворочался до рассвета и с облегчением встал сразу после первых петухов. Замок дрых мертвым сном, прислуга только просыпалась, и шансы найти Юстаса и вытрясти из него душу, не привлекая любопытных взглядов, были велики как никогда. Я, разумеется, не мог ими пренебречь.

Подтягивая слишком просторные штаны лорда Аннервиля и на ходу заправляя за пояс его уже изрядно помятую и пропахшую потом рубашку, я выскользнул в коридор. Зажав в углу молоденькую горничную, быстро выяснил, куда поместили приезжего менестреля. Его комната была в восточном крыле замка, ближе к людской, и я пробирался туда еще с четверть часа, старательно отворачиваясь от встречных слуг; те, впрочем, и без того не слишком на меня заглядывались.

Храп Юстаса я услышал еще в начале коридора. Храпел он даже громче Грея, рядом с которым и так невозможно спать. Дверь оказалась незапертой. Я вошел, поморщившись от резко усилившегося храпа. Юстас лежал на спине, одетый, свесив одну ногу на пол и крепко обнимая за плечи крохотную, очень рыжую и совершенно голую девочку‑служанку. Девочка спала как убитая, из чего я заключил, что она пьяна еще сильнее, чем Юстас. Физиономия у него была преисполнена неземного блаженства.

Мною овладела жажда крови, ведь именно из‑за этого сладко дрыхнущего засранца я сегодня не сомкнул глаз. Я схватил медный таз для умывания, подцепил пустой кувшин из‑под вина и, поднеся то и другое к самому уху менестреля, со всей силы бухнул кувшином о дно таза.

Звук вышел громче, чем я ожидал. Юстас открыл глаза. У него было такое лицо, что я на миг испугался, не сделал ли его заикой, что для певца совсем нежелательно.

— Эван, — внятно сказал он, не отрывая головы от подушки, — ты…

— Заткнись, ублюдок, — с чувством прошептал я, выразительно кивнув на сонно и совершенно невозмутимо потягивающуюся девчонку.

— Понял, — одними губами сказал Юстас и сел. Его качало из стороны в сторону. — Иди, дитя мое, — обратился он к девочке, похлопав ее по спине. Та сладко зевнула, обиженно хмыкнула, бросила на меня совершенно осоловелый взгляд и ушла, изящно завернувшись в простыню.

— Ну знаешь, — сказал я, когда дверь за ней закрылась. — Этого я даже от тебя не мог ожидать.

Юстас встал, отодвинув меня с дороги, потащился в угол комнаты, на ходу мучительно стягивая шейный платок. Схватил кувшин с водой и долго пил. Потом, вытерев губы, повернулся и осклабился.

— Что поделаешь, надо же как‑то зарабатывать на жизнь, — неожиданно желчно сказал он. — Бывшим шпикам нынче мало платят. В каждом втором дворе меня норовят вздернуть на ближайший сук. И только в одном из десяти дают работу. В такой вот глуши, к примеру, где и слыхом не слыхивали, что идет гражданская война.

— И что, так трудно было не зубоскальничать? Просто сделать вид, что ты нас видишь в первый раз? — я нервничал, а потому злился. Юстас, кажется, тоже. В его взгляде мне даже виделась какая‑то враждебность.

— Позволь, это вы трое вылупились на меня так, что я покраснел, будто юная девственница. Что вы тут забыли, Эван? Разве это то, что вы должны делать?

Меня словно хлестнуло этим словом — «должны». Кому должны? Что должны?

— Появилось срочное дело, — отрезал я, нервно меряя шагами комнату. Юстас заглянул в кувшин и угрюмо посмотрел на меня.

— Да я так и понял. Не знаю вот только, с чего ты тогда так завелся, что команда разбежалась без тебя. Не торопишься ты к ней снова присоединиться. Проклятье, это же… не игра. Или игра, и ты просто вырос уже из этих игрушек?

— Вырос, — жестко отрезал я и осекся, вдруг поняв, что он спросил и что я ответил.

Мы посмотрели друг на друга, словно увидев впервые. Юстас слегка побледнел. Отвел взгляд, безнадежно потряс кувшин. Потом сказал безразлично:

— Шерваль, говорят, войска собирает. Хочет идти на столицу.

— Юстас, я сейчас… не могу.

Он бросил на меня цепкий взгляд.

— А я разве что‑то тебе предлагал? Я‑то? У меня с этим уже ничего общего. Я тоже вырос. Наверное.

Меня вдруг охватила страшная усталость. Мы говорили совсем не то и не так. Иначе я видел этот разговор, пробираясь поутру в восточное крыло замка. Я сел на мятую постель, привалился плечом к столбику кровати. Внутри было пусто. И ни единой мысли в голове.

— Ладно, Эван, — после паузы мягко сказал Юстас. Странно было слышать от него такой снисходительный тон. Меня слегка передернуло. — Ладно, извини, сейчас, наверное, не время и не место. Я просто наконец‑то перепил после долгого периода вынужденной трезвости и слегка охренел.

— Сколько ты еще здесь пробудешь? — спросил я. Голос был чужим.

Он пожал плечами.

— Пока не прогонят. Еще с недельку, если повезет. Ну да, линию поведения я понял, чай не совсем еще кретин. У меня с тобой… с вами ничего общего. Так?

Я вздрогнул, поднял голову. Глаза Юстаса были красными и влажными, словно он собирался разрыдаться, но на губах виляла язвительная улыбка, так часто искажавшая лицо Ларса. Меня продрал озноб от этого более чем неожиданного сходства.

— Так, Эван? — с нажимом повторил он.

Я вспомнил, что он сказал. «Наигрался? Вырос уже из этих игрушек, так?» Потом подумал про Ржавого Рыцаря. Про сухую черноту за прорезями забрала. Рука невольно потянулась к поясу, на котором, разумеется, не было арбалета.

Белые волосы и еще более белое лицо Миранды. Хруст разламываемой грудной клетки. Зеленое сочное яблоко в моих ладонях.

— Так, — сказал я.

Юстас чуть заметно кивнул.

— Всё будет нормально, не бойся, — сказал он. — Только скажи Флейм, чтобы держала себя в руках.

Он казался гораздо старше, чем при нашей последней встрече. Я вспомнил, как сверкали его глаза, когда он говорил, что еще не поздно собраться снова… и снова — в леса, с арбалетом наперевес, с тонким дрожанием натянутой тетивы… не поздно еще, не поздно…

Я нетерпеливо потер висок. Потом вздрогнул, пронзенный внезапным пониманием.

— Юстас, что‑то случилось?

Он только улыбнулся — беззлобно и очень устало.

— Где? В Лемминувере? С кем? — настаивал я.

— Не на‑адо, — как‑то вяло протянул он и сделал легкий жест кистью руки, будто отмахиваясь от моего испытующего взгляда. — Ладно уж…

Сколько мы не виделись, подумал я. От силы пару недель. И сколько всего произошло. У меня, у него… Сколько того, о чем мы никогда не станем друг другу рассказывать. Просто не захотим.

От мысли, что еще один прежний друг внезапно стал мне чужим, я ощутил странную легкость во всем теле. Я поднялся, распрямил плечи.

— Ты справишься? — спросил, сам удивившись своему вопросу.

Он неуверенно улыбнулся.

— Попробую.

Я кивнул с твердостью, которой не ощущал, и вышел на несгибающихся ногах.

Потом пошел к себе, лег в постель и стал думать.

В тот день, к счастью, гулянки не намечалось. Мне это было на руку — не столько потому, что я устал от притворства, сколько потому, что мне просто хотелось побыть одному — кто знает, вдруг на меня снизойдет озарение и я пойму, что же, Жнец подери, происходит с моей жизнью в последнее время. К своим свежеиспеченным «родственникам» я даже не стал заглядывать, а слоняться по замку не решился из опасений наткнуться на Дарлу — сейчас я был не в настроении с ней беседовать. Сидеть у себя было не менее опасно, но здесь я, по крайней мере, был один.

Выглянув в коридор, я поймал за плечо пробегавшего мимо пажа и приказал принести мне пергамент и чернила. Тон вышел подчеркнуто повелительным, я даже удивился. Мальчишка не возвращался долго, объяснив задержку тем, что никак не мог найти пергамента. Я скривился — казалось бы, приличный дом, а на такую ерунду скупятся. Впрочем, может, здесь просто мало кто умеет писать.

Заперев за палсом дверь, я сел за стол в дальнем углу комнаты и, закинув на него ноги, прислонил прямоугольный лист темно‑желтого пергамента к коленям. Чернила — это, конечно, не грифель, но в данный момент, как и всегда, впрочем, для меня был важен процесс.

Чернила оказались темно‑красными, как венозная кровь. Я обмакнул в них кончик хорошо заточенного пера и стал рисовать лицо Миранды. Я его не помнил, но это не имело значения.

Я пытался представить, что было бы, если бы надо мной не висело проклятье суеверий этого безумного культа. Вспоминал то далекое время, когда я и те, кто еще недавно были моими друзьями, только начинали «охоту» в восточных лесах. Да, мы были взъерошенные, хохочущие, озлобленные, умеющие ненавидеть лучше, чем стрелять. Но время шло… Не знаю, как вышло, что мои друзья стали выполнять мои приказы. Не помню, когда и при каких обстоятельствах я начал их отдавать. В какой‑то миг наши жестокие забавы и ненависть выросли во что‑то большее. В то, чему я до сих пор не мог подобрать названия. Да, мы много убивали, но унижать нам нравилось гораздо больше.

Мы никогда не рассказывали друг другу о себе.

Мы никогда не говорили о том, что делаем и зачем.

Мы никогда не задумывались, какую цену нам придется за это заплатить.

Я сам не заметил, как оторвался от попыток нацарапать Миранду и принялся за арбалет, прямо поверх ее лица. Крестовина пришлась на переносицу, которая получилась слишком угловатой. У меня вдруг зачесались ладони. И через миг захлестнула тоска — глухая, черпая и совершенно беспробудная.

«Проклятье, — подумал я. — Проклятье, да нет же, Юстас, нет. Всё не так! Всё совсем не…»

Моя рука дрогнула, крупная алая капля растеклась по лицу Миранды, полностью залив арбалет. Я выругался, уже вслух, поднял взгляд. Таки приперлась, сучонка. Или не она?..

Стук повторился. Может, не отзываться?.. А если Ларс? Если что‑то стряслось?.. Да нет, Ларс бы не стучал…

Ручка двери опустилась и вернулась в исходное положение. Я смотрел на нее, как зачарованный, судорожно стискивая испорченный пергамент.

— Виконт… вы там?

«Леди Йевелин», — подумал я, и единственное, чем отозвалась во мне эта мысль, было несказанное удивление. Оно было так велико, что я встал, бросил пергамент и перо на стол и отпер дверь, ни на миг не задумываясь, зачем я это делаю. Просто она спросила, там ли я — этого почему‑то оказалось довольно.

Она стояла на самом пороге, и, когда я открыл дверь, очутилась прямо напротив меня, так близко, что я мог коснуться ее лица, не выпрямляя руки. Стало особенно заметно, что она выше меня — мне приходилось чуть приподнимать подбородок, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Не могу сказать, что это доставляло мне большое удовольствие.

— Леди Йевелин? — повторил я как полный дурак.

— Можно? — без улыбки спросила она.

Я отступил в сторону. Она была вся в зеленом — от шелковой сетки на голове до простого домотканого платья и плетеных туфель. Платина волос свободно струилась по спине. Я смотрел на ее волосы, спускающиеся до талии, а она стояла спиной ко мне, не поворачиваясь и не ступая вперед, словно позволяя мне вдоволь налюбоваться ими. В ту минуту я думал о чем угодно (в основном о всяких пошлых мерзостях), но только не о том, какого хрена ей тут надо.

Поэтому мое деревянное «Чем обязан?» было скорее непроизвольным, чем исполненным здоровой подозрительности.

Она сказала:

— Закройте дверь.

Это было произнесено таким тоном, будто она собиралась обвинить меня во всех смертных грехах. Наверное, именно поэтому я ее послушался. Мою странно опустевшую голову внезапно посетила мысль, что эта холеная сука, видимо, всё разнюхала. Не знаю, как, почти наверняка не без участия Юстаса, но сейчас это не важно. Она шла к креслу, из которого я только что вылез, а я лихорадочно раздумывал, что сказать или сделать, чтобы она оставила нас в покое. Так ничего и не придумав, я смотрел, как она усаживается в кресло, как кладет изящные локти на подлокотники, как выпрямляется, прижимая безупречно ровный позвоночник к твердой прямой спинке сиденья. Леди Йевелин была прекрасна. И даже обыкновенное кресло теперь казалось поистине царским троном.

Сев, она вонзила в меня прямой, словно арбалетный болт, и такой же беспощадный взгляд, и я почувствовал, как латы моей самоуверенности рассыпаются в труху. И успел подумать, каким идиотом, вероятно, выгляжу, когда она вновь разлепила карминовые губы и изрекла:

— Развеселите меня!

Несколько мгновений я рассматривал ее, словно редкую диковинку, пытаясь понять, не снится ли она мне. Леди Йевелин сидела неподвижно, ни капли не смущенная этим взглядом. Она не улыбалась, и это было странно.

— В вашем семействе, судя по всему, испытывают непреодолимую тягу к народным сказаниям, — сам не зная зачем, произнес я. Она окинула меня взглядом, от которого могло свернуться молоко. Я слабо усмехнулся, развел руками. — Прошу прощения, миледи, я неучтив. Сомневаюсь, что могу помочь вам. Я не слишком хороший собеседник, тем более сегодня я не в форме.

— А вы наглец, — почти дружелюбно заметила она. — В Хольстерме все так беззастенчивы?

— Нет, я один такой. Уникум в своем роде.

— Весьма остроумно.

— Я не шут, сударыня.

— Это я вижу.

Она умолкла. Мне было неловко — и оттого, что она совершенно бесцеремонно вломилась в мою спальню, при этом называя меня хамом, и оттого, что я не понимал, зачем это ей понадобилось. Выпереть ее за дверь в ее же собственном доме было бы не только невежливо, но и просто опасно. А делать это галантно я не умею — в высшем обществе за дверь всегда выставляли меня.

Я вздохнул, подошел к столу и отпил воды из кувшина. Очень невежливо, но я решил быть хамом, коль скоро уж она меня им назвала. Мне хотелось, чтобы она убралась вон, но почему‑то я не мог ни сказать ей об этом, ни повести себя так, чтобы она ушла сама. Я представил, как это выглядит со стороны, и поморщился.

— Перепили? — безжалостно осведомилась Йевелин.

Я усмехнулся.

— Сударыня, я не обязан вас развлекать. Во‑первых, вы должны быть с супругом. А кроме того, в замке достаточно высокородных кавалеров, которые без сомнения сумеют развлечь вашу особу…

— Мой супруг занят, — отрезала она и стиснула веер. — А что до высокородных кавалеров, то половина из них неспособна связать и двух слов, а другая и вовсе без всяких слов норовит забраться под юбку.

— И с чего вы взяли, что я не отношусь ко вторым? — насмешливо спросил я.

— Вы здесь уже третий день и еще не попытались. Этого довольно. Виконт, скажите, вы предпочитаете мужчин?

Это звучало так невозмутимо, что я поперхнулся и уставился на нее, с трудом подавляя смех. Она смотрела на меня немигающими глазами, голубыми и прозрачными, как ледяная вода, бьющая из‑под земли, всем своим видом требуя ответа. Ее тело при этом оставалось совершенно неподвижно, только лицо чуть повернулось в мою сторону.

— Нет, — справившись с собой, честно ответил я.

— Хорошо, — сказала Йевелин.

Я посмотрел на нее с интересом. Вчера и позавчера во время застолья я, подвыпив, глазел на нее куда больше, чем собирался — то есть столько же, сколько большинство присутствующих в зале мужчин, а она была довольно любезна и очень вежлива, поэтому ее нынешнее поведение ставило меня в тупик.

— Вы хотели мне что‑то сказать? — предположил я, пытаясь хотя бы подтолкнуть ее к ответу. Пока это было забавно, но мне бы не хотелось, чтобы сюда вошел ее муж, а я бы не имел ни одного мало‑мальского объяснения тому, что маркиза делает в моей спальне.

— Нет. Да, — сказала она и с вызовом посмотрела на меня. Потом вдруг быстро отвела взгляд, и я замер, решив, что она засмущалась, но это смехотворное заблуждение быстро развеялось, когда Йевелин протянула узкую бледную руку и взяла со стола лист пергамента, залитый красными чернилами. — Это вы рисовали?

Не знаю, как она смогла там что‑либо разобрать, но отрицать очевидное было глупо.

— Вы рисуете?

— Когда думаю. Помогает сосредоточиться.

— О чем вы думали? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сказала: — Я тоже рисую.

Не знаю почему, но это сообщение меня безумно удивило. Высокородные дамы частенько балуются художествами, чаще всего с самыми удручающими результатами… Я знал это лучше многих, но наличие подобных увлечений у леди Йевелин меня почему‑то не разозлило, а почти… обрадовало. Я уже хотел поинтересоваться, можно ли посмотреть ее работы, если таковые имеются, когда она отложила листок и сказала:

— Очень решительный штрих. У вас рука не дрогнет, что бы ни случилось.

Это да — дрогнувшая рука вполне способна послать стрелу в спину друга, а не врага, но этого я ей, разумеется, не сказал. Вместо этого я чуть было не ляпнул весьма глуповатое «Вы мне льстите», но она, не глядя на меня, приказала:

— Расскажите мне что‑нибудь. Рассмешите меня.

Это по‑прежнему был приказ, но теперь в нем слышалась слабая, почти неуловимая дрожь. Так голос дрожит от ярости. Я сначала подумал, что от мольбы, но нет — от ярости…

— Я не знаю смешных историй.

— Тогда расскажите страшную. Всё равно.

Я вспомнил мистично поблескивающие глаза Куэйда Аннервиля, повествующего о том, как Йевелин улыбалась, когда скармливали собакам соблазненного ею менестреля. Сейчас, глядя на неподвижное и неприлично красивое лицо Йевелин, я не мог себе этого представить. Хотя… обладатели именно таких лиц смеются над подобными вещами легче всего.

— Я плохой рассказчик.

— Бросьте кокетничать. Вы ведь не женщина.

— Да, правда же, плохой.

— Ну ладно! — она вдруг резко поднялась и шагнула вперед, но пошла не к выходу, как я надеялся, а к окну — У вас тут такая духота! Что, слуги вовсе не проветривают? — сказала она и распахнула ставни.

Блекло‑желтый свет брызнул на ее волосы, юбки, на мраморные плитки пола, на мышиную нору в стене под самым окном.

Что‑то было не так. У нее что‑то было не так, что‑то случилось. Как у Юстаса… У нее и у Юстаса что‑то случилось. Проклятье, я надеюсь, не между ними!..

— Тогда давайте сделаем вот что, — сказала Йевелин, глядя вниз, во двор, — я стоял слишком далеко и не мог видеть, на что именно направлен ее взгляд. — Вы скажете мне какой‑нибудь маленький секрет, что‑нибудь такое, чего бы вы не сказали в обычном разговоре. Что‑то, что вы знаете и чего обычно не говорите, пока вас не спросят. Маленький секрет. Сначала вы расскажете ваш. Потом — я расскажу свой. И так — пока у нас не кончатся тайны.

Я смотрел на нее, пытаясь понять, не издеваются ли надо мной. Но нет. Лицо Йевелин было спокойно, но напряжено, на гладком, без единой складки лбу выступили капли пота. От нее по‑прежнему веяло холодом, но теперь — еще и силой, твердой, несгибаемой, зато вполне способной сгибать. Любящей сгибать.

Понимая, что она не может говорить серьезно, я усмехнулся и скрестил руки на груди:

— Хотите поиграть? Ну давайте.

— Да, — зачем‑то подтвердила она и кивнула, еще раз подтверждая уже сказанное. — Да, я хочу поиграть. Ну, что вы замолчали? Хотите, я начну?

Я пожал плечами. Это было довольно занятно, но меня не покидало чувство легкой тревоги, почему‑то усиливающееся, когда я смотрел на волосы Йевелин, на изгиб мягкой платиновой волны.

— Я лишилась девственности в двенадцать лет.

Хорошенькое начало! Уж не ждет ли она от меня подобной откровенности?!

— Я пять лет хранил верность одной женщине, — язвительнее, чем хотелось бы, проговорил я. Она обернулась, бросила на меня резкий взгляд.

— Хранили? А теперь уже нет?

Почему‑то ее слова меня не задели. Я только улыбнулся шире, не отводя взгляд.

— Я же не спрашиваю вас, с кем вы лишились невинности. В этой игре вопросы задавать нельзя.

— Да? — светлые брови изогнулись так изящно, что это просто не могло быть естественным движением. — Точно?

— Без сомнения, — твердо сказал я.

— Ну хорошо. В детстве я украла у матери браслет и списала пропажу на служанку. Ее высекли так, что вся спина осталась исполосована шрамами.

Забавно. Я, пожалуй, не отказался бы спросить, сделала ли она это нарочно, чтобы полюбоваться поркой, но, памятуя о мною же выдвинутых правилах, сказал:

— Я изнасиловал женщину.

Ее губы дрогнули, потом изогнулись, удерживая невысказанный вопрос. Вероятно, о том, почему только одну.

— Я вообще часто краду. Люблю воровать. Особенно у дам, которые останавливаются в нашем замке. Всякую мелочь. В основном платки. У меня полно батистовых платков с инициалами.

Она говорила абсолютно серьезно. И смотрела в окно.

Я помолчал. Потом медленно заговорил:

— Мой школьный друг как‑то взял на себя мою вину. Я разбил окно, он видел это, и когда учитель пригрозил выгнать всех, он встал и сказал: «Это я». Учитель смотрел в глаза каждому и спрашивал: «Это он?» Когда он посмотрел на меня, я не отвел взгляд. И сказал: «Да, это он». Друга выгнали. Он не посмел появиться на глаза своему отцу и стал шляться по улицам. Там его сбила повозка, которой правил пьяный кучер. Это было на углу двух улиц, Батистовой и улицы Парфюмеров, и его мозги залили сразу обе — и Батистовую и Парфюмеров…

Странно. Это было пятнадцать лет назад, и я с тех пор ни разу об этом не вспоминал. А теперь, когда Йевелин заговорила о батистовых платках, само всплыло в памяти…

Она помолчала. Потом подняла веер, который все это время неподвижно лежал в ее пальцах.

— Смотрите. Красивый?

Я не привык разглядывать предметы женского туалета и поэтому только теперь заметил, что он сделан из крашеных перьев.

— Это хохолки болотной цапли. Для изготовления такого веера нужно пятьдесят штук. Хохолки растут у цапель на головах, прямо на темени… — она коснулась кончиками пальцев шелковой сетки на своих волосах. — Чтобы снять хохолок, нужно содрать кожу. Но только обязательно с живой птицы, потому что перья мертвой сразу тускнеют и сваливаются. Такие веера большая редкость и стоят очень дорого, я никогда их не видела. Но когда узнала, как их изготовляют, сразу захотела один. Вы… понимаете?

Она обратила ко мне свой взгляд, и в нем было столько ужаса, что я едва не отшатнулся. Через миг Йевелин отвернулась, а когда снова посмотрела в мою сторону, ее взгляд был снова холоден и вежлив. Показалось, наверное. В последнее время мне вечно что‑то кажется…

— Скучно с вами играть, — сказала она и опустила руки, сжимающие веер из пятидесяти заживо содранных опереньев.

— Я предупреждал.

— В следующий раз попробуем иначе.

— Это как?

— Можно будет задавать вопросы.

Я ничего не ответил, и она ушла. Только когда дверь закрылась, я понял, что так и не выяснил, зачем она приходила.


ГЛАВА 17


Пыль и пыльца… Серо‑серебряная: серого больше, чем серебра. Бормотание, тихое‑тихое… совсем тихое… серебристо‑серое: серого меньше, чем серебра. Тонкая струя светлого порошка, царапающая пожелтевший пергамент.

— Отпусти… отойди… через четвертый вал… меж сыпучих утрат… отойди…

Белое пламя где‑то очень глубоко.

— Отпусти… отойди… отойди…

Белые губы. Белые‑белые, как пламя… серые… серебряные… сухие, как пергамент, на который льется порошок.

— От… пус… ти‑и‑и…

Треск дров в очаге — преступно громкий.

— Ну? Ничего не получается, да?

Белое пламя в белых глазах. Губы синеют, синеют, синеют…

Что‑то, что страшно назвать улыбкой.

— Очень любопытно… Чем ты здесь занимаешься, Марлена? Тебе разве не надо быть в людской? Что это за порошок? Что за дрянь? Где ты ее взяла?

— М‑миледи, я…

— Да уж, ТЫ. Старая дура. Ну, что ты тут делала? Порчу на меня навести хочешь? Не получается, правда? Ничего не получается…

— Миледи‑и‑и‑и!..

Хрип переходит в вой, когда пальцы, цепкие, словно когти, вплетаются в гладко зачесанные волосы.

— Вот что, милочка моя, бросай эти игры. Поняла? И сучонке своей это передай.

Серые слезы, серые‑серые, без серебра, серый крик в сухой глотке.

— Это… не… Дарла, не Дарла, миледи!

— Знаю, что не она. У нее ума бы не хватило. Прощаю на первый раз. Ну, на чем ты колдовала, покажи‑ка…

Сухой пергамент. Блекло‑белый, весь в серебряных, без серого, слезах. Исписан красными, как кровь, чернилами. Этот пергамент… Я знаю его.

Хрипло:

— Убирайся.

— Ми…

— ПОШЛА ВОН!

Белый листок в прозрачных когтистых пальцах. Мелкая серебристая дрожь. Серебристая‑серебристая. Без серого.


Иногда отношение к людям меняется как‑то… внезапно. Не только людям, к вещам тоже, но это просто меньше чувствуется. И внезапность заключается отнюдь не в том, что можно четко назвать момент и причину перемены. Если бы. Я не знаю, когда это случилось — когда я увидел спящего Юстаса или его покрасневшие от слез глаза?.. Когда смотрел на безмятежную платину волос Йевелин или на ее веер из скальпов цапель?.. Когда наткнулся на пьяного в дым Ларса в одних подштанниках, не способного связать двух слов и с задумчивым видом сидящего на верхней ступеньке лестницы, ведущей в парадный зал? Мне стоило большого труда выволочь его оттуда, не поднимая шума, пока его не увидели Аннервили. Пьяный Ларс был настолько невероятным, настолько шокирующим явлением, что я разозлился. Да, я на него разозлился — на него, на себя, на Юстаса, на леди Йевелин. И на Флейм, которую целый день не мог найти.

Но больше всего — на Дарлу Аннервиль.

Еще три дня назад она вызывала во мне сочувствие. Еще вчера мы не без приятности скрипели скамеечкой в оружейной. Еще два часа назад я вообще о ней не думал.

Сейчас я был готов ее убить. Проклятье, полон решимости. И вовсе не потому, что, по моим предположениям, она могла быть (хотя, если уж начистоту, с тем же успехом могла и не быть) Проводником и ее смерть решала массу проблем. Нет, холодные просчитанные убийства не для меня. Я никогда не смог бы стать ни палачом, ни наемником. А вот убийство, когда тебя переполняет ярость, — это как раз мое.

Я шел по коридору, распахивая все двери пинком ноги и заглядывая во все комнаты, кипя от ярости и мысленно называя мою дорогую сестренку‑виконтессу последними словами. Мне было тошно, противно, мне было страшно от того, что я не мог понять, почему мне так худо. Я знал только одно: нам надо уезжать. Сегодня, сейчас. К Жнецу Аннервилей, к Жнецу Проводника, к Жнецу всё. Я просто хотел уйти.

Теперь я понимаю, что просто чувствовал приближение Ржавого Рыцаря, но, если бы я осознал это тогда, мысль о моем преследователе меня вряд ли бы успокоила.

Я искал Флейм, а нашел другую. Совершенно на это не рассчитывая.

— Эван! Вот ты где!

Помню, в детстве так кричала моя дорогая матушка Элизабет, двадцатилетняя жена неудачника‑отца — всякий раз, когда намеревалась подрядить меня волочь надравшегося папашу в их подобие спальни. И, услышав знакомое «вот ты где», я всякий раз бросался наутек, подгоняемый ее проклятиями и рыданиями.

Дарла, похоже, ни рыдать, ни проклинать не собиралась. Мы стояли по разные стороны зала на двух разных лестницах и, хвала Жнецу, чтобы добежать до меня, Дарле понадобилось бы преодолеть немалое расстояние. Я развернулся и дал деру, вспоминая чахоточные щечки моей дорогой матушки.

— Эван!

Я почти ненавидел ее в ту минуту. За изумление, за отчаяние, за гнев, прозвучавшие в этом крике. Не знаю, что она хотела мне сказать. Мне было на это плевать. Мне было плевать на то, что я провел в этом замке последние три дня ради нее. Наверное, я уже тогда всё понял, и какая‑то часть меня испугалась. Испугалась, что всё не будет так легко. Испугалась красных глаз и ломаной улыбки Юстаса, ужаса в глазах Йевелин, пьяной дымки во взгляде Ларса. Это так отличалось от того, чего я привык бояться…

«Хотите поиграть? Ну давайте». Давайте. Жнец вас подери, давайте, давайте поиграем.

Я смотрел на почти карикатурно искаженное лицо Дарлы и думал об этом.

Давайте. Поиграем немножко.

Я рывком распахнул ближайшую дверь и, переступив порог, прислонился спиной к стене. Не знаю, успела ли она заметить, куда я вошел. Не знаю, что сделал бы, если бы через минуту она вошла следом и стала… что стала? Снова стаскивать с меня штаны? Я вдруг почувствовал такое отвращение к себе, что с минуту даже не мог понять, где нахожусь.

А это была оранжерея. Много зелени, пьянящий запах, белые и красные цветы, четкие силуэты мраморных скульптур. Пышные ветви низко склоняются над окнами, будто живые ставни. От этого внутри было почти темно.

И еще здесь было очень душно. Тяжелая, приторная пряность экзотических запахов затрудняла дыхание. Я попытался вспомнить влажный чистый запах лиственного леса — и не смог.

Я подошел к окну, машинально оттягивая воротник рубашки и чувствуя, как пылает лицо. Отодвинул ветви, толкнул тонкую резную ставню и привалился плечом к стене, судорожно вдыхая воздух.

А потом — одновременно — увидел Флейм и услышал это.

Флейм была в окне напротив. В окне комнаты, отведенной мне. Она стояла спиной, но я ее все равно узнал — по пальцам, судорожно вцепившимся в подоконник. Я знаю эти пальцы лучше, чем свои. Она как будто пятилась от кого‑то и прижалась к самому окну — дальше ей некуда было отступать.

А это оказалось всего лишь частым эротическим придыханием, доносившимся из зарослей буйных белых цветов справа от меня. Временами сквозь него прорывался сдавленный неразборчивый шепот и легкие нервные смешки.

Не знаю, почему я посмотрел туда, откуда они доносились — точно так же, как не знаю, почему сбежал от Дарлы минуту назад. Теперь, привыкнув к совпадениям, слишком часто происходившим в моей жизни за последние годы, я склонен считать, что кто‑то вел меня. Когда я бежал от Ржавого Рыцаря, когда избегал Дарлы, когда не хотел смотреть в глаза Йевелин Аннервиль — кто‑то хотел, чтобы я делал всё это.

Я до сих пор не знаю, кто это был.

Но в тот миг он захотел, чтобы я посмотрел направо. И не просто посмотрел — отведя взгляд от прямой, как струна, спины Флейм, вытянул руку и осторожно отвел в сторону загораживающие вид зеленые ветви. Приторный запах ударил мне в лицо. Я прикрыл глаза (словно можно спастись от запаха, закрыв их), а когда снова посмотрел сквозь кусты, то увидел госпожу маркизу в расшнурованном корсете, роскошные груди которой с чувством и неподдельным энтузиазмом мял господин менестрель, лишь этим утром смотревший на меня чужими глазами и спрашивавший, наигрался ли я.

Меня не замечали. Я глазел на них не меньше минуты, интересуясь не столько бюстом маркизы, сколько состоянием моих несчастных мозгов. Я не верил в то, что видел. Отказывался верить. А когда понял, что не сплю и не брежу, мне вдруг стало так смешно, что я был вынужден зажать себе рот ладонью, чтобы удержать рвущийся из горла хохот.

Наигрался. Наигрался, значит, да?

Потом я шагнул вперед — отпущенная ветка больно хлестнула меня по щеке — и пошел к ним. Они опомнились, когда я был уже в двух шагах. Йевелин подняла глаза первой. И — о боги — улыбнулась мне.

Я отвел взгляд, схватил прилипшего к ней Юстаса за шиворот и дернул назад с такой силой, что сшиб его с ног

Паника на его лице мгновенно сменилась злостью, как только он меня узнал. Вскочив, он отступил, смеряя меня взглядом, полным чего‑то, что я мог назвать только ненавистью. Я на миг ощутил разочарование. Мне‑то казалось, что это снова тот же Юстас… Тот, которого я оставил в Лемминувере, велев присматривать за Паулиной. Юстас из той жизни. Из той игры.

А у этого Юстаса по‑прежнему были красные глаза. Этого Юстаса я не знал.

Но тогда это для меня еще ничего не меняло.

— Вы в своем уме? — спросил я, и мой голос прозвучал гораздо ровнее, чем я мог надеяться.

Йевелин снова улыбнулась, совсем слабо. Она свела края корсета обеими руками, но выглядело это не как жест стыдливости, а как еще большая провокация. Я невольно взглянул на то, что пытались спрятать ее тонкие белые руки, и тут же перевел взгляд на Юстаса.

— Убирайся отсюда.

— Какого хрена! — вспылил он. — Что ты себе…

Я послал ему такой взгляд, что он подавился окончанием фразы. Потом, видимо, поняв, что приключение сорвалось, выругался и пошел прочь, досадливо махнув рукой. Я почувствовал себя оплеванным.

Когда невидимая из зарослей дверь захлопнулась за ним, я повернулся к леди Йевелин. Она все еще улыбалась,

— Он бабник и полный кретин, — сказал я, глядя ей в лицо — проклятье, как же меня раздражала эта необходимость приподнимать голову, чтобы смотреть ей прямо в глаза! — Но вы‑то еще не окончательно рехнулись? Сюда мог войти кто угодно! К примеру, ваш муж!

— Мог, — кивнула она, склонив голову набок. — Но вошли вы.

Я чуть было не выматерил ее, но сдержался. Отступив на шаг, я снова отвернулся.

— Приведите себя в порядок. Я прослежу, чтобы никто не вошел…

— Однако как вы любезны, милорд! — повысив голос, насмешливо проговорила она, и ее изучающий взгляд был таким явным, что я заметил его даже боковым зрением. — Застав знатную женщину в объятиях заезжего менестреля, вы не доносите ее мужу и даже не спешите присоединиться к забаве, а ведете себя как дуэнья, стремящаяся скрыть позор своей воспитанницы. Если у вас нет корыстных интересов поступать так, мне остается лишь изумляться тому, что вы живой человек, а не рыцарь из девичьих грез!

Слов нет, как мне хотелось ей врезать, чтобы она заткнулась. Я вспомнил ее пальцы, теребящие веер, потом пальцы Флейм, стискивающие подоконник, и сжал зубы. Запоздало бросил взгляд в окно, увидел лишь пустой темнеющий проем и разозлился еще больше…

— Вы дура, сударыня, — сказал я, и она тихо рассмеялась.

— Конечно. Поможете мне с корсетом?

Я не выдержал и выругался, а она засмеялась снова, уже в голос. Я быстро отошел от нее, думая, что мне стоит просто убраться отсюда, но почему‑то не сделал этого. Не из‑за Дарлы — о ней я уже не помнил — просто у меня осталось странное чувство незавершенности. Я встал у двери и стал нервно обрывать листья на ветке акации, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из коридора.

Когда за моей спиной зашуршал шелк, я обернулся. Йевелин оправляла складки юбки, не глядя на меня.

— А из вас получилась бы неплохая камеристка, виконт. Вполне надежная. И не болтливая, я полагаю, верно?

Кровь прилила к моему лицу, но я сдержался. Может, потому что понял: она не хотела унизить меня. Если бы хотела, унизила бы и посильней.

— Ну что ж, если я опять захочу поразвлечься с заезжим менестрелем, непременно позову вас держать свечу, — небрежно сказала Йевелин и протянула руку к двери, когда я перехватил ее запястье и сжал его так, что улыбка мигом сбежала с ее губ.

Это был первый раз, когда я прикоснулся к ней, но тогда я думал не об этом, а о ее словах. Она второй раз их повторила, но ударили они меня только теперь — может, именно из‑за этого, почти намеренного, повторения.

Значит, заезжий менестрель.

— Я всё понял, — голос был далеким и глухим, словно я говорил, опустив голову в колодец. — Я вас прекрасно понял, миледи. Вы хотели, чтобы вас застали… не правда ли? Вы нарочно обжимались с ним среди бела дня в доступном для всех месте почти у самого окна. Вы знаете, что делают в этом округе с простолюдинами, которые посягнули на честь аристократки. Знаете, потому что любите смотреть, как потом этих простолюдинов дерут собаки. Потому что смотрите на это и… улыбаетесь. Улыбаетесь, верно, миледи?

Она неотрывно глядела на меня, и в ее чуть раскосых васильковых глазах был страх. Там снова был страх — тот самый, который я увидел в них сегодня утром, когда она пришла ко мне. И улыбка, появившаяся на ее лице, когда я замолчал, делала этот страх еще глубже… еще чище, пронзительнее.

И поэтому, когда она сделала то, что сделала, я вздрогнул. Не от неожиданности — от изумления. Это совсем не то, что делают люди, в глазах которых столько страха.

Я все еще держал ее запястье левой рукой, и она вдруг перехватила мое правое запястье своей, сжав с силой, которой я никогда бы не заподозрил в женском теле. Я держал ее, а она держала меня. И в глазах у нее был страх.

Что было в моих глазах, я не знал.

— Пойдемте, — сказала она. — Пойдемте, я вам кое‑что покажу.

Она отпустила мою руку, и я тоже разжал пальцы. Снова зашуршали юбки, когда она прошла мимо меня, грациозно и надменно, как королева мимо пажа, и я последовал за ней, не проронив ни слова.

Она отвела меня на следующий этаж, который в этом крыле замка был верхним. Здесь царила пустота — вся суета осталась далеко внизу. Мы прошли в дальний конец коридора и остановились перед низкой дощатой дверью, похожей на дверь в коморку трубочиста или мальчика на побегушках. Йевелин извлекла из складок юбки маленький, тускло поблескивавший ключ и вставила его в невидимый замок. Потом сделала мне знак войти.

Внутри не оказалось ничего, кроме деревянного ящика на полу. Единственное окно не было ни застеклено, ни зарешечено; в углу возле него, под потолком, я увидел спящую летучую мышь. Здесь не было ни обоев, ни драпировок — только грубая кладка из крупных серых камней. Больше похоже на камеру.

Йевелин встала на колени возле ящика, смахнула с него пыль подолом и откинула крышку.

Там были краски. И пергамент. А еще несколько стержней отличного грифеля. И сложенный маленький мольберт. Всё в пыли и паутине.

— Тут моя мастерская, — сказала Йевелин, и это были ее первые слова с тех пор, как мы вышли из оранжереи.

Не став спрашивать, как она может рисовать здесь, я присел возле нее. Она отодвинула мольберт и достала со дна ящика бархатную папку, скрепленную печатью. Бархат был темно‑бордовым, словно в топ ее платью. Йевелин провела по нему рукой, как слепой проводит по лицу, чтобы угадать черты.

— Я давно это нарисовала, — сказала она и сломала печать.

Сухой треск разламываемого сургуча был неожиданно громким. Летучая мышь над окном пронзительно взвизгнула и, сорвавшись с места, умчалась в окно.

Йевелин раскрыла папку и вытряхнула ее содержимое на пол.

Десятки листков. Все — в черно‑белых тонах. Грифель, гуашь, акварель. Только черное и белое. Лица. Очень много лиц, но ни одного живого, человеческого. Тела. Голые, совокупляющиеся, разрубленные на куски. Много рук — скрюченных, связанных, с широко растопыренными пальцами. Глаза — без лица, без бровей, без ресниц, — просто глаза на белых листках, просто черные глаза без малейшего выражения. И много неба — белого и черного. Всё выполнено технично, талантливо. Очень‑очень честно.

— Вы их никому никогда не показывали, — это был не вопрос, а утверждение.

Она кивнула, разглядывая портрет бритоголовой девушки, прикованной к столбу в настолько постыдной позе, что даже мне, любителю порнографических картинок, стало не по себе.

— Это вам… приснилось? — с трудом спросил я. Она долго не отвечала, перебирая листки. Ее руки не дрожали, а в глазах не было страха, но я видел, что она ненавидит эти рисунки. Возможно, так сильно, как никогда не ненавидела людей.

— Нет, — наконец проговорила она. — Не приснилось.

Из стопки выскользнул один листок. Я машинально подхватил его и замер.

Я не помнил этого лица, но никогда не смогу забыть это тело. Этой чуть выпуклой, выгнутой грудной клетки, из которой на моих глазах вырвали сердце.

Но не по этой причине я онемел, одеревенел, не в силах выдавить из себя мучающий меня вопрос.

Она не просто была там нарисована.

Она была нарисована привязанной к кресту.

Йевелин забрала листок из моих рук. Мне в лицо она не смотрела, и я не знаю, на счастье или на беду.

— Миранда. Так ее звали. Редкое имя. И стервой она была тоже редкой. — Она помолчала, а потом порвала листок. Пополам и еще раз пополам. И еще раз. Только тогда бросила обрывки.

— Скажи… мне… — выдавил я, и она взметнула на меня почти удивленный взгляд, тут же ставший хмурым.

— Нечего рассказывать. То, чего вы наслушались от местных сплетников, гораздо романтичнее действительности. Мы вместе охотились — она хоть и была сукой, в соколиной охоте знала толк. Миранда ускакала вперед, за соколицей. Когда я догнала ее, там уже были эти люди. Один из них ударил меня, я потеряла сознание. Очнулась на земле. Кони стояли рядом, щипали траву. Миранда исчезла. Вот и всё.

— Какие… люди?

— Почем я знаю? С виду обычные бандиты. Там не самые спокойные места.

Она замолчала. Я неуклюже собрал с пола клочки разорванного пергамента, стиснул в руке. Йевелин молча посмотрела на мой сжатый кулак. Потом потянулась ко мне. Я думал, она снова схватит мое запястье, но вместо этого она лишь коснулась моих пальцев своими. Это не было приказом или просьбой разжать кулак. Просто прикосновение — словно ей захотелось узнать, какова моя кожа на ощупь.

Я поднял глаза и встретил ее взгляд. Никогда на моей памяти женщины не смотрели так прямо и так недвусмысленно. Я стиснул кулак еще сильнее. Углы смятого пергамента впились мне в ладонь, но руку я не разжал.

— Не смейте, — сказал я.

Из нелепого окна потянуло сквозняком. Йевелии смотрела мне в лицо, а я смотрел на пряди ее волос, которые легонько шевелил ветер.

Она отстранилась. Слабо дернула краешком губ, словно хотела улыбнуться и передумала. Потом стала собирать листки. Я смотрел на нее, не двигаясь и продолжая сжимать разорванный листок в кулаке.

— Почему вы хотите убить Дарлу?

— Я это люблю, — ответила она, не глядя на меня.

— Любите что?..

— Убивать, — ответила Йевелин и захлопнула крышку.

Я встал за миг до того, как поднялась она. Теперь я чувствовал, что от нее веет силой. Какой‑то очень странной силой — не физической и не духовной. Я одолел бы ее без особого труда, и я мог смотреть на нее, не отводя взгляд — я смотрел. И она смотрела. Но ее сила ломала меня, ломала что‑то во мне. И чем дольше я смотрел в ее полные страха глаза, тем больше чувствовал эту силу. Пока не понял, что страх и был силой.

— Уезжайте отсюда, Эван, — сказала она. — Просто уезжайте.

Я не нашелся, что ответить.

В нижние этажи мы вернулись врозь — она пошла другой лестницей, и я не стал идти за ней. Внизу я столкнулся с Дарлой, и прежде чем она успела закричать, схватил ее и жарко поцеловал в возмущенно приоткрытые губы, чувствуя, как они теплеют, как обмякают и поддаются под моими губами.


ГЛАВА 18


Блеск огня в камине. Так по‑домашнему, уютно было бы — но беззвучно. Без треска, без искры, без тени. Слабый отблеск синего пламени — и только. Даже рук не согреть. Только сон. Так сладко, сладко, сладко…

Она тянет пальцы к огню, не надеясь, не веря — тянет. И тянет, и тянет…

— Я не понимаю… Не могу его понять! Он такой странный! Что ему от меня нужно?

— А ты бы спросила, деточка, спросила бы…

— Да как спросить, если он от меня прячется! А то вдруг схватит… Я его боюсь, кормилица! Он такой…

— Боишься, деточка? Ой ли?

— Ну…

Крепко сжатые пальцы под округлым подбородком, взгляд — в пламя, синее в сипем… Сонный стук вязальных спиц.

— Это всё из‑за нашей суки. И его приворожила. Мало ей, что свела с ума всех приличных мужиков в округе. Я на той неделе Мариона видела, знаешь?

— Да?

Сонный стук спиц.

— Да, так он даже не глянул на меня! Я его уже и так… ты знаешь… и эдак. Нет, ни в какую! Из‑за нашей суки…

Сонный‑сонный… синее‑синее…

— А то, что она Куэйду… Боже мой… Я подумала, он и правда это сделает! Так испугалась! И вот теперь еще Эван. Она что‑то сделала ему, кормилица, я чувствую. Она что‑то делает всем, кого я… могла бы любить.

— Скоро, деточка. Совсем скоро.

Яркая белая искра выстреливает в сухую мглу, тает. И снова — синее безмолвное пламя.


К вечеру гости разъехались, и Аннервили отправились на охоту. Они и нас звали, но я сухо напомнил про обет, запрещавший не только обзаводиться семьей, но и убивать живых тварей. Отговорку приняли охотно — по сути, приглашение было данью вежливости. Как я узнал из болтовни слуг, Аннервили предпочитали охоту в семейном кругу. Да и вообще, во взгляде маркиза мне виделось зарождающееся недоумение. А может, мне только казалось, и это говорила та часть меня, которая хотела убраться отсюда как можно скорее.

Я стоял у окна, привалившись плечом к стене, и смотрел, как они уезжают — чета Аннервилей, Куэйд и Дарла. Йевелин сидела в седле как мужчина, узду держала одной рукой, а ее вороной не казался особенно покладистым. Я в который раз молча восхитился ее страсти к показухе. Дарла, сидя на нетерпеливо гарцующей кобылке, бросала недовольные взгляды на брата, с пыхтением забирающегося на коня. Экипировался он, словно для военного парада, и в целом зрелище являл жалкое. Аннервиль негромко отдавал приказания егерям и казался самым нормальным человеком среди всей его полоумной родни. Вокруг, заливаясь лаем, бесновались собаки. У меня вдруг зачесались руки пустить по болту в мягкие места обеих дамочек. Я уже не думал о теплых губах одной и страхе в васильковых глазах другой. Отсюда, из окна, они обе снова выглядели теми, кем были на самом деле.

— Уехали?

Голос Ларса был хриплым и усталым, но абсолютно невозмутимым. Я подождал, пока кавалькада скрылась, и, кивнув, медленно развернулся.

— Ладно, хватит, — сказал Ларс, — Пора что‑то решать.

Флейм молча разглядывала свои ногти, забросив ногу на ногу так, что часть юбки сползла на бедро, обнажив лодыжки. Я смотрел на них, словно видел впервые, и вдруг заметил косточки, выпиравшие на щиколотках. Угловатые, довольно крупные и ужасно некрасивые. Мне безумно захотелось поцеловать их — сначала одну, потом другую.

Ларс протяжно откашлялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Он плохо выглядел. Я отошел от окна.

— Ты с Юстасом говорил?

— Ага… Два раза, — со злостью бросил я и удивился, когда Ларс устало кивнул.

— Он выбыл.

— Да?.. — я не спросил, что он имеет в виду, это и так было очевидно. Правда, Ларс не казался озадаченным, и этого я понять не мог. Говорить об этом сейчас не хотелось. Может быть, из‑за Флейм, а может, и нет.

— Я их видела, — вдруг сказала она.

— Кого? — спросил я, прекрасно зная, о чем она говорит.

— Юстаса с этой белобрысой сукой, — ответила Флейм и, оторвавшись от своих ногтей, метнула на меня полный ненависти взгляд. — Обжимались в оранжерее. Прямо напротив.

— Что ты тут делала?

Она встала, хлопнув крышкой стула‑комода, на котором сидела.

— Тебя искала! Чтобы ты отогнал от меня этого ублюдочного маркизика! Понимаешь, я ошибочно принимала тебя за мужика!

— Я сам тебя искал весь день, — огрызнулся я и тут же осекся: — Маркизика?.. Аннервиля?!

— Сынка его. Ходит за мной! Ходит, только ходит и ходит, с того самого… вечера…

Я ей не поверил. То, как она запнулась, и то, как прятала взгляд, и то, как избегала меня целый день, — всё это привело к тому, что я ей не верил. Ларс задумчиво пригладил волосы, глядя мимо меня. Я вдруг почувствовал себя лишним.

Боги, что с нами происходит?

— Возвращайтесь в леса, — сказал я.

Флейм встрепенулась, Ларс медленно покачал головой — словно оба они ждали этих слов.

— Я сам разберусь с Проводником. И со всем остальным… тоже.

— Ты думаешь, это Дарла?

Я не ответил. Мне вдруг стало холодно. Я поежился.

— Всё равно ее проще прирезать, — прагматично заметил Ларс. — Мы ничего не теряем.

— Ларс! — одернул я его. — Не надо.

Странно, меня покоробили не его слова, а то, что он сказал «мы».

Что это, что же это такое?

Я вдруг понял. Не я был тут лишним. Лишними были они.

— Езжайте, — сказал я.

— А ты? — тихо проговорила Флейм.

Меня едва не передернуло от того, как она это сказала. Смиренно, равнодушно. Словно давно уже знала, что этим всё кончится.

Да что же мы за друзья, ребятишки, если трехдневная пьянка у провинциальных лордов делает с нами такое?

Это было глупо — я прекрасно знал, что дело вовсе не в пьянке. С ними что‑то случилось. С ними, и с Юстасом. И со мной… И, готов спорить, они не смогли бы ответить, что именно, точно так же, как не мог ответить я.

— А я не вернусь, — от того, как легко мне дались эти слова, мне самому стало не по себе.

— Да ну, — сказал Ларс. Флейм только молча посмотрела сначала на него, а потом на меня и снова уткнулась в свои ногти.

— Это с самого начала было ошибкой. Не стоило вам со мной ехать. Это мои проблемы и моя забота. Я кое‑что нащупал… вроде бы… Вам тут быть просто незачем.

Ларс взял со стола у кровати пустую бутылку и выразительно ею потряс.

— Что, значит, так вот?

Для него это была странная манера изъясняться, но я снова не удивился. Почувствовал мимолетный укол обиды и тут же мотнул головой.

— Так вот, Ларс. Закончу с делами, приеду. Занимайся там… всем этим… пока…

Звучало как отговорка, никому не нужная формальность, и мы это чувствовали, все трое. Флейм закусила губу, сощурилась, быстро отвернулась, словно еле сдерживая рвущееся проклятие. Ларс вздохнул, коротко, почти насмешливо.

— Как скажешь, кузен, — сказал он и небрежно отсалютировал мне. Меня передернуло. Я словно совсем позабыл о нашем маленьком маскараде, который сейчас казался такой же нелепой и смехотворной игрой, как и всё остальное…

Что — остальное?..

Я постоял еще немного, пытаясь поймать их взгляды, потом повернулся и пошел к выходу.

— Это всё она! — вдруг выкрикнула Флейм, круто развернувшись ко мне. — Это она!

Я задержался на миг, пытаясь осмыслить ее слова. Получалось не очень‑то.

Ларс посмотрел на меня и тут же снова отвел взгляд.

Флейм отвернулась, закусив костяшки пальцев.

Мы никогда ничего друг другу не рассказывали, ребята, верно? Эй, Флейм, как твоя мать допустила, чтобы ты пустилась в партизанские бега? Ларс, где ты берешь деньги, чтобы постоянно играть? Что вы оба делаете тут, со мной, почему вы пошли за мной в самом начале, почему сделали это еще раз и почему так легко отпустили теперь? Не в наших привычках спрашивать, так ведь?

Ну, я и не буду.

Я вышел за ворота замка впервые после нашего прибытия сюда и на минуту почувствовал нечто похожее на облегчение. Была отличная погода — ярко‑синее небо, много солнца, легкие пушистые облака. Отойдя от ворот подальше, я расстелил куртку под развесистым одиноким тисом, стоявшим около укатанной дороги, и разлегся, подперев голову руками и разглядывая богатый окрестный пейзаж.

Вокруг замка были сады и поля, чуть в стороне высилась мельница, и только почти на самом горизонте виднелся лес, в который уехали Аннервили. На западе принято устраивать крестьянские поселения вплотную к крепостям феодалов — местность каменистая, плодородной почвы мало. Правда, проблем при осаде не оберешься — всё спалят и выжгут, чтобы расчистить подступы к замковым стенам, но не похоже было, что Аннервиль баловался междоусобицами. Ничего, погодите, доберется сюда Шерваль… Хотя, впрочем, вряд ли — он облюбовал восток, а оттуда наверняка пойдет на столицу, коли наглости наберется, — что ему какой‑то Даллант… И милая сельская местность останется милой сельской местностью.

А что, если тут остаться, вдруг мелькнула шальная мысль. Взять участок земли, построить домишко, обзавестись работящей крепенькой женой из местных, скотину завести… Отличный воздух и яблоки почти круглый год — что еще надо?

Я беззвучно хохотнул в кулак, хотя услышать меня было некому. Ну и перепады, однако же… Семнадцать лет городской жизни, потом — шесть лет лесного партизанства, теперь вот на деревню потянуло… И когда я уже успокоюсь, а?

Могилка успокоит, услужливо подсказала та часть меня, которой совсем не хотелось, чтобы наше общее сердце использовали в ритуальных целях.

Эта мысль немедленно напомнила мне о Ржавом Рыцаре. Проклятье, чем я занимаюсь, а?! Три дня жрал местный самогон и обжимал даллантских красоток, вместо того, чтобы делать то, зачем я, собственно, сюда пришел. С сожалением я вынужден был признать, что ни на шаг не стал ближе к тому, что искал. Словам Йевелин о Миранде я почему‑то верил, хоть они и разочаровали меня. То, почему ее приняли за Проводника, оставалось для меня загадкой, как и то, по каким признакам мне разыскивать Проводника номер два. Убивать глупышку Дарлу только потому, что ей двадцать и она знала Миранду, я не собирался, но времени у меня с каждым часом становилось всё меньше. Даже если бы я хотел, то не смог бы забыть о Ржавом Рыцаре. А у него, если верить мальчишке из храма, была еще и столь же приятная подружка…

Я подскочил, будто ужаленный. Стальная Дева! Она должна прийти за женщиной‑Проводником. В ближайшее время — вероятно, примерно тогда же, когда Рыцарь придет за мной. Значит, мне надо всего‑то быть там, куда она явится… Легко сказать — всего‑то. Ржавого Рыцаря я еще более‑менее чувствовал, кажется, теперь острее, чем прежде, но как быть с его второй половиной? Она ведь не чувствует меня.

От возбуждения я сел и едва не заорал, увидев нависшую надо мной тень. Учитывая мои предыдущие размышления, я бы не очень удивился, услышав скрежет ржавой брони, но это был всего лишь Куэйд Аннервиль, смотревший на меня сверху вниз с мрачностью предопределенности.

— Милорд! — сказал я громче, чем следовало, гася инстинктивную дрожь. — Вы уже вернулись?

— Я никуда и не ездил, — угрюмо сказал он и без приглашения уселся рядом. Мне пришлось подвинуться, однако вытащить куртку, прижатую массивным телом наследника, я всё же не решился.

— Я видел, как вы садились на коня.

— Вы бы лучше за сестрицей своей смотрели. Я вернулся, когда жареным запахло. Нет никакого желания помирать.

Его последние слова озадачили меня, и я проглотил возмущенный вопрос о том, а что, собственно, не так с моей сестрицей.

— Помирать? Вы ведь вроде на охоту собрались, а не на битву?

— С этой ведьмой охота на мышей опаснее любой битвы, — проворчал он, пододвигаясь вперед. Я видел только его широкую массивную спину, затянутую в трещавшую по швам кожу, загорелую шею и мохнатую шапку волос. Куэйд нервно засучил рукава.

— Постойте! — осенило меня. — Вы ее… боитесь?!

Он не убил меня и даже не вызвал на дуэль за это дерзкое предположение, только вздохнул, как тогда в оружейной.

— Лес — ее стихия, — пробормотал он, так низко наклонив голову, что я с трудом разбирал слова. — Она владеет лесом… тем, что в лесу… теми, кто в лесу… Потому и велела мне туда отвести Дарлу — когда я там, она имеет надо мной еще большую власть… даже если не видит меня… И не только надо мной — над ними… над всеми… Оно там дышит, вдыхает… Она там Миранду убила.

Я вдруг понял, что этот человек не в себе. То, как он говорил, как сидел — спиной ко мне, чуть заметно покачиваясь вперед‑назад, как смотрел на меня в оружейной, как блестели его глаза… «Да он просто безумен», — с разочарованием понял я, и это безумие объяснялось вовсе не несчастной любовью к мачехе и не ведьминским наваждением. Я вспомнил, что говорила Флейм, и на миг испытал странную смесь страха с жалостью.

Однако его последние слова о Миранде заставили меня спросить:

— Почему вы так в этом уверены?

— А вы разве не понимаете? Не чувствуете, что она любит убивать?

«Я это люблю».

Черно‑белая Миранда, привязанная к кресту.

Куэйд уже не казался мне сумасшедшим.

— Она всех убивает, всегда… Сначала завлекает… потом опутывает… и убивает. Присасывается, как паучиха, впрыскивает яд и сосет…

Я слабо покачал головой. Куэйд сидел спиной ко мне, но в этот миг обернулся. Он улыбался как‑то странно, и я не мог сказать по этой улыбке, кто из нас двоих безумен.

— Не верите? Сегодня она убьет Дарлу. Она за этим поехала в лес.

Я оперся спиной о ствол тиса, осторожно вытянул ноги.

— Вы ошибаетесь, Куэйд.

— Ну, увидите.

Он тоже оперся о дерево, с другой стороны. Теперь я видел только его тяжеловесные ноги в кожаных ботфортах, сминавшие клевер.

Я тихонько вытащил из‑под него свою куртку и накинул ее на плечи. Вроде стало холодать.

Не знаю, сколько мы так сидели, не перебрасываясь ни словом. Я чувствовал нарастающее напряжение — не потому, что верил Куэйду, во всяком случае, мне не казалось, что причина в этом. Напряжение было необъяснимым, но от этого не менее гнетущим; так бывает, когда долго сидишь в засаде, не имея ни малейшего представления, как выглядит твой враг.

Когда солнце коснулось верхушек дальних деревьев, а на дороге показался маркиз Аннервиль, я сжал несуществующий приклад арбалета, словно готовясь к выстрелу.

Маркиз казался свежим и отдохнувшим. По его виду нельзя было сказать, что случилось что‑то чрезвычайное.

Но он был один.

Я медленно поднялся и шагнул ему навстречу. Куэйд остался сидеть.

— А где дамы? В замке? — крикнул мне Аннервиль. Я покачал головой. Взгляд Куэйда жег мне спину. Маркиз слегка нахмурился.

— Они не возвращались?

Сзади к нему подъехали егеря. Один из них вез переброшенную через седло тушу кабана.

— Нет. Я не видел, милорд.

— Куэйд, ты?.. Куда ты пропал? Ты видел Дарлу и мать?

Я подавил желание обернуться и посмотреть на лицо Куэйда, услышавшего, как Йевелин назвали его матерью. Не дождавшись от сына ответа, Аннервиль нахмурился сильнее и развернул коня.

— Они сказали, что поедут вперед, — донесся до меня слабый голос Куэйда, и у меня вдруг мурашки побежали по телу. — Сказали, что устали… Йевелин сказала… А Дарла стояла белая‑белая… Поехали… Нет, еще не вернулись… И не вернутся… Вдвоем…

Он еще говорил, когда раздался крик. Сначала я подумал, что кричит Дарла, но тут же понял: нет. Слишком жуткий крик. В нем слишком много страха.

Столько страха я никогда не слышал, только видел — в ее глазах.

Они скакали галопом, вдвоем на вороном жеребце Йевелин. Дарла лежала у мачехи на руках, откинувшись назад и навалившись на ее плечо всем телом. Йевелин придерживала ее левой рукой, другой сжимая узду. Она кричала.

Было очень много крови — на них обеих, но на Дарле больше.

— Ну‑у… вот, — протянул Куэйд, и мне показалось, что он усмехнулся


ГЛАВА 19


Мягкая поступь конских копыт по припухшей от влаги земле. Дождь залил поля и дороги, но воздух всё так же тяжел и горек. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И тонкие искры, невидимого, неощутимого напряжения где‑то возле лица…

— Он был в Далланте, милорд. Его видел один из дворян…

— Кто?

— Э‑э… Барон… Салтрей, если не ошибаюсь. Из Кливора.

— Надеюсь, что не ошибаешься. Доставь его ко мне. Поболтаем.

— Монсеньор, он…

— Что такое?

— Он… ему нездоровится…

— Ты соображаешь, что говоришь?!

— У него лисья чесотка, милорд…

— Проклятье! И правда, пусть сидит в своем Кливоре… Где он видел Нортона?

— В замке маркиза… м‑м… не помню сейчас. Выдавал себя за виконта… Грэхем!

Вязкий топот, тяжелое дыхание, мокрая ветка хлещет лицо, белое, как, как… В духе ли милорд?

— Ты вроде бы, говорил с этим Салтреем.

— Да, сэр…

— Почему его не схватили сразу же?

Опасное нетерпение, боги, до чего же ОПАСНОЕ нетерпение… Нет ничего опаснее нетерпения нашего милорда.

— Барон Салтрей не узнал его, монсенъор. Лицо показалось знакомым, но и только. Вспомнил уже потом, когда…

— Когда протрезвел! Твою мать! Что за замок?

— Поместье маркиза Аннервиля, милорд.

Конь истерично ржет, встает на дыбы, взбивая копытами мокрые листья.

— КОГО?!

— Маркиза Аннервиля… монсеньор…

Влажно и сперто: нечем дышать. Будто петля сжимается на пересохшем горле.

— Он еще там?

— Был там, когда Салтрей уехал…

— Уоррен, командуй поворот. Мы идем на Даллант.

— Милорд?!

— Всё равно рано или поздно надо было браться за запад. Чем скорее мы возьмем Аленкур в окружение, тем лучше.

— Но ведь Урсон…

Легкий, почти обнадеживающий хлопок по плечу рукой, с которой никогда не снималась перчатка.

— Это судьба, Уоррен. Ты веришь в судьбу? — Будет верить. Будет. Если того пожелает наш милорд…


— Это ложь!

Я определенно сошел с ума. Это оказалось таким забавным ощущением. Слышу, вижу, оцениваю обстановку. Но не чувствую — абсолютно. Театр марионеток. Неуклюжие, уродливые куклы на скрюченной пятерне кукловода за заляпанной жирными пятнами ширмой. Ярмарка безумия.

— Это правда!

— Дарла, как ты можешь!

— Молчать!

Кому он это кричит? Белой как мел Йевелин, откинувшейся в кресле, окруженной со всех сторон людьми, которые хотят ее смерти? Побагровевшей Дарле, стискивающей кулаки с видом убийцы, почти дорвавшегося до глотки заклятого врага?

Оказалось, что мне. Потому что это идиотское «Дарла, как ты можешь!» заорал именно я. И понял это, только когда меня будто плетью ударил ледяной голос маркиза.

— Расскажи еще раз. Спокойно. Дарла! Я сказал, спокойно!

А он, оказывается, безжалостный человек. За его дружелюбием и неизменной любезностью крылось не природное благодушие, а кремниевый стержень весьма крутого нрава. Мне казалось, я никогда не забуду, как он, подхватив потерявшую сознание Дарлу, изо всех сил влепил пощечину еле державшейся в седле и всё еще кричавшей Йевелин. Та тут же умолкла и сползла на землю. Я не знаю — не понимаю, о чем он думал в ту минуту. Может, о том, что Дарла ему всё же дочь, может, о том, что на ней было больше крови, может, его просто бесят женские крики настолько, что он готов ударить за них, даже если кричит его раненая жена… Так или иначе, я был шокирован его поступком. Мне хотелось сказать: «Как же так, милорд, что вы делаете?» Как будто заранее знал, что ранена не Дарла, а Йевелин.

Это ее кровь была на Дарле.

И Дарла утверждала, что это подлый умысел проклятой ведьмы.

— Отец, я не лгу! Когда она поняла, что не догонит меня, развернула коня и ударила себя кинжалом в плечо! Я так обомлела, что не успела опомниться, как она оказалась рядом и выдернула меня из седла. Если бы в этот миг конь не вынес ее из леса, она бы убила меня как собиралась!

— Да что ты несешь, идиотка?!

— Эван, заткнись!!

Это Ларс. Он здесь, и Флейм тоже. Я знаю это, но не чувствую. Я сошел с ума. Знаю и не чувствую. Они находятся ближе к двери, и голос Ларса отбивается эхом под потолком. Я стою посреди зала, спиной к ним — я больше никогда не повернусь к ним лицом. Аннервиль, Йевелин и Дарла — у камина, в центре ровного алого круга отблесков пламени. Пока придворный лекарь осматривал и перевязывал рану Йевелин, стемнело, Дарла успела прийти в себя и изложить отцу свою версию событий, которую повторяла сейчас в десятый раз: Флейм успела переспать с Ларсом, а я успел сойти от всего этого с ума. Я вернулся в замок вместе с Аннервилями, поднялся наверх, чтобы рассказать своим о случившемся… своим… ха‑ха… Ну и — увидел, как мои увлеченно трахаются на моей же кровати. Тогда всё и началось.

Тогда мне и стало по‑настоящему плевать. На себя. Не на нее.

Когда чувство вины отпускает, в первый момент это всё равно что получить топор в руки после того, как на тебя годами было наложено заклятье не брать в руки ничего опаснее штопального грибка.

Потому я и ввязался во всё это. Сумасшедшим быть легко.

Они все были против меня — против нас. Йевелин лежала в кресле, прозрачная как стекло. Повязку скрывало платье и наброшенная на плечи шаль, и, не зная, что она ранена, можно было удивиться ее вялости. Та ли это шикарная сука? Та, та самая. Иначе бы ее не хотели убить так сильно.

Меня тоже хотят убить, и это роднит нас, Йев.

Я чувствовал на себе тяжелый, мертвый взгляд Куэйда Аннервиля, стоявшего в дальнем углу и не проронившего до сих пор ни слова. Он тоже был безумен, но иначе, чем я. Оказывается, есть разница.

— Довольно, — сказал маркиз потрясающе ровным тоном, будто ножом разрезая густую, как масло, атмосферу. — Сударь, будьте любезны удалиться. Вместе с вашими родственниками. Это семейное дело, и я предпочел бы обойтись без свидетелей.

В одном я был с ним согласен — Ларс и Флейм вполне могли бы вернуться к занятию, прерванному моим появлением. Совсем напрасно они так резво за мной кинулись. Но я останусь.

Не бойся, я останусь.

— Прошу прощения, милорд, но я останусь.

Она посмотрела на меня — впервые с того момента, как я ворвался в зал, услышав крики Дарлы.

Аннервиль тоже посмотрел. Во второй раз, и еще более неприязненно, чем в первый. От его дружелюбия не осталось и следа.

— Мне не хотелось бы повторять.

— Ангус, пусть… останется. Пожалуйста.

Он круто развернулся к жене, уставился на ее губы, словно не веря, что с них могли слететь эти слова.

— Вот как? Тебе, значит, всё‑таки нужны защитники?

— Если ты воспринимаешь меня как преступницу, почему же нет?

— Ты и есть преступница! — закричала Дарла, сжимая кулаки.

Запредельный, кто‑нибудь, остановите меня, сейчас я ее сам убью…

Аннервиль не взглянул на дочь, только с минуту пытал Йевелин пронизывающим взглядом, потом коротко бросил:

— Хорошо. Это будет твой позор.

Я услышал, как вздохнула Флейм. Я не встречался с ней глазами с тех пор, как ушел из замка. Уже и не встречусь, наверное. Странно, мне совсем не хотелось знать, почему она это сделала. Почему они это сделали. Первый шок прошел очень быстро — тогда я даже не задумался, что слишком быстро — и теперь не Флейм меня волновала. Мне хотелось, чтобы она ушла.

— Отец, но то, что говорит она, это же…

— Помолчи.

— Как ты можешь мне не верить?!

— Дарла, я от тебя устал.

Хлестко прозвучало, надо сказать. Судя по тому, как эта румяная дура примолкла, данная фраза была в их доме чем‑то вроде сигнального слова, за которым, очевидно, следовало традиционное рукоприкладство.

Аннервиль сел в кресло напротив Йевелин и взял ее белые руки, безвольно лежащие па коленях, в свои большие холеные ладони.

— Йевелин, расскажи еще раз, что случилось.

Она не шевельнулась и не отняла рук, даже не вздохнула. Потом заговорила — совсем не тем голосом, что говорила со мной.

— Mы ехали… Повздорили…

— Повздорили!

— Дарла.

— Я чувствовала… что‑то не то… не так. Какая‑то тревога. Дарла стала… Она что‑то сказала, я ответила, она огрызнулась… Я повернулась к ней… развернула коня поперек дороги, хотела сказать… И тут увидела… Это…

— Что? — спросил маркиз. Йевелин ответила:

— Ее.

Я ведь знал это. Знал, чувствовал уже давно. Может быть, с самого начала. Просто не хотел верить. Сложно сказать почему.

— Она была… пешая… Такая высокая, я сначала подумала: что же это, так не бывает… Почему‑то про рост так подумала, хотя она… вся… — ее губы вдруг задрожали, сильно и очень заметно. Я услышал, как зло фыркнула Флейм за моей спиной. В эту минуту у меня даже не было сил ее ненавидеть. — Она железная была, Ангус. Вся из стали. Лицо из стали, руки…

— Маска? — предположил Аннервиль, и прежде чем Йевелин успела покачать головой, Дарла взвизгнула:

— Да что же ты ее слушаешь, она…

— Не маска, — слабо ответила Йевелип. — Нет. Просто — сталь. Пальцы из стали, такие… жидкие… Я… Я обмочилась, когда увидела эти пальцы, — совершенно спокойно закончила она.

Дарла скривилась, словно собираясь расплакаться. Куэйд слабо шевельнулся в своем углу. Я не мог выдавить ни звука.

— А хуже всего волосы… Это были… змеи… Ангус. Тоже стальные. И живые. Живые железные змеи вместо волос. И они так… шипели. Так… — она вдруг вскинула голову и, прижав ладони рупором к губам, низко, пронзительно зашипела: — Псшшшшш…

— Да она же издевается над нами! — всхлипнула Дарла. — Ничего этого не было!

— Ты ее не видела, — сказал я, и все головы как по команде повернулись ко мне.

Взгляд Йевелин стал слегка удивленным. Она опустила руки и сказала:

— Да. Дарла не видела. Я не сразу это поняла. А когда она пошла ко мне… я поняла, что это за мной. А Дарла стояла на ее пути. Спиной к ней. Я закричала, Дарла… обернулась. Но не видела… всё равно.

Дарла заплакала, опустив голову и спрятав лицо в ладонях. Я невольно шагнул вперед.

— И что потом? — спросил Аннервиль.

— Потом… Она подошла совсем близко, протянула руку… с мечом… Я выдернула Дарлу из седла, развернулась… Лезвие прошло по моему плечу. Там, где шея Дарлы была.

— Она же врет, папа, она врет, — рыдала Дарла.

— Она остановилась… сразу… как увидела… И у нее на лице… — голос Йевелин сорвался. Никогда я не думал, что голос этой женщины может сорваться.

— Что, Йевелин?

— Ей… было больно.

Повисла пауза. Я пытался представить то, что описывала Йевелин. Странно, что она не упомянула о ржавчине. Но, может, ржавчины и не было? Может, ржавчина только для меня?..

А для нее — змеи.

Каждому Проводнику — свое. Что ж, логично. Иначе, наверное, можно было бы обойтись одним.

— Что ты сделала дальше?

— Пришпорила коня, — устало ответила Йевелин. — Мы и так уже почти выехали из леса. Потом увидела вас…

— А эта женщина?

— Не знаю. Я не оборачивалась.

Она лгала. Вот сейчас она лгала, вероятно, впервые за этот вечер. Не в том, что не оборачивалась — в том, что не знала. Йевелин как‑то остановила ее. Как‑то сумела. Боги, как?! Я должен знать. Мне обязательно надо знать! Только бы мне хватило времени ее спросить…

Потому что если Стальная Дева уже здесь, то и Ржавый Рыцарь наверняка неподалеку.

Тогда я даже не задумался о том, почему Йевелин лжет.

Дарла рыдала во весь голос; сводчатый потолок зала, искажая эхо, превращал ее всхлипы в завывания дикого зверя.

Зачем лгала она, я тоже не задумывался.

Аннервиль встал и принялся мерить комнату шагами. Шпоры гремели, перекрывая рыдания Дарлы, — он так и не снял сапоги, в которых охотился, и я видел на них пятна грязи и кабаньей крови.

— Всё это очень странно, — жестко проговорил он. — Куэйд, не стой столбом. Пошли отряд, пусть прочешут лес. Эта женщина не могла уйти далеко.

— Можете не утруждаться, — сказал я.

Мне казалось, если он до сих не догадывался, что я самозванец, то теперь я выдал себя с головой. В его взгляде теперь не было даже натянутости. Он смотрел на меня как на холопа, осмелившегося повысить тон на господина. Мне вдруг показалось, что сейчас он велит меня высечь.

— Чем бы это ни было, оно ушло. Пока. Но оно вернется, — невозмутимо сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

— Я спросил откуда.

— Я не собираюсь рассказывать. Вам лучше поверить мне на слово.

— Почему я должен верить вам на слово?

Мне так не хватало Ларса. Его уверенного, изящного хамства, его аристократических повадок и знания Книги Лордов. С Ларсом, что бы не происходило, мои тылы всегда были прикрыты. Сейчас же в тылу у меня были лишь два предателя, так же предательски молча пялившиеся мне в затылок. Это было гадкое ощущение.

— Мне можете не верить, маркиз. Но я настоятельно прошу вас поверить своей жене. Иначе в ближайшее время то, что шло за ней, явится сюда и вырежет весь замок.

— Откуда ты знаешь?

Это Йевелин. Я не сразу понял — она никогда раньше не говорила мне «ты». Я заметил, как вздрогнул Куэйд, услышав это. Даже Дарла прекратила реветь и подняла раскрасневшееся лицо.

Я помолчал, потом резко сказал:

— Я был там, где их делают!

Какое‑то время они приходили в себя от этого заявления. Я думал, Аннервиль начнет расспрашивать, что это и как с ним бороться, но вместо этого он лишь неприязненно бросил:

— Вас там не было, сударь, так что это по‑прежнему лишь слово маркизы против слова моей дочери!

— Считайте, что это мое слово и слово маркизы против слова Дарлы!

Дарла тихонько заскулила, и тогда Аннервиль спросил:

— Могу я узнать, в конце концов, почему вы так рьяно защищаете мою жену?

Я не знал, что ответить на это — не рассказывать же, право слово, что она и я волею небес оказались будущими жертвами ритуального убийства и это нас в чем‑то роднило. Неловкую паузу прервал Куэйд. Лучше бы он молчал. Его болтливый язык лишь вколотил последний гвоздь в крышку моего гроба.

— Это очевидно, отец! Он же спит с ней! — заявил непутевый братец Дарлы.

Никогда бы не подумал, что в приятном, мягком лице маркиза Аннервиля может быть столько дикой, слепой ярости, в круглом личике Дарлы — столько неподдельного ужаса и горя, в чудовищно красивом лице Йевелин — столько болезненной, горькой иронии. Йевелин потрясла меня больше всех. Кажется, она собиралась рассмеяться, но у нее не хватило сил. Она только поднесла руку к горлу и тяжело, мучительно закашлялась, слегка покачивая головой.

Она была шокирована больше всех.

Больше меня. Хотя и я не ожидал, что моя одержимость ею так заметна.

Я вообще не подозревал, что ею одержим.

Аннервиль двинулся ко мне. Йевелин не пыталась остановить его, но он всё же сделал резкий жест в ее сторону, словно отбрасывая ее руку. Несмотря на напряженность ситуации, это показалось мне забавным — настолько он верил в то, во что хотел верить. Забавно. Его фантазия даже опережала его дела.

Возможно, он убил бы меня. Он очень сильно любил Йевелин — настолько, насколько способны любить люди, у которых слишком много денег и власти. И, возможно, так было бы лучше для всех. Лучше для Йевелин — потому что если я не нужен секте Безымянного Демона без нее, то и она, без сомнения, не нужна им без меня.

В любом случае всё могло закончиться одним ударом. Здесь и сейчас. Но у меня всё‑таки был тыл. Какой‑никакой, а был.

Я не понимал, что вот‑вот умру, до тех пор пока рука Ларса не перехватила запястье маркиза, готовившегося обрушить на меня вытянутый из ножен меч. Я стоял, не отступая, с лезвием у самого горла. Аннервиль дышал тяжело и шумно, его лицо и глаза налились кровью. Ларс слегка покусывал усы. Мне казалось, он прячет ухмылку, хотя его голос звенел, как сталь, которую он толко что остановил.

— Опомнитесь, сударь. И прежде чем убить моего кузена, подумайте, есть ли у вас более весомые доказательства, чем голословное заявление вашего сына.

Аннервиль опустил руку. Отвернулся, медленно прошел несколько шагов, остановился между сыном и женой. Вытянул руку с мечом, и лезвие задрожало в ярде от горла Йевелин.

— Куэйд? — его голос был хриплым, едва слышным, и тем не менее от него мороз продирал по коже.

— Хочешь знать, видел ли я? — с внезапной злостью сказал тот. — Не видел. Доволен? Но если хочешь знать, видеть и не требуется. Она и так ни одного члена не пропускает. Перепихнулась уже со всеми конюхами. У них можешь и спросить.

Удар был ошеломляюще сильным. В первый миг мне показалось, что Аннервиль снес сыну голову, но он бил левой рукой. Куэйд тем не менее рухнул, предварительно крутанувшись вокруг своей оси. Он попытался приподняться на четвереньки, но не смог и снова упал на пол, лицом в пол. Я не мог отвести от него глаз.

— Я сам… — прохрипел он. — Если хочешь знать… Я сам… ее… имел…

Железные пальцы стиснули мое плечо.

— Если ты сейчас не уйдешь, я выволоку тебя силой, — прошипел Ларс мне в ухо. Но я не собирался сопротивляться. Я смотрел на Дарлу, прижавшую ладони к губам и неотрывно глядевшую на меня огромными, совершенно сухими глазами. В них было что‑то, чего я никогда раньше не видел. Ни в чьих глазах. Ни у Йевелин, ни у… Флейм.

Флейм стояла у меня за спиной. И не двигалась. И молчала. Ее будто и не было. Ее не было. И нет.

Йевелин неподвижно лежала в кресле, откинув голову на спинку. Кажется, она потеряла сознание, хотя уверен я не был. Ее глаза были открыты.

Я стряхнул руку Ларса, повернулся и вышел.

Я не слышал, шли ли они за мной. Мне было всё равно. Мне хотелось просто оседлать первого попавшегося коня и умчаться на край света. Всё равно на какой. Восток подойдет, пожалуй. Там, где поле рождает зарю. Но здесь я больше не мог и не намеревался оставаться ни минуты.

Я выскочил во двор, оттолкнул зазевавшегося слугу и направился к конюшням. Теперь за моей спиной звучали торопливые шаги, я услышал свое имя, но не обернулся и не замедлил шаг.

Ларс догнал меня, схватил за плечо, круто развернул к себе и влепил мне пощечину.

Моя голова дернулась набок. Я вскинул на него глаза. Мгновение смотрел в его каменное лицо, а потом ответил тем же.

Это была не драка. Просто две короткие звонкие оплеухи. Весьма аристократично.

Его голова дернулась в точности как моя, и смотреть на это было приятно. Я знал, за что ударил его — не за эту пощечину, вовсе нет — и он наверняка знал тоже, что лишь усиливало мое удовольствие от происходящего. Ларс выпрямился. Его глаза медленно наливались кровью. Я подумал, что так его никто никогда не бил. Он никому не позволял так себя бить. Даже мне. Никогда.

Вокруг была ночь, слуги разбежались, над нашими головами потрескивали чадящие факелы, невыносимо пахло гарью. Из замка не раздавалось никаких звуков, но это вовсе не значило, что внутри все успокоилось.

Снаружи, впрочем, тоже было жарко. Мы просто смотрели друг на друга, и я не знаю, во что эти взгляды могли бы перерасти, если бы Флейм не кинулась между нами.

— Прекратите! Вы оба сумасшедшие! Что вы делаете?!

Я хотел и ей влепить по роже для полного набора, так сказать, а потом это показалось мне просто смешным. Таким смешным, что я улыбнулся. Очень широко. Ужасно радостно.

Они оба посмотрели на меня как на ненормального.

— А не пошли бы вы… — сказал я и, отвернувшись, возобновил прерванный путь к конюшням.

Но Ларс не собирался так просто меня отпускать.

— Объясни, какого хрена ты бросился защищать эту дрянь? — с силой ухватив меня за плечо, процедил он.

— Ларс, ты мало получил? — задушевно осведомился я. — Еще хочется?

— Она Проводник, да? Не Дарла, а она? Ты понял это? Так за каким же хреном не позволил Аннервилю ее убить?!

Пожалуй, стоило объяснить это раз и навсегда. Просто для того, чтобы… да, чтобы освободиться от них. Просто освободиться. Окончательно.

— Я скажу тебе, за каким хреном, Ларс. Мне хочется жить. Понимаешь? Очень хочется. Я сравнительно недавно это понял. За Йевелин пришла Стальная Дева. И Йевелин смогла ее остановить. Она сильнее меня. Понятно тебе? Она сильнее всех нас, гребаных солдатиков, вместе взятых. Если я и выберусь из этого дерьма, то только с ее помощью. Но оставаться здесь сейчас мне нельзя. Аннервиль убьет и ее, и меня.

— Но мы ведь еще ничего не сделали, — слабо отозвалась Флейм.

— Всё мы сделали, родная, — сухо бросил я и даже не почувствовал злорадного удовлетворения от этой лжи, когда краска отхлынула от ее лица — только усилившееся отвращение. — Что такое? Ты чем‑то расстроена? Мне казалось, ты свою личную жизнь уже уладила.

— Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — тут же отозвался Ларс. — Это ничего не значило.

— Боги, Ларс, ты вроде дураком никогда не был.

— Ты тоже, Эван.

Я посмотрел на него, он посмотрел на меня. Я вдруг понял, что не хочу выяснять, как, зачем, почему и для чего они так со мной поступили. Вчера, неделю назад — захотел бы. А сейчас мне было даже наплевать, что это именно Ларс. То, что это была Флейм, я и так с легкостью пережил. Чего там, у самого рыльце в пушку. Но Ларс… Ларс. Когда друг спасает тебе шкуру и спит у тебя за спиной с твоей женщиной — это как называется? Всё‑таки предательство? Или как‑то иначе?

И, верьте или нет, на это мне тоже было плевать.

— Эван, послушай меня. Пожалуйста. Я прошу. Не уезжай сейчас. Останься. Аннервиль может перегореть. Если это случится, ты сможешь с ней спокойно поговорить. Не знаю, за каким хреном, но сможешь. Если нет, успеешь удрать, и я сам прикрою тебе отход. Но потерпи хотя бы до завтра. Прошу. Не надо, чтобы всё это пропало вот так… впустую. Пожалуйста.

Каждое его «прошу» и «пожалуйста» было для меня новой оплеухой. Ларс никогда не говорил таких вещей. Никому. Я не знал, о чем свидетельствует такой прорыв — о его отчаянии или расчете.

Мне было плевать и на это.

Где‑то вдалеке звенело железо — то ли на кухне, то ли в кузнице. Флейм дрожала, обхватив плечи руками. Я вдруг понял, что сегодня сильно похолодало, а на ней все еще было платье, в котором она появлялась на балах, — вечернее, полностью открытое, с невероятно глубоким декольте.

Я молча отстранил Ларса и пошел обратно в замок. Проходя мимо Флейм, услышал, как она всхлипнула. Мне почему‑то казалось, что от холода.


ГЛАВА 20


Хруст и шелест… И шипение… Там не слышно, но ощущается… Запах… Так пахнет то, что надо вернуть… Что надо вернуть живым… Что надо вернуть… сейчас…

Шипение.

Шипение?

«Ты…»

Дрожь воздуха у самых пальцев. Странные шары, красные с бордовым — их называют… глазами… Эта тварь тоже не хочет видеть его лица. Все умирают, когда видят его лицо… Кроме того, что надо вернуть… Оно не умирает. Нельзя. Оно должно умереть иначе.

И не здесь.

Но — это шипение… Шшшипениееееее…

«Ты‑ы?..»

Не надо. То, что пахнет. Надо. Надо то, что пахнет… Пахнет близко… сильно… здесь… Зеленые холмики с желтыми порослями чего‑то живого. Что‑то другое живое ходит, топчет это живое… И за этим, вторым живым… и за стеной… за третьей стеной — оно. То, что надо вернуть.

Но только вот…

«Ты».

Хруст — гнется ржавая сталь. Ломается, с кратким надрывным воплем.

Ты…. Я…

Не сейчас.


Почерк был неровный, даже неряшливый, с сильным уклоном влево — совсем не такой, каким, по моему убеждению, должен быть ее почерк. Уж я‑то знал в этом толк — бывало, отец подрабатывал каллиграфистом, а когда совсем спился, раз или два подделывал векселя, чтобы расплатиться с долгами. Его не поймали — он вовремя успел замести следы, но я на всю жизнь запомнил, как пахнет горящий вощеный пергамент.

«На рассвете, за конюшнями. Я должна видеть тебя. Йевелин».

Я чуял ловушку, благо нюх на подобные вещи за последние годы у меня развился неслабый, и стоял возле окна, вертя в пальцах бумажку, которую мне час назад подсунули под дверь. Я выскочил в коридор, но успел лишь услышать быстрый топот удаляющихся ног. Горничная или мальчишка‑паж…

Записку писала не Йевелин.

Я это знал — и не только потому, что у этой странной женщины не могло быть такого смешного, полудетского почерка. Может, она писала левой рукой, чтобы не быть обнаруженной, кто знает?.. Да только дело не в этом. Она написала бы не так. Не фразами из дамского романа, которые так любят провинциальные аристократочки… А кроме того, даже смысл был совсем другой. Она написала бы не «я должна видеть тебя», она написала бы «уезжай». Нет, «уезжайте». Ее случайное «ты» в зале было неправильным. Мы оба это почувствовали.

Но самое главное заключалось в том, что я был абсолютно уверен, она вообще не стала бы мне писать. Незачем. Нас не связывало ничего, о чем бы она знала.

Я зажег свечу и поднес мятую записку к огню. Бумажка вспыхнула и свернулась, пламя поползло к моим пальцам. Я подумал о Флейм. Думал о ней всё время, пока огонь пожирал лживые слова, придуманные для меня, и, когда красный язычок лизнул мой ноготь, бросил бумажку на свечу. Огонь бешено задергался и почти сразу погас. По пергаменту потек расплавленный воск.

Я думал про рисунки Йевелин. Про Миранду, беловолосую Миранду, привязанную к кресту. Интересно, какими были ее волосы? Светлыми, наверное. Ведь Йевелин не могла знать, что она поседеет. Или могла?..

Я отряхнул ладони от пепла и, не оглядываясь, вышел из комнаты. Откуда‑то я знал, что уже никогда сюда не вернусь.

Замок спал или успешно прикидывался, что спит. Не знаю, где были Ларс и Флейм, но вряд ли в одной постели. Почему‑то я верил им — верил, что это ничего не значило. Но это было не важно. Не потому, что я не мог их простить. Просто они уже мне не принадлежали. Я почти с облегчением подумал, что пора их отпустить.

Я тихонько вышел через один из черных ходов для прислуги и, обогнув здание, направился к конюшням. Солнце еще не взошло, хотя небо было совсем светлым. Хотя я не сомкнул глаз в эту ночь и даже не раздевался, да и предыдущий день никак нельзя было назвать спокойным, я чувствовал себя свежим, отдохнувшим и совершенно безмятежным. Чем‑то это напоминало мое состояние во время полуторалетнего плена в храме Безымянного Демона. Тепло, хорошо и спокойно, и не трогайте же вы меня…

За конюшнями никого не оказалось, только подросток‑конюх сладко похрапывал, свернувшись на охапке соломы и натянув одеяло до самого носа. Я посмотрел на него с насмешкой — ничего не стоило увести коня, тихо выехать в заднюю дверь и… Именно это я собираюсь сделать, но только после того, как выясню, кому понадобилось заманивать меня сюда. Мелькнула мысль, что это могут быть проделки Дарлы или Куэйда, желающих скомпрометировать Йевелин еще больше. Значит, она здесь тоже появится. Это хорошо. Мне хотелось спросить ее про Стальную Деву. Всего один вопрос. Может, и успею. А если нет — ну что ж, нет так нет.

Я обошел конюшни два раза, потом прислонился к стене и равнодушно посмотрел на золотой луч, скользнувший по кромке горизонта. Бестолковая получилась поездочка. Хотя, с другой стороны, я выяснил довольно много полезного. Вот понять бы только, что именно.

Я отмахнулся от запоздалого ночного комара и вздрогнул, услышав приглушенное бормотание. Совсем рядом, хотя еще минуту назад около конюшен было пусто. Я заглянул за угол и никого не увидел, но бормотание не прекращалось и даже усилилось. Теперь я различал отдельные слова. Что‑то вроде «отойди, отпусти».

Заинтригованный, я бросил взгляд на крепко спавшего мальчишку‑конюха и, снова заглянув за угол, обомлел.

Там была женщина — через минуту я узнал в ней дородную бабу, первой кинувшуюся обнимать спасенную Дарлу. Кормилица. Она стояла у стены конюшни спиной ко мне, держа руки внизу как‑то странно — будь она мужчиной, я решил бы, что она пришла отлить. Исподница на ее спине взмокла от пота и липла к лопаткам, хотя жарким утро вовсе не казалось. Женщина стояла, низко опустив голову, распущенные волосы без тени проседи свисали ей на грудь. Я мог поклясться, что минуту назад ее здесь не было, и она не могла пройти так, чтобы я ее не заметил.

— Отпусти… отойди… через четвертый вал… меж сыпучих утрат… через шорох пустынь… отойди…

Она бормотала монотонно, тоскливо, с короткими резкими подвываниями, словно молилась или читала заклинание. Мне вдруг стало жутко.

— Меж сыпучих утрат… вдоль чащобы ветров… через шорох пустынь… отойди…

Я шагнул к ней, сам не зная, что собираюсь сделать, когда она вдруг вскинула голову и отпрянула. Я отпрянул тоже, почти рефлекторно, и тут же увидел, что стена конюшни треснула.

Не было там этой трещины минуту назад! Чем угодно поклянусь! Не было…

— Что вы… делаете? — хрипло спросил я. Женщина обернулась. Лицо у нее было полное и доброе, как и положено кормилице. Только глаза — пустые. Пустые и совсем белые.

Но это только в первый миг. Она слабо тряхнула головой, и я увидел, что они снова такие, какими положено быть человеческим глазам. Небольшие, обведенные темными кругами зрачки. Голубые.

— Что вы делаете? — повторил я, и она сказала:

— А ты?!

Надо признать, я не до конца понял, что она имела в виду. Только выглядела она так, словно совсем не ожидала меня здесь увидеть. Более того — будто я ей мешал. Я невольно отступил, чувствуя себя почти виноватым. Что бы ни собиралась сделать эта женщина, не она вызвала меня сюда. Я смотрел на нее, она смотрела на меня с застывшим на губах «А ты?!», а трещина в стене менялась. Расширялась, медленно наполняясь тусклым желтым сиянием. Но я почему‑то смотрел не на трещину, а на кормилицу, на ее полные обвисшие груди, четко выделяющиеся под ночной сорочкой. Мне было неловко и почти стыдно оттого, что я вижу ее такой. Мелькнула странная мысль: «Нет, неправильно, ведьмы совсем не такие».

А затем события закрутились и понеслись, будто лавина, всё быстрее и быстрее, сначала отдавая далеким грохотом, потом подминая под себя всё сущее. Я услышал чьи‑то легкие шаги за спиной, запыхавшееся дыхание, отчаянный крик: «Нет же! Нет! Уходи!» и через миг уже удивленно смотрел на Дарлу, которая чуть ли не в чем мать родила, повисла у меня на руке. Моим первым порывом было стряхнуть ее, словно гадкое насекомое, но, встретив взгляд ее испуганно распахнутых, умоляющих глаз, я застыл. Что‑то шевельнулось во мне — что‑то странное. Дарла снова всхлипнула и попыталась оттащить меня в сторону.

— Ты откуда здесь? — только и смог произнести я.

И тогда скорее почувствовал, чем услышал свое имя. Оно было произнесено не удивленно и не вопросительно, без надежды, без обвинения. С обреченностью. Словно она хотела сказать: «Я же знала…»

Йевелин стояла в десятке шагов от нас, полностью одетая, с волосами, заплетенными в косу, бледная и какая‑то неуловимо трогательная. Она переводила взгляд с меня на Дарлу и на кормилицу, беззвучно шевелившую губами, на которых я, почти не напрягаясь, читал: «Отпусти… отойди… через шорох пустынь…»

Йевелин посмотрела на щель в стене за моей спиной, и ее взгляд окаменел.

Аннервиль, Куэйд и Ржавый Рыцарь появились одновременно.

Я стоял спиной к конюшням, машинально удерживая упорно тащившую меня Дарлу, чувствуя жгучий взгляд Йевелин, а они заходили на меня с двух сторон: маркиз с сыном справа, со стороны замка, быстрым, нервным шагом, а Ржавый Рыцарь слева, неторопливо, устало, почти вразвалку. Аннервиль был в рубашке и полотняных брюках, в руке он сжимал обнаженный меч. Куэйд шел за ним по пятам, и стало ясно, что это он заманил меня сюда.

Любовное свидание у конюшен. Так глупо.

Странно, что я думал об этом. Странно, что я вообще думал. Но это длилось недолго — из замка выбежал растрепанный Ларс, за которым следовала Флейм, и я понял — спокойно, отстраненно: «Все». Все в сборе, все‑все, кто играл здесь со мной в эту игру, даже те, о чьем участии я не догадывался. Они все в сборе. Все пришли меня проводить.

Прежде чем окончательно отключиться, я бросил последний взгляд на Йевелин. И этот взгляд стоил драгоценных мгновений, которые я на него потратил, стоил смертей, к которым мог привести. Тогда я об этом не подозревал, а теперь знаю: стоил.

Йевелин смотрела на Ржавого Рыцаря.

У меня не было времени на него смотреть.

Я круто развернулся, отшвыривая Дарлу. Она отлетела в сторону, чудом не напоровшись на метивший в меня родительский меч. Я бросился было к выходу из конюшни, Ржавому Рыцарю наперерез, но Аннервиль преградил дорогу. Запах ржавчины ударил мне в нос, и я понял, что меня вот‑вот вырвет.

«Жнец тебя подери, ублюдок, чего ж ты теперь‑то меня не выручаешь, гад?!» — в ярости подумал я, шарахаясь в сторону. На этот раз меч противника скользнул мимо, но путь к конюшне был закрыт. Я даже отчаяться не успел — Рыцарь находился в десятке шагов от Йевелин, стоявшей к нему ближе всех. А она всё смотрела на него и смотрела, не двигаясь и не издавая ни звука. Ее лицо было абсолютно спокойным.

Дарла кричала. Флейм, кажется, тоже, и кто‑то из мужчин, наверное, Ларс.

Я снова развернулся, еще не решив, как поступить, и тогда опять увидел щель.

Хотя это уже трудно было назвать щелью.

Это была дверь — во всю недавнюю стену величиной, истекавшая вялым желтоватым светом. Оттуда пахнуло ветром, и вдруг из вязкого сияния брызнуло мелкой горсткой серого песка.

Запредельный, это был портал!

Времени на раздумья не оставалось. Я шагнул вперед, к желтому свету. Услышал истошный вопль Дарлы и почувствовал, как цепкие маленькие руки хватают меня за рукав. Рядом мелькнуло лезвие меча, и тут же — совсем близко — заскрежетало железо, — так громко, что у меня заложило уши. Я оттолкнул застывшую кормилицу, сделал еще шаг… и неожиданно понял, что не хочу туда входить. Не хочу, не хочу — и мне плевать, что будет дальше… Я отступил бы и всё было бы кончено, если бы желтый свет не оказался сильнее меня.

Он просто подхватил меня и засосал, будто вихрь или водоворот. Руки Дарлы сжались на моем предплечье с такой силой, что я едва не взвыл от боли; я почувствовал, как меня дернули, и непременно упал бы, если бы густое желтое сияние не тащило меня за собой. Справиться с ним не смог бы и десяток Дарл.

Я уже не видел и не слышал ничего, что происходило во дворе замка маркиза Аннервиля, да мне и не до того было — в лицо горстями колючего песка ударил сухой жесткий ветер, мне немедленно забило глаза, рот и ноздри. Я закашлялся, яростно и отчаянно отплевываясь, а меня всё волокло вперед, и пальцы Дарлы всё еще сдавливали мою руку с такой силой, словно хотели содрать мясо с кости.

Там, в замке, наверное, умирали, но это уже не имело значения.

Я успел подумать про мальчишку‑конюха, сопевшего на соломе под стеганым одеялом. Он, кажется, так и не проснулся.

Это была моя последняя мысль, прежде чем весь мир стал желтым.


ГЛАВА 21


Сухие пальцы перебирают жесткие черные перья. Больно. Покалывание в слезящихся глазах. Приторный запах благовоний — ровно настолько, чтобы не стать тошнотворным. Очень длинные тени, такие длинные, что кажутся уродливыми. Холодно. Ранняя осень.

— Как они там… знать бы…

— Джевген, ну сколько тебе говорить? Прекрати себя терзать. Уже должно быть скоро. Ты стал таким нервным.

— С тех пор, как мы выпустили Деву…

— Во имя Демона, не начинай снова!

— Я не могу, Алоиз. Я всё время думаю о ней. Даже Джейкоб про нее говорит.

— Джейкоб…

Перья такие жесткие, такие черные, почти ненастоящие. Холодные, как эта ранняя осень. Но так приятно их гладить. Так чудесно. В них есть какая‑то надежность, что‑то, чего никогда не будет в человеческих волосах.

— Что он думает обо всем этом?

— С каких пор тебя заботит мнение Джейкоба?

— Джевген…

— Ладно… Он сказал, что ждет с нетерпением… когда его вернут.

— Его?..

—