Адыгские педагоги-просветители (111981)

Посмотреть архив целиком

Содержание


Введение………………………………………………………….3

Глава 1. Жизнь и деятельность Ш.Б.Ногмова

1.1. Шора Бекмурзович Ногмов – писатель, ученый…………..5

1.2. Этапы жизни и творческой деятельности…………………..7

1.3 «История адыхейского народа» Ш.Ногмова………………13

Глава 2. Адыгские педагоги – просветители

2.1.Умар Хапхалович Берсей – просветитель, баснописец……19

2.2.Чишмай Пшунелов - педагог и просветитель……………....26

Заключение……………………………………………………….36

Литература………………………………………………………..38









Введение

Новые исторические условия, сложившиеся на Северном Кавказе в конце XVIII — начале XIX веков, пробудили нацио­нальное самосознание адыгов и дали жизнь творчеству адыгских просветителей.

Адыгские просветители, исходя из насущных по­требностей жизни, стремились приобщить адыгов к культуре.

Деятельность адыгских просветителей многогранна: художественное творчество, создание алфавитов и учебников родного языка, запись и публикация устно-поэтических народ­ных произведений.

Адыгское просветительство прошло в своем развитии три периода. Первый период охватывает 20—60-е годы XIX века. К этому времени относится деятельность писателей-просветителей Ш. Б. Ногмова, С. Хан-Гирея, С. Казы-Гирея, С. Адиль-Гирея, У. X. Берсея. Творчество их складывалось под влиянием русского романтизма. Свои лучшие произведения они создавали под непосредственным воздействием творчества А. С. Пушкина, А. А. Бестужева-Марлинского и др, а так же своего национального колорита.. Для просветителей характерна тесная связь с родным фольклором. В своих произведениях они обращаются к прошлому народа, его обычаям и традициям. Примечательно, что «за раскрытие актуальных проблем современной им действительности они берутся еще не совсем уверенно, часто увлекаясь то воссозданием героических образов, то романтически приподнятым описанием быта горцев» [5,89].

Второй период адыгского просветительства протекал в 60— 90-е годы XIX века. Деятельность просветителей Адиль-Гирея Кешева, С. Крым-Гирея (Инатова) и других была освящена идеями революционных демократов. На их произведениях заметно влияние Н. В. Гоголя, Н. А. Некрасова. Расширился круг тем и проблем литературы. Особое внимание писатели стали уделять современной им жизни, судьбе женщины-горянки. Они отказались от роман­тизма и перешли к реализму, правдивому изображению жизни.

Третий период просветительского движения — это 90-е годы XIX века и дореволюционные годы XX века. В этот период произошло окончательное вовлечение Северного Кавказа в сферу экономическо­го влияния Россию Новое поколение просветителей расширяет те­матику и разнообразит жанры своих произведений. Изображению жизни своего народа посвящены повествования Б. Пачева, Т. Кашежева, Ю. Кази-Бека (Ахметукова), С. Сиюхова, И. Цея и других.

Адыгские просветители сделали многое для того, чтобы культура, национальная самобытность адыгского народа не забылась, а стала достоянием не только на местном уровне, но и за границей. И только благодаря их деятельности образование получили тысячи детей и взрослых,

И так же благодаря их писательскому таланту мы узнаем о времени того периода, в котором они жили: что волновало людей, о чем думали, о чем мечтали. Ведь это были выдающиеся люди с интересной судьбой. Поэтому узнать об их жизни и творчестве стало целью нашей работы.

В связи с поставленной целью необходимо выполнить следующие задачи:

- познакомиться с творчеством и деятельностью адыгских просветителей;

- выявить основные вехи творческого пути нескольких адыгских просветителей;

- выяснить значение их деятельности для культуры и образования адыгского народа.

Работа состоит из введения, двух глав, заключения, литературы.



Глава 1. Жизнь и деятельность Ш.Б.Ногмова

1.1. Шора Бекмурзович Ногмов – писатель, ученый

Писатель, ученый и просветитель Шора_Бекмурзович Ногмов был лингвистом, историком, этнографом, поэтом, собирателем и пропагандистом родного фольклора. Ш. Б. Ногмов родился в 1801 году в родовом ауле, близ Пятигорска. По словам историка Ад. Берже, «прадед его был природный абадзех и во второй поло­вине прошлого столетия выселился в Кабарду»[3,89]. Проработав около года после окончания духовной школы в Дагестане (1817) муллой в своем ауле, Ш. Б. Ногмов поступил на службу в русскую армию, где был в разные годы переводчиком, писарем полевой канцелярии 1-го Волжского казачьего полка, оруженосцем, корне­том лейб-гвардии Кавказско-горского полуэскадрона в Петербурге, поручиком Отдельного Кавказского корпуса в Тифлисе. Впослед­ствии он учительствовал в Нальчике, был секретарем Кабар­динского временного суда.

Ш. Б. Ногмов умер 10 июня 1844 года в Петербурге. По свиде­тельству современников, он отличался недюжинными способностями и пытливым умом. Прекрасно владел персидским, турецким, араб­ским и татарским языками. Русский язык знал в совершенстве и на нем создавал свои произведения, за исключением худо­жественных, написанных на кабардино-черкесском языке.

III. Б. Ногмов много работал над алфавитом и грамматикой родного языка. Ему принадлежит труд «Начальные правила адыгейской грамматики» (1840), который, как и другие труды ученого, был опубликован после его смерти.

Творческое наследие Ногмова составило двухтомник филологиче­ских трудов, который включает работы по языку, записи произ­ведений народной поэзии, а также кабардино-русский словарь. Здесь же опубликовано единственное дошедшее до нас стихотворение «Хох», написанное Ногмовым 21 сентября 1837 года по случаю приезда к нему в аул русского академика А. М. Шегрена — его первого переводчика на русский язык с кабардинского.

В «Хохе» Ш. Б. Ногмов в форме традиционных народных здравиц — хохов выразил свое уважение старшему другу и пожелал ему успехов. Он призывает русского ученого изучать кавказские языки и мечтает о просвещенном будущем и счастье людей, про­славляет науку и приветствует творческую дружбу ученых.

Старую традиционную форму здравиц Ногмов обогатил но­выми мыслями и новой рифмой. Впервые был сочинен хох о науке и просвещении.

Наиболее крупное литературное произведение III. Б. Ногмова — «Черкесские предания», впоследствии получившие название «Исто­рия адыгейского народа, составленная по преданиям кабардин­цев». Опубликованный на Кавказе, потом в Петербурге и Москве, этот труд был замечен прогрессивной русской общественностью. «Черкесские предания» — не только интересное историческое произведение, но и фольклорно-литературный памятник.

Как видно из краткого обзора литературы, посвященной дея­тельности и жизни Ш. Б. Ногмова, кавказоведческая наука до­стигла заметных успехов в изучении его творчества. Многие вопросы, связанные с выяснением общественно-политических и исто­рических взглядов Ш. Б. Ногмова, требуют исследования.

Оценивая филологические и исторические труды Ш. Б. Ногмо­ва, следует сказать, что они навечно вошли в фонд народной культуры адыгских народов XIX в.

Особенностью «Истории» Ш. Б. Ногмова является то, что она написана главным образом на основе лучших фольклорных мате­риалов. Это обстоятельство придает ей характер памятника народного фольклора. Адыгские народные исторические песни и сказания в интерпретации Ш. Б. Ногмова не теряют своей свеже­сти и оригинальности, а, наоборот, обретают живую кровь и плоть, удачно вписываются в живую историю народа, дают исто­рикам, филологам и этнографам основания для постоянных разду­мий, постановки, новых, требующих новых решении, научных проблем, позволяют изучить развитие общественной мысли и исторический процесс во всех его многосложностях и противо­речиях.

Бесспорно, некоторые выводы и обобщения Ш. Б. Ногмова выглядят наивными и необоснованными. Отдельные из них отстала от развития исторической науки того периода. Он допускал иног­да неверные интерпретации лингвистического материала, что, естественно, снижало научное значение его исторического труда, оцененного специалистами как «Летопись» адыгских народов, а самого Ногмова как адыгского Нестора.



1.2. Этапы жизни и творческой деятельности

Жизненный и творческий путь Ногмова можно разделить при­мерно на четыре этапа или периода. Первый' (1794—1815)— домашние занятия над изучением азбуки арабского языка и учеба в Эндерийском медресе в Дагестане, где он изучил арабский и персидский языки, служившие для него основой знаний восточной литературы. К этому периоду относится непродолжительная его работа в качестве сельского муллы. Второй период охватывает промежуток времени его отказа от сана муллы и до отъезда в Петербург (1815—1830). В это время он изучает русский язык, выполняет разные поручения военной администрации, работает писарем 1-го Волжского полка, затем в Нальчике учителем в аманатской школе.

Третий период жиз­ни и творческой деятельности Ногмова относится ко времени его пребывания в Петербурге (1830—1835 гг.). Здесь он ближе знако­мится с русской культурой, получает серьезную культурную и научную закалку, послужившую основой для формирования его просветительских, философско-этических и научных взглядов, на­шедших наглядное отражение в его историко-филологических тру­дах, завершенных на последнем, четвертом периоде жизни и твор­ческой деятельности (1835—1844 гг.), характеризуемом большим творческим подъемом [5,23].

Шора Ногмов, по одной из версий, родился в 1800 г. в ауле, расположенном на речке Джицу, неподалеку от Пятигорска. Это соответствует послужному списку Ногмова, составленному началь­ником Центра Кавказской линии генерал-майором Пирятннским в Нальчике 30 апреля 1840 г., где сказано, что поручику Ногмову к этому времени «от роду» шел 41-й год. Но есть еще другой документ—«Алфавитный список о роде кабардинского узденя Шоры Бекмурзы Ногмова, составленный им 22 декабря 1821 г., где сказано, что тогда ему было 27 лет. Отсюда вытекает, что Ногмов родился не в 1800-м, а в 1794 г.

В. К. Гарданов предложил другую дату—1796-й. Новые мате­риалы, опубликованные Р. У. Тугановым[6,90], в основном соот­ветствуют «Алфавиту» 1821 г. и дают некоторые основаниям тому, чтобы принять годом рождения Ногмова— 1794 г. Но это не озна­чает, что послужные списки 1832-го и 1840 гг. не имеют ценности. Возникает вопрос, чем объяснить противоречия, имеющиеся в ал­фавитном списке Ногмова 1821 г. и послужном— 1832-го и 1840 гг. Нам кажется, что оно произошло, видимо, от того, что в то время у кабардинцев не практиковалась регистрация о рождении. Быть может, при поступлении на службу в 1832 г. он хотел предста­вить себя в более молодом возрасте, чем был на самом деле. Если принять за дату рождения Ногмова 1794 г., то в момент поступления на службу ему было 36 лет, что также вызывает вопрос. Но мы склоняемся к 1794 г.

В 1815 г. Ногмов оставляет сан муллы и сближается с кав­казской военной администрацией. С этого времени начинается новый период его жизни.

По свидетельству С. Д. Нечаева, непосредственно знавшего Ногмова, он уже знал пять языков — арабский, тюркский-, абазинский, персидский и русский[5,89]. С. Д. Нечаев называл, его молодым, способным и одаренным человеком, который «успел выучиться — сколько можно в здешнем крае—пяти языкам, кроме природного». Живое общение с русскими военными людьми и приезжими иност­ранцами способствовало тому, что Ш. Б. Ногмов не только освоил русский язык, но и расширил свои духовные, ителлектуальные и научно-просветительские интересы, что ускорило процесс формиро­вания его мировоззрений. Как говорит С. Д. Нечаев, «известный всем приезжим Шора» был желанным собеседником для гостей края и всегда непременно производил на них благоприятное впечат­ление.

Английский путешественник Роберт Лайэлл, назвав Ногмова способным и умным человеком, отметил, что он был поражен его знаниями и «способностью к аргументации»[6,89].Другой английский миссионер — Гендерсон, посетивший дом Ногмова 26 сентября 1821 г., писал: «Пока мои друзья были заняты некоторыми дела­ми по колонии, я отправился верхом в селение Хаджи-Кабак, находящееся от колонии на расстоянии около двух верст, чтобы навестить кабардинского узденя по имени Шора, с которым я по­знакомился в Карасе... Я был немедленно введен в дом и сер­дечно принят его тещей. Его (Шоры) молодой новобрачной нигде не было видно и, как мне сообщила ее собственная мать,- так будет вплоть до рождения ею первого ребенка...»[7,12].

За короткий период работы учителем. Шора Бекмурзович за­служил любовь и уважение со стороны воспитанников. Даже администрация сочла необходимым отметить, что он отличается «примерным усердием» и «во все сие время успел преподать ма­лолетним детям хорошее познание в чтении азбук на русском и турецком языках». Дом Тавлиновых в Нальчике, против сквера Свободы, где размещалась тогда аманатская школа, стал, по су­ществу, первым опорным пунктом светского образования в Кабарде. Здесь по вечерам и до поздней ночи при свете лучины можно было часто увидеть Ногмова, сидящего за чтением книг.

В 1830 г. Ногмов уезжает в Петербург. Обстоятельства отъез­да раскрывает его прошение на имя командующего Кавказской армией Емануэля от ноября 1829 г. Как сообщается в документе, осенью 1829 г. из Петербурга в Кабарду вернулись гвардейцы Айдемиров и Тугагов с поручением отобрать несколько княжеских и дворянских детей и привезти их в центр для обучения. Видимо, «они и передали Ногмову приглашение командира полуэскадрона.

Как было сказано выше, прерывание в Петербурге составляет третий период жизни и творчества Ш. Б. Ногмова (1830—1835 гг.).

Этот период имеет ряд особенностей. Ногмов в эти годы вступает в более зрелый возраст. Это шестилетие, по существу, явилось ре­шающим в формировании у Ногмова идейно-теоретических, фило­софских и научно-просветительских взглядов. Пробужденные во время его пребывания на Северном Кавказе основы его умствен­ных и общественно-социальных взглядов под влиянием идейно-нравственной и культурной жизни Петербурга углубляются, от­шлифовываются, получают дальнейшее развитие и совершенство. Они в конечном итоге становятся убеждениями, превратившими Ногмова в видного ученого-просветителя.

Отправляясь в Петербург, Ногмов прежде всего имел в виду «пополнить свои знания путем углубленного и систематического изу­чения разных наук. Он глубоко понимал, что без серьезных познаний в области филологии и истории создание грамматики родного языка невозможно. А приобретенные на Кавказе знания в области научной филологии Ногмов рассматривал как первоначальные этапы и далеко не достаточные для написания грамматики кабар­динского языка, которая была его давнишней мечтой. Отличавшийся скромностью Ногмов, по существу, начинает заново изучать ос­новы русского языка.

Ногмов посещал занятия Грацилевского, составившего черкесский[5,25] алфавит на русской графической основе и обучавшего оруженосцев и офице­ров Горского полуэскадрона русскому языку.

С присвоением Ногмову в декабре 1832 г. первого офицерско­го чина — корнет он получает более благоприятные условия для жизни и самообразования. Как офицер, он оставляет казарму и нанимает квартиру и тихом и отдаленном тогда от центра районе Петербурга, в так называемо!- Ротах, на берегу реки Фонтанки, где он живет до возвращения на Кавказ.

В 1840 г. Ногмов заканчивает «Начальные правила адыгской грамматики» и посылает рукопись Шёгрену в надежде, что тот одобрит ее в печать. Однако «верный Шора» получает от своего верного друга весьма строгий отзыв на его грамматику. Шёгрен посоветовал Ногмову изменить графическую основу. Это был не совсем справедливый совет со стороны крупного ученого. Сейчас трудно установить мотивы, побудившие Шёгрена изменить рус­скую графику ногмовской «Грамматики» на арабскую.

Спустя три года, в 1843 г., Шора Ногмов завершает новый вариант «Начальных правил кабардинской грамматики». В новой редакции по совету Шёгрена Ногмов меняет русскую графическую основу на арабскую. Однако рядом с текстом в арабской графике в скобках везде он дал параллельный текст в русской графике[5,31,]. Этот вариант Ногмов Повез в Петербург.

Работая над грамматикой, Ногмов проявил себя как талантливый и одержимый исследователь, как поэт и собиратель фольклора[5, 32]..

Еще в 20-х годах XIX в. Ногмов собрал определенное коли­чество песен и сказаний. Все это было предварительной работой, По-настоящему вопросы фольклора стали его занимать, очевидно, после возвращения из Петербурга в Кабарду. В особых тетрадях Ногмов записывал предания, песни и сказания, которые одновре­менно обрабатывал и классифицировал. Став секретарем суда в Нальчике, он получил доступ к разным записям обычного права кабардинцев, осуществленных Я. Шардановым и другими. Эти записи служили в определенной степени базой для творческого размышления Ногмова над актуальными проблемами истории, обычного права и фольклора родного народа, над которыми он так заинтересованно и любовно трудился в течение всей своей жизни.

Почти половину первого тома «Филологических трудов» Ш. Б. Ногмова составляет фольклорный материал, использованный им при написании своей «Истории». В этом томе помещены также черновые материалы для «кабардинско-русского словаря».

В новом ра­порте Нейдгардта от 31 декабря 1843 г. уже конкретно ставится вопрос об организации издания трудов Ногмова. Наместник считал

целесообразным отправить Ногмова в Петербург в составе деле­гации от Кабарды, которая готовилась к поездке, и до напечатания грамматики кабардинского языка и народных преданий» Прикомандировать его к лейб-гвардии Кавказско-горского полу­эскадрона. Находясь там, по мысли наместника, Ногмов мог подготовить издания своих трудов «в одной из столичных типогра­фий». Наместник заметил, что «напечатанное под его руководством сочинение останется собственностью правительства»[5,32]. Казалось бы, вопрос об издании трудов Ногмова почти получил благоприятное решение. Но военный министр 19 января 1844 г. сообщил намест­нику Нейдгардту, что вопросы, связанные с изданием работ Ног­мова, могут быть решены «только по прибытии» Ш. Ногмова в Петербург и «по рассмотрении его книги»[5,32,]. Ногмов получил разрешение поехать в Петербург не в составе делегации, которая отправилась туда в январе 1844 г., как предполагал наместник, а самостоятельно.

Спустя несколько месяцев после отбытия делегации 14 (26 мая 1844 г. Шора Ногмов вместе со своим «служителем» Клычем (Клыш) Какагажевым, преодолев долгий трудный путь, прибыл в Петербург и поселился в помещении лейб-гвардии горского полу­эскадрона, куда он был прикомандирован «впредь до рассмотрения его трудов». Отправился Ногмов в столицу с недугами, утомительный путь и сырой климат Петербурга, видимо, обострили болезнь. В начале июня его здоровье ухудшилось. А 10 (22) июня он скон­чался вдали от родины и семьи, не сделав «насчет своих бумаг никакого распоряжения»[5,33]. Предполагают, что похоронили его в Пе­тербурге, на мусульманском (татарском) кладбище, что за Волковой деревней.

Семье Ш. Б. Ногмова, состоящей из 5 человек (жена Салимат, дочь Кульандам и сыновьял Ерустан, Эриван и Иришид), была назначена пенсия в размере 282 руб. 25 коп. в год.

Все материалы, оставшиеся после смерти Ногмова, были от­правлены Шёгрену на заключение. В своем рапорте на имя воен­ного министра 23 мая 1845 г. он писал, что «Предания черкесского народа» могут быть напечатаны в каком-либо журнале или отдельной книгой, а грамматика не готова к печати[5,33].

Прав был Шёгрен, рекомендовав рукопись «Истории» Ногмова в печать.

«История» Ногмова в самом деле является не только самостоя­тельным исследованием, основанным главным образом 'на мате­риале кабардинского фольклора, но и литературным памятником и ценным историческим источником. В этом ее особенность. Ее пре­имущество перед другими трудами XIX в., посвященными адыгам, состоит именно в том, что она сохранила для потомства

такие фольклорные и другие источники, которые дают возможность изучить процесс развития общественно-политической мысли адыгов, нюансы материальной жизни и народной идеологии в истори­ческом плане. Некоторые авторы, на основании того, что «История» Ногмова базируется на фольклорном материале, пытаются прини­зить ее значение.

Таким образом, тот факт, что «Исто­рия» Ногмова написана в основном на фольклорном материале, не снижает, а, наоборот, возвышает ее историко-литературное значе­ние, делая ее бесценным памятником и источником для изучения материальной и духовной жизни адыгских народов на протяжении многих веков.


1.3 «История адыхейского народа» Ш.Ногмова

«История адыхейского народа» в концентрированном выраже­нии и в обобщенном виде дает нам представление о возникнове­нии, накоплении и развитии исторических знаний у адыгских народов, начиная с древних времен до XVIII в. Древнему и ранне-средневековому периоду Ногмов уделяет несколько глав. При написании этих глав, он кроме фольклорного материала использо­вал сведения, извлеченные из Трудов Карамзина, русских летопи­сей и античных писателей.

Особое внимание Ногмов уделяет расселению предков адыгов, делает попытку осветить процесс их этнического формирования.

Важное место в «Истории» Ногмова занимают вопросы общест­венного и семейного быта, социального и политического строя» древних адыгов. Надо отметить, что материалы, приводимые Ногмовым по этнографии адыгов, имеют уникальный характер. Он кратко и лаконично характеризует состояние производительности труда в сельском хозяйстве и ремесленном производстве. Ногмов пишет, что древние адыги «одарены были хорошими умственными способностями, славились деятельностью и сметливостью». Но постепенно с развитием общества, с разделением его на классы и «притеснением владельцев, а в позднейшие времена от беспрестан­ных набегов внешних захватчиков нравы адыгов совершенно изменились. Мы сталкиваемся здесь с попыт­кой Ногмова показать, хотя бы обзорно, процесс развития общества, в результате которого меняются общественно-социальные и нравст­венно-этические понятия людей. В этих суждениях Ногмова можно проследить мысль, что постепенно на смену патриархально-родо-. вым устоям пришли феодальные нравы, ставшие господствующей идеологией в феодальной Кабарде. В подтверждение тезиса об «изменении нравов» Ногмов приводит многочисленные факты из общественно-политической жизни кабардинцев, из жизни отдель­ных князей и дворян. Здесь необходимо отметить, что, признавая исторический прогресс, порою Ногмов идеализировал нравы древ­них адыгов, противопоставлял новый феодально-раздробленный период несуществовавшему у адыгов «золотому веку». Но это был не призыв возврата к старине, а способ выражения недовольства существующим положением.

Ш. Б. Ногмов в своей «Истории» описывает гостеприимство, свадебные обряды, положение женщин в обществе, аталычество, принципы и формы воспитания девушек и мальчиков, вооружение, военное воспитание, народные игры, одежду, танцы, жилища, на­родный календарь, характер народных собраний 'и т. д. При опи­сании этих традиционных этнографических вопросов Ногмов пока­зал себя блестящим знатоком традиций, быта и нравов адыгских народов. Строки, посвященные этим сюжетам, лаконичны. Ногмовские замечания, мысли и догадки и до сегодняшнего дня служат для историков и этнографов отправными пунктами при исследо­вании вопросов общественного и семейного, быта, материальной и духовной культуры адыгских народов.

«Изменение нравов» Ногмов связывает и с переменой рели­гиозных воззрений адыгов. Ногмов проследил эволюцию их рели­гиозных представлений, начиная с древних времен до XVIII в. Освещая внешнеполитическое положение предков адыгов, он сообщает, что греки распространяли среди адыгов христианство и это «послужило к сближению этих двух народов». В действитель­ности, адыги имели с греческими колониями на юге России ожив­ленные торгово-экономические и политические связи. Ногмов счита­ет, что союз с греками, принятие адыгами от них христианства «внесло к ним миролюбивые занятия искусствами и просвещение». Ногмов отдает предпочтение христианству ввиду того, что оно исповедовалось русскими и не уводило его соотечественников от столбового пути развития[5,33], способствовало прогрессу народа.

Падение Византии, завоевание тюрками Константинополя в 1453 г. и создание впоследствии Крымского ханства, как вассаль­ного .государства Османской Турции, привели к осложнению внут­ренней, внешне-политической и идеологической жизни на Северном

Кавказе. Началась постоянная война ханов против адыгов с целью захвата их земель. Ш. Б. Ногмов в своей «Истории» этой пробле­ме уделяет важное место. На многих страницах описывается героическая борьба кабардинцев против крымских ханов, которые внедряли среди них мусульманскую религию, служившую для ино­земцев идеологическим оружием.

По мнению Ногмова, в ориентации Кабарды на Россию христи­анство играло не последнюю роль. Это вполне резонно, так как в XVI в., во времена Темрюка, адыги были полумусульманами, полухристианами.

Центральной темой в «Истории» Ногмова является вопрос о русско-кабардинских отношениях и борьбе народа против внешних врагов. Взгляды Ш. Ногмова по этим кардинальным вопросам изложены четко и аргументирование. Эту проблему он старается решить в тесной связи с деятельностью отдельных личностей, в частности князя Темрюка Идарова, который возглавил борьбу за сближение Кабарды с Россией.

Ш. Б. Ногмов не употребляет слово предпосылки. Но весь ход изложения событий, связанных с борьбой против иноземных за­хватчиков и с внутренним состоянием края, свидетельствует о том, что он, в общем, понимал основные причины и предпосылки, тол­кавшие Кабарду на сближение с Россией. Внутренние раздоры, междоусобная борьба князей, вызванные развитием феодальных отношений, Ногмов рассматривает как одну из причин, ослабляв­ших народ в его борьбе против иноземных нашествий. Он под­вергает критике тех князей и дворян, которые ориентировались на Крымское ханство и с помощью которых в Кабарде временно устанавливалась власть хана и кабардинцы переносили «самые жестокие притеснения». В рукописи Ногмова, хранящейся и Исто­рическом архиве России в Ленинграде, после этих слов следует очень важное предложение, пропущенное А. Бсрже при издании «Истории» в 1861 г. Ногмов писал, что крымцы обращались с кабардинцами «самым неучтивым и дерзким образом», брали вес, что им вздумалось «самоуправно. Словом сказать, дошли до та­кой степени, что не было возможности переносить оскорбление»[3,24].

Ногмов опечален тем, что в народе не было единства и спло­ченности. В этом он обвиняет князей. «Сами князья были причи­ной бедствий своей родины; спор за право владения никогда не прекращался. Не находя достаточно сил в земле своей, они при­зывали чуждые племена и под предлогом, что отыскивают закон-нос достояние, предавали свою землю на разграбление инопле­менникам»[3,65].

Обрисовав внутреннее и внешнее положение Кабарды, Ногмов пришел к выводу, что «уже близка была минута решительного перелома, с наступлением коего, вероятно, Исчезла бы и полити­ческая самобытность Кабарды».

В этих сложных и тяжелых условиях проявилась дальновид­ность и мудрость Темрюка. Впервые в исторической литературе Ш. Б. Ногмов характеризует Темрюка Идарова как крупного государственного, военного и политического деятеля. Речь идет главным образом об объединении адыг­ских народов. Бесспорно, некоторые феодальные группировки он подчинил себе силой, опираясь на помощь России. Несколько позднее, по словам рус-кого посла в Турции в 1570 г. Ивана Новосильцева, Темрюк Идаров считал, что земля «по Терке по реке и до моря его, Темрюкова, и зверь бил и рыбу .ловил» Хотя Ногмов не ссылается на источники, по видно, что он был знаком с некоторыми русскими и восточными источниками и по мере необходимости использовал их. Темрюк Идаров, по мнению Ногмова, сыграл выдающуюся роль в истории адыгов.

Проблема сближения Кабарды с Россией является одной из центральных в его «Истории». «Темрюк с некоторыми кабардин­скими князьями дал присягу в верности русскому царю Ивану Ва­сильевичу и обязался помогать ему в войнах с султаном и Тав­ридой»,— пишет Ногмов. Как констатирует Ногмов, «более всего народ был обрадован союзом и покровительством России». Вооду­шевленные этим союзом, кабардинцы во главе с Темрюком на протяжении многих лет, при поддержке русских войск, вели оже­сточенную борьбу против усилившейся агрессии крымских ханов, сильно обеспокоенных вступлением «Темрюка в сообщение с Россией».

Политический союз Кабарды и России 1557 г., говоря словами Ногмова, «крайне тревожил крымского хана». Кабардинский вопрос приобрел международный характер. Османская Турция и Крым­ское .ханство отказывались признавать факт заключения союза между Кабардой и Россией. А Россия всегда поддерживала свою новую союзницу, занимавшую важное стратегическое положение на Северном Кавказе.

В своей «Истории» Ногмов уделил определенное место показу социальной структуры кабардинского общества. Он обрисовал сложную феодальную иерархию.

Естественно, что в «Истории» Ногмова имеются и серьезные упущения и недостатки. Ш. Б. Ногмов в силу разных причин не смог глубоко раскрыть социально-экономический процесс, преодо­леть некоторую замкнутость при освещении исторических событий. Нередко слишком доверчиво относясь к

сказаниям и песням, он произвольно устанавливает место и время происходившего того или иного события, а некоторых переводах допущены искажения. Все это, вместе взятое, привело к тому, что в «Историю» Ногмова «вкрались» неверные выводы и толкования отдельных вопросов. Но при этом труд Ногмова «История адыхейского народа», положивший начало разработке истории адыг­ских народов, является заметным вкладом в русское кавказове­дение XIX в. Известный осетиновед В. Б. Пфаф писал: «Отдавая полную справедливость стараниям автора этого сочинения, нельзя, однако, не заметить в нем немало промахов, что весьма, естествен­но, так как труд Ногмова—заключает в себе первый опыт обра­ботки истории адыгейского народа»[5,33].

Исходя из своих просветительских взглядов, Ногмов высоко оценивает все, что содействовало прогрессивному развитию Ка­барды, ее культуры и просвещения.С этих позиций он освещает и исторические проблемы.



Глава 2. Адыгские педагоги – просветители

2.1. Умар Хапхалович Берсей – просветитель, баснописец

Сознавая настоятельную необходимость создания нацио­нальной письменности, У. X. Берсей занялся составлением черкесского букваря. По свидетельству М. Краснова, «в 1853 году Берсей представил свою азбуку черкесского языка в Академию Наук, которая ее одобрила. В марте 1855 года Букварь черкесского языка» У. Берсея был напечатан лиграфическим способом в Тифлисе. По этому букварю он обучал черкесов родному языку.

Впоследствии Берсей составил грамматику адыгейского языка. В 1862 году он совместно с известным кавказоведом Усларом разработал на русской графической основе азбуку кабардинского языка, с помощью которой печатались фольклорные тексты в «Сборнике материалов для описания местностей и племен Кавказа», записанные К. Атажукиным, П. Тамбиевым, Т. Кашежевым, Л. Г. Лопатинским.

Умар Берсей был не только лингвистом, но и первым писателем-баснописцем. В его «Букваре черкесского языка» напечатано 12 басен на адыгейском языке, написанных им, а так же арабские варианты 8 басен в переложении на адыгейский язык и список слов, встречающихся в первых четырех баснях. Басни У. Берсея отличаются острой социальной направлен-стью. Характерна притча «Визирь и Джегуако». В ней рассказывается о том, как Визирь поручил Джегуако составить список глупцов, проживающих в их ауле. Тот составил список и принес Визирю. Каково было возмущение Визиря, когда он увидел в списке свое имя первым! Разгневанный , он потре-вал объяснить, в чем заключается его глупость. Джегуако сказал, что он поставил имя Визиря первым в списке глупцов потому, что он отдал много денег своему рабу, купленно­му в чужой стране, и отправил за покупками в Индию, не по­думав о том, что тот может не вернуться. На вопрос Визиря:

А если он вернется? - Джегуако невозмутимо ответил: «Тогда я вычеркну из списка ваше имя и запишу имя того раба». В притче, таким образом, высмеивается Визирь и прославяется ум и находчивость Джегуако — представителя трудо­вого народа.

В аллегорической форме Берсей высмеивает глупых чванливых людей в басне «Лиса и волк». Он пишет о приключениях умной и хитрой лисы и глупого и самонадеянного волка, пролезших в огород через узкое отверстие в изгороди. Лиса, сообразив, что с полным брюхом не сможет пролезть, обратно, воздерживается от еды. Волк, напротив, наелся вдоволь. По возвращении лиса легко пролезла в отверстие, а волка, не сумевшего пролезть, хорошенько поколотил подоспевший хозяин. Из своего рассказа автор выводит мораль: «Не надейся на свою силу и богатство». Нетрудно догадаться, кого изображает У. Берсей под видом лисы и волка.

Многие басни У. Берсея посвящены различным сторонам человеческой морали и нравственности. Такова, например, басня «Волк, Собака и Лиса». Повествуется в ней о том, как собака, незаслуженно обиженная хозяином, стала дружить с волком, нападавшим на его отары. «Не пренебрегай своим другом: он может подружиться с твоим врагом»,— такова мораль басни.

В басне «Зайцы и Лисы» У. Берсей говорит о том, что нельзя рассчитывать на помощь одного врага с другим. Так случилось с героями этой басни — зайцами, которые, решив сражаться с орлами, обратились за помощью к лисам. Лисы ответили им: «Если бы мы не знали, кто вы и кто те, с кем вы решили враждовать, мы вам помогли бы».

У. Берсей в своих баснях высмеивает зазнайство («Два пе­туха»), пустословие («Юноша»), глупость («Женщина и Ку­рица»), жадность («Купец и Лекарь») и т. д. Вместе с тем он восхваляет ум, находчивость, остроумие и сообразительность («Человек и Смерть», «Арап» и др.).

Для раскрытия людских пороков У. Берсей широки пользуется аллегорией и сатирой. Сатира его направлена прежде всего против тех, кто оскорбляет человека, его достоинство и честь.

Басни У. Берсея народны. Это выражается в отражении национального характера адыгских народов, в раскрытии народной мудрости, в том, что автор смотрел на явления окружающей действительности глазами народа.

Басни У. X. Берсея тесно связаны с устным народным творчеством адыгов, в особенности с пословицей и сказкой. В них проявляется своеобразный склад народного ума и насмешливым взглядом на вещи, характер национального юмора. Пословицы служат у Берсея основой морали его басен.

Персонажи зверей из басен близки к образам животных в адыгских сказках. Лиса, волк, петух, собака и другие животные и птицы берсеевских басен, несомненно, почерпнуты им в сказочном эпосе. В них не трудно узнать известные каждому с детства черты характеров сказочных зверей. В баснях У. Берсея встречаются те же персонажи-звери, как и в сказках. Они являют собой обобщенные характеры, в которых сатирически выражены людские слабости и пороки. Встречаются в баснях У. X. Берсея и персонажи-люди, которых он показывает в их бытовой и психологической конк­ретности («Визирь и Джегуако»).

Повествование в баснях У. X. Берсея ведется от лица автора. Рассказ иногда прерывается репликами басенных персонажей. Но несмотря на это, все время ощущается присутствие баснописца, его отношение к рассказываемому.

Самое значительное художественное достоинство басен У. Берсея состоит в том, что ему удалось показать характеры персонажей в действии. Предельно лаконичное повествования баснописца отличается простотой и ясностью языка и стиля, сочетающейся с глубоким содержанием и народной мудростью. Поэтому басни У. Берсея не стареют и сегодня.

У. X. Берсей был не только педагогом, филологом, басно­писцем, но и переводчиком. Он занимался также историей адыгских народов, оказывал помощь русским ученым, интересовавшимся ею.

Педагогическая и просветительская деятельность У.Х.Берсея от­носится к первому периоду адыгского просветительства (20-е - 60-е годы XIX века). Исследованием различных аспектов просветительского насле­дия У.Берсея занимались многие ученые Адыгеи и Кабарды, такие, на­пример, как У.С.Зекох, Ш.Х.Хут, Р.Х.Хашхожева, Т.Х.Кумыков, П.К. Услар, К.М.Атажукин, М.О.Косвен, М.В.Краснов, Д.ААшхамаф и др. В своих публикациях они хорошо осветили в основном историке - этно­графический и филологический аспекты. В данной статье мы пытаемся рассмотреть педагогическую деятельность и работу по созданию нацио­нальной письменности Умаром Берсеем, проанализировать кратко его басни с целью определения их педагогического, духовно-нравственного потенциала. Но вначале несколько биографических штрихов.

У.Х.Берсей родился в 1807 году в одном из абадзехских аулов недалеко от нынешнего Майкопа. В возрасте восьми лет он был продан в Египет.

Здесь мальчик получает домашнее образование, овладевает араб­ским, французским, тюркским языками. Далее он совершенствует свои знания во Франции на протяжении 3 лет. Подучив хорошее образование, У.Берсей возвращается на подину и принимает русское подданство. За­тем он поступает на службу в русскую армию в качестве переводчика ази­атских языков при начальнике правого фланга войск Кавказской линии. Без глубокого знания русского языка он не мог бы успешно выполнять обязанность переводчика и заслужить аттестацию "способного и достой­ного работника".

Военная администрация, считая более целесообразным использо­вать У.Берсея на педагогической работе, направляет его в качестве стар­шего преподавателя черкесского языка в Ставропольскую гимназию[9,40].

В гимназии он занимался и подготовкой национальных кадров. Как пишет доцент Д.А.Ашхамаф в статье "История черкесских алфави­тов", Берсеев подготовил двух учителей этого языка из черкессов: один поступил в Екатеринодарскую гимназию, а другой - в Ново-Черкасскую[7,90] Одним из учеников У.Берсея был известный адыгский писатель-просве­титель Адиль-Гирей Кешев (Каламбий).

Сознавая необходимость создания национальной письменности, У.Х. Берсей занялся составлением черкесского букваря. Директор гимназии Я.М. Неверов поощрял учебно-методическую деятельность Берсея. По его инициативе в 1853 году У.Берсей был командирован в Тифлис для завершения работы по составлению "Букваря". В том же году азбука черкесского языка У.Берсея,была одобрена Академией наук. М.Краснов пишет: «В 1853 году Берсеев представил свою азбуку черкес­ского языка в Академию наук, которая ее одобрила»[8,89] В 1855 году (14 марта) был издан первый в истории адыгейского народа "Букварь чер­кесского языка" в Тифлисе. По этому букварю он и обучал адыгов род­ному языку в Ставропольской гимназии.

Современники Берсея и ученые дореволюционной России высоко оценили "Букварь". Один из них - известный кавказовед П.К.Услар - в .1870 году писал: "Около пятидесятых годов азбуку для адыгских наре­чий составил г. Омар Берсеев, - человек, усвоивший себе европейское об­разование. Азбука его была литографирована, и по ней Берсеев учил чер­кесскому языку в Ставропольской гимназии.

Труд адыгского педагога-просветителя имел неоценимое практи­ческое значение, он сыграл немаловажную роль в воспитании и просве­щении части адыгской молодежи, с первых же дней стал необходимым и единственным учебным пособием черкесских воспитанников, обучавших­ся в учебных заведениях Северного Кавказа.

Учитель-новатор не только прививал своим ученикам любовь к родному слову, но и заставлял их шире и разнообразнее использовать его возможности: ученики в каникулярное время в родных аулах обуча­ли грамоте своих односельчан, они записывали произведения родного устного народного творчества, выполняли небольшие научные работы, писали стихи и прозу на родном языке. Об этом говорят воспоминания тех, кто работал в те годы в Ставропольской гимназии. Учитель русско­го языка и литературы этой гимназии Ф.В.Юхотников, говоря о работе гимназистов» писал: «Молодым горцам, знающим русский язык и прини­мавшим живое участие в сохранении памятников народной жизни, пору­чено собирание материалов в своих родных аулах»[7,89]

Запись произведений устного народного творчества проводилась на родном языке, и для выполнения этой работы ученики пользовались алфавитом Умара Берсея.

В структурном плане "Букварь" У.Берсея характеризуется следу­ющим образом: он включает в себя четыре урока, 12 басен и несколько рассказов. На первых двух уроках изучаются изображения и произноше­ния букв, на последующих двух - изучаются некоторые фонетические и морфологические признаки родного языка: гласные, падежи, склонения и т.д. Раздел же, туда вошли басни и рассказы, служит хорошим дидакти­ческим материалом, предназначенным для закрепления первоначальных грамматических сведений учащихся.

Но особый акцент мы хотели бы сделать на духовно-нравственной направленности дидактического материала "Букваря". В результате анализа содержания басен мы пришли к выводу о том, что составляя свои басни для "Букваря", У.Берсей преследовал не только учебно-образова­тельную цель, но и воспитательную.

Все 12 басен по своему содержанию имеют совершенно четкую нрав­ственную ориентацию, воспитательную направленность, а некоторые из них ("Лиса и Волк", "Волк, Собака и Лиса") заканчиваются открытым авторским заключением - нравоучением. В данном случае мы усматрива­ем определенную аналогию басен У.Берсея с баснями великого русского баснописца И.А.Крылова. А какова нравственная сила басен классика русской литературы, известно каждому из нас. В порядке иллюстрации проанализируем несколько басен из "Букваря" У.Берсея в аспекте обо­значенного выше предмета исследования.

Обратимся к басне, осуждающей жадность, ненасытность челове­ка - басне "Женщина и Курица" В басне говорится о том, как у одной вдовы была одна курица, которая каждый день сносила по одному золотому яичку. Но вдове показалось, что этого мало - лучше бы два яйца, и решила: если курице давать корма в два раза больше, то она будет сносить по два золотых яйца в день. Вот и стала женщина так кормить свою курицу. Результат; у курицы лопнул зоб, вдова осталась без курицы и без яиц.

Мораль: Жадность -всякому горю начало.

Отметим, такие пороки, как жадность, глупость, зазнайство, ис­ключительно остро осуждались адыгами. Не случайно, и сатира басен У. Берсея направлена против подобных пороков. О жадных людях, кото­рые никогда не довольствуются тем, что имеют, ищут пути обогащения, как в приведенной выше басне "Женщина и Курица", адыги говорят:

Когда ближе знакомишься с баснями У.Берсея, приходишь к выво­ду, что они глубоко народны, отражают мудрость народа, его характер, национальный дух. Берсеевские басни тесно связаны с адыгским народ­ным устным творчеством, особенно с пословицами и поговорками. В этом их сила - педагогическая, нравственная, воспитательная.

Вот перед нами хитрая, умная, сообразительная Лиса и тупой, глу­пый, самобохвальный Волк ("Лиса и Волк"). Друзья отправились в путь и наткнулись на богатый сад. Мимо такого богатства они не могли прой­ти: нашли лазейку в одном месте огради и прошли через нее в сад; для Лисы лазейка была свободная, а для Волка - узкая, и он пролез с трудом. Лиса сообразила, что из сада уходить придется через ту же лазейку, а поэтому решила в саду не есть, а Волк же, жадный и самонадеянный, на­елся, сколько мог, - до отвала. Сторож, заметив незваных гостей, погнал­ся за ними. Лиса быстро проскочила через лазейку, в сытный Волк за­стрял в ней. И здесь Волку досталось крепко - сторож избил его палкой до полусмерти. Еле-еле Волк унес ноги. Мораль: "Мышь не могла пролезть в норку, а еще привязала тыкву к хвосту". (Адыг.)

Басни У.Берсея высмеивают зазнайство ("Два петуха"), пустосло­вие, несообразительность ("Юноша"), глупость, жадность, нахальство, ненасытность ("Женщина и Курица "),("Кузнец и лекарь"), вместе с тем басни воспитывают, утверждают добрые, человеческие качества - со -весть, скромность, ум, находчивость, смекалку, сообразительность, ост­роумие ("Человек и смерть", "Арап" и др.).

На этом богатом басенном материале У.Берсей и те, кто пользо­вался его "Букварем", воспитывали учащихся в духе нравственных норм адыгского морального кодекса "Адыгэ хабзэ".

В заключении мы хотели бы отметить, что басни У.Берсея и сегод­ня не менее актуальны, чем полтора века тому назад, поэтому их можно обоснованно рекомендовать национальной (адыгейской) начальной шко­ле. Басни могли бы быть включены и в учебники, книги для внеклассно­го чтения, по родному адыгейскому языку и чтению для начальных клас­сов.

Все это стало возможным благодаря научным поискам адыгских ученых - лингвистов, филологов, - и прежде всего докторов наук У.Зекоха и Ш.Хута. Отметим, что перевод всех двенадцати басен У.Берсея с адыгского языка, основанного на арабской графике, на современный Ады­гейский язык сделан весьма удачно У.Зекохом. Девять басен переведены на русский язык Ш.Хутом.



2.2. Чишмай Пшунелов - педагог и просветитель

"Истина - дочь времени..." В том, что это именно так, всякий раз убеждаешься, впервые открывая для себя того или иного общественного деятеля, чье имя еще сравнительно недавно находилось, по тем или иным причинам, под негласным, а порой и официальным запретом, предава­лось незаслуженному забвению. Немало их вернулось (и продолжает воз­вращаться) к нам из исторического небытия за последние годы. И одно в этом, далеко неполном еще ряду, - имя Чишмая Тоховича Пшунелова (1887-1943) деятеля национального просвещения, представителя не­многочисленной дореволюционной адыгской учительской интеллиген­ции, активного участника национально-культурного и школьного строительства в советское время, одного из первых учителей-методис­тов области, первого заведующего Адыгейским педагогическим тех­никумом.

В 1940-е годы Ч.Т. Пшунелов подвергся необоснованной полити­ческой репрессии по сфабрикованным обвинениям, после чего его имя и вклад в дело просвещения родного народа и оказались надолго и незас­луженно "забыты" соплеменниками. Остаются неизвестными они по существу широкой педагогической общественности нашей республики и по сей день. По той же причине, к сожалению, фактически не собрано и не изучено печатное и иное творческое наследие педагога.

Ч.Т. Пшунелов родился 16 марта 1887 года в селении Урупском Баталпашинского уезда Кубанской области. Происхо­дил он из многочисленного и весьма уважаемого среди односельчан крестьянского рода.

В силу исторических обстоятельств оказавшиеся в окружении мно­гочисленного русского населения, вблизи от крупного культурного и торгово-экономического центра - Армавира, жители Урупского гораздо раньше других горцев ощутили и острее чувствовали насущную потреб­ность в знании русского языка и грамоты. Многие урупчане поэтому стре­мились определить своих детей в школы соседних русских сел и Армави­ра, отправляли их на учебу за десятки верст в абазинский а. Бибердово, где еще в 1870-е г оды открылось сельское двухклассное училище. Не были исключением и Пшунеловы. Так, в Бибердовской школе неплохо учился, стараясь не отставать от своего одноклассника и земляка, будущего ре­волюционера М.Х. Шовгенова, один из старших родственников Чиш­мая Пшунелова - Адышес.

В 1897 г. и в самом Урупском открывается собственное начальное училище, содержаться оно будет на средства аульского общества с полу­чением небольшого пособия от казны и частных пожертвований почет­ного блюстителя Индриса Мамжиева, одного из наиболее обеспеченных уроженцев аула.

Отец Чишмая, Тох, человек хотя и малограмот­ный, но от природы проницательный и мудрый, заметил и старался вся­чески поощрять весьма рано пробудившиеся в сыне пытливый ум и жаж­ду знаний. Когда, после окончания урупского училища, перед Чишмаем встанет вопрос о продолжении образования, именно по совету и настоя­нию отца он поступит в Ставропольскую мужскую гимназию - одно из лучших и престижных учебных заведений Юга России. Годы пребыва­ния в стенах гимназии очень многое дали и во многом предопределили как профессиональный выбор, так и всю дальнейшую судьбу Чишмая Пшунелова. Вместе с аттестатом о среднем классическом образовании он получает здесь и специальность учителя начальных городских и сель­ских училищ, т.е. народного учителя. (В средних общеобразовательных учебных заведениях дореволюционной России имелись специальные, так называемые педагогические классы, предоставлявшие возможность по­лучения выпускниками профессии учителя, при наличии хорошего атте­стата, соответствующих к этому занятию склонностей и, разумеется, же-

Другой Пшунелов - Юсуф, окончит в начале века Каирский университет и займется впоследствии, как и его двоюродный брат Чишмай, учительской деятельностью.

В 1909 году, после окончания Ставропольской гимназии, началась активная трудовая деятельность Пшунелова на избранном поприще. Уже вскоре молодой педагог распоряжением попечителя Кавказского учеб­ного округа назначается заведующим Урупским нормальным училищем и возвращается в родной аул. Преподает в школе общеобразовательные предметы. Здесь уместно было бы напомнить, что на сегодня известны имена лишь четверых народных учителей-адыгов, трудившихся в начале века в аульских министерских школах Кубанской области: Анчок Шемгохов, Нох Геев, Сафербий Сиюхов и Чишмай Пшунелов - первопроход­цы и подвижники национального просвещения, представители еще толь­ко формировавшейся адыгской учительской интеллигенции!

Ко времени работы в урупском училище относится и начало обще­ственной и просветительской деятельности Пшунелова. Причин же для общественной активности, публичного проявления своих гражданских чувств и убеждений у лучшей части национальной интеллигенции в этот исторический период было более чем достаточно. Особое беспокойство вызывало бедственное положение народного образования, отсутствие достаточною количества школ и просветительских учреждений и, как следствие, культурная и техническая отсталость, невежество широких масс коренного населения области. Пшунелов выступает на страницах местной печати с изложением собсгвенных взглядов на постановку школь­ного дела среди горцев, исходя при этом из своих личных наблюдений и опыта непосредственной учительской работы. Наибольший интерес для нас представляет статья "Горцы Кубанской области и образование", по­мещенная в одном из номеров "Кубанской школы" - местного учительс­кого журнала, с которым плодотворно сотрудничал и другой деятель адыгского просвещения - Сафербий Сиюхов. В относительно небольшой, но весьма содержательной публикации педагог обращает внимание вла­стей и учебного начальства на плачевное состояние народного образова­ния в крае, поднимает злободневные проблемы сельской школы, предла­гает пути и методы повышения качества обучения, рационализации учеб­но-воспитательною процесса, улучшения материального положения как самих школ, так и учителей, в них работающих.

Красной нитью проходит в статье мысль о необходимости и исклю­чительной важности при постановке школьного дела среди горцев обя­зательного учета специфических местных условий и традиций, националь­но- бытовых и религиозно-психологических особенностей населения. Звучали в ней и конкретные предложения - учредить, в частности, в реги­оне национальную учительскую семинарию, которая выпускала бы специалистов для горских школ. Другая насущная потребность - в откры­тии специального учебного заведения, предназначенного для подготов­ки учителей мусульманского вероучения - коренное население испыты­вало острую нужду как в народных учителях из своей среды, так и в про­фессионально подготовленных вероучителях. В последнем случае, Пшу­нелов высказывался как убежденный сторонник так называемого ново-методного образования: "... в этом училище (медресе), кроме наук религиозных, должны преподаваться и науки светские - общеобразова­тельные, ибо духовной жизнью народа должны ведать не узкие профес­сионалы, а широкообразованные люди ...[7,45]

Нуждались горцы и в ремесленных училищах, и в учебных заведе­ниях повышенного типа. "Школа, - писал педагог в те годы, - это самый верный и скорый путь к культуре, к прогрессу и к богатству, необходимо "поставить ее на нормальный путь, на подобающую высоту", и тогда она начнет, наконец "удовлетворять духовные запросы способного и да­ровитого народа..."2 Подобная вера в высокое предназначение школы и ее преобразующую роль в общественной жизни была присуща многим деятелям национального просветительства и передовой адыгской ингеллигенции начала века. В других, немногих известных нам дореволюци­онных публикациях Пшунелова, освещаются различные аспекты учеб­но-воспитательною процесса и внутришкольной жизни на примере, главным образом, Урупского нормального училища, те или иные стороны общественной жизни и быта односельчан.

Не только Урупское училище, но и гостеприимный дом школьного учителя превратился в эти предреволюционные годы в подлинный очаг распространения культуры и просвещения среди аульчан и жителей двух соседних черкесских селений. Еще в гимназическую пору Пшунелову удалось собрать неплохую библиотеку художественной литературы, по­стоянно пополнявшуюся после посещений по учительским делам Екате-ринодара и Армавира. Он прекрасно знал и любил русскую художествен­ную прозу, отдавая предпочтение реалистическим произведениям Г ар-шипа, Короленко, Куприна, Мамина-Сибиряка. Книжками попроще из обширной учительской библиотеки пользовались приохотившиеся, не без помощи, разумеется, своего наставника, к чтению урупские школьники и знакомые с русской грамотой взрослые односельчане. Нередко обраща­лись к нему за литературой и жители близлежащих русских сел и станиц.

О деятельном участии Пшунелова в общественной жизни родного аула и безусловном авторитете и уважении, которыми пользовался педа­гог среди своих земляков, свидетельствует и следующий факт. Незадолго до февральской революции в Урупском было организовано местное об­щество потребительской кооперации, открывшее и свой магазин в ауле. Учредители нового общества резонно предполагали, что оно со време­нем ослабит хозяйственно-экономическую зависимость аула от окружав­ших богатых казачьих станиц и будет способствовать повышению мате­риального достатка и культурного уровня его жителей. Один из инициа­торов новшества - учитель Пшунелов избирается населением членом прав­ления общества, а затем, после убытия председателя М.Х. Шовгенова, занимает его место. Случилось это уже в 1916 году.

Октябрьский переворот и установление Советской власти в России и на Кубани застанут Чишмая Пшунелова в расцвете жизненных и твор­ческих сил, полным осознанного желания реализовать их с максималь­ной пользой для своего народа. Увлеченный бурным водоворотом собы­тий революционного времени, он, как и многие другие выходцы из трудовой интеллигенции, включится в разнообразную культурно-просвети­тельскую работу, проводившуюся новыми властями среди местного на­селения. В одно из посещений Екатеринодара, весной 1918 года, Пшунелову довелось впервые увидеть и держать в руках черкесский "Букварь", изданный при содействии Горского комиссариата. Впечатление, близкое к восторженному, от знакомства с этой тоненькой, только что отпеча­танной на гектографе книжкой, по признанию самого Пшунелова, на­долго останется в памяти и, в известном смысле, определит основной про­филь его дальнейшей педагогической деятельности - строительство сис­темы национального образования в Адыгее и подготовка соответствую­щей базы, педагогических кадров, учебных пособий и т.п.

Ему, одному из немногих ведущих сотрудников отдела, обладавших достаточной теоретической подготовкой и практическим опытом, поручались, как правило, наиболее сложные и ответственные участки работы. Такие, к примеру, как организация и проведение облас­тных учительских курсов.

Необходимо еще раз подчеркнуть, что в период зарождения систе-

мы национального образования, в отсутствие в области каких-либо спе­циальных учебных заведений педагогического профиля, именно учитель­ские курсы играли основную роль в подготовке и переподготовке педа­гогических кадров для аульских школ, в формировании слоя националь­ной учительской интеллигенции. Кроме того, на этих курсах в свое вре­мя осваивали родную грамоту, различные общеобразовательные и спе­циальные предметы и дисциплины, приобщались к азам педагогических знаний многие известные впоследствии деятели просвещения, науки и культуры Адыгеи...

В октябре 1924 года Пшунелов назначается директором единствен­ного среднего учебного заведения области - Опытно-показательной шко­лы I и II ступени, а затем приказом по ОблОНО от 19 октября 1925 года на должность заведующего Адыгейским педагогическим техникумом в г. Краснодаре.

Открытия учительской семинарии для горцев Пшунелов настойчи­во добивался и требовал, как мы помним, еще в дореволюционные годы. Неудивительно поэтому, что именно ему и было доверено возглавить первое такого рода учебное заведение в Адыгее.

Разумеется, не только и не столько указанному обстоятельству обя­зан был Пшунелов своим новым ответственным назначением. Оценены по достоинству были его немалые к тому времени педагогические опыт и знания, незаурядные организаторские способности и трудолюбие.

История создания и становления Адыгейского педтехникума нераз­рывно связана с именем и деятельностью его первого руководителя. Пшунеловым, в самом тесном контакте и взаимодействии с зав. ОблОНО С.Х. Сиюховым, была проделана огромная организационная работа: создана неплохая материальная база учебного заведения, обеспечено его твердое финансирование из местного и союзного бюджетов, подобран педагогический коллектив, набраны первые группы учащихся из числа выпускников Опытно- показательной и аульских школ. В фонде Адыг-ОблОНО республиканского архива сохранились разработанные Пшу­неловым первые производственный и учебный планы педтехникума, про­граммы по отдельным учебным предметам и дисциплинам.

дисциплины планировалось изу­чать со 2-го курса. В том же учебном году

Родители с большой неохотой, с сомнениями отдавали детей на учебу в город. В первый набор с трудом уговорили отпустить в Краснодар 8 девушек и то с условием, что они будут жить в нашей семье, старшей у девушек была Мовледхан Чамокова. Отец с матерью действительно уступили им одну комнату и они ходи­ли через нашу вторую..."' (Семья Пшунеловых состояла к тому времени из пяти человек: Чишмая Тоховича, его жены Захирет (из рода Шумафовых) и троих детей, Шайдет, Аси и Амина. Некоторое время в семье про­живали и дочери М.Х. Шовгенова, которых Пшунеловы опекали).

Несмотря на все сложности. Адыгейский педтехникум к концу 20-х годов уже твердо стоял на ногах. Стараниями и заботами Пшунелова, его коллег и единомышленников на педагогическом поприще, учебное заведение превратилось в скором времени в настоящую кузницу учитель­ских кадров - основную базу, обеспечившую народное образование об­ласти необходимым числом подготовленных молодых специалистов. Последнее было особенно важно и своевременно накануне и в период введения в Адыгее всеобщего начального обучения. События тех лет на­шли некоторое отражение в известном издании А. Кастовского "Там, где растут кадры", выпущенном в Краснодаре к 10-летию педтехникума. Чишмай Тохович и сам вел подробную летопись истории создания и раз­вития первого национального педагогического учебного заведения, но эти и многие другие ценные дневниковые записи, письма, фотографии, документы и т.п., хранившиеся, по словам родственников, в их майкоп­ской квартире по улице Советской, к сожалению, погибли при пожаре, во время немецкой оккупации города.

Как старший по возрасту, умудренный большим жизненным и пе­дагогическим опытом человек и учитель, Чишмай Тохович пользовался заслуженным авторитетом среди своих более молодых коллег и воспи­танников. Скромного, глубоко порядочного, интеллигентного и высо­кообразованного (редкое к тому времени среди националов дореволю­ционное классическое и высшее педагогическое образование2) педагога, знали и ценили в свое время многие деятели культуры, науки и просвеще­ния Адыгеи. Частыми гостями в доме Пшунеловых были Даут Ашхамаф, Тембот Керашев, Юсуф Намитоков, Илья Девтеров, Шабан Кубов и дру­гие, в помощи и консультациях которым по самым разнообразным воп­росам (переводы на ад. язык литературы, разработки национального ал­фавита и т.п.) он никогда не отказывал.

Наряду с административной (1924-27гг.) и преподавательской ра­ботой в Педтехникуме и Опорной школе 9-летке, Ч.Т. Пшунелов много творческих сил и времени уделял редакционно-издательской, переводческой и публицистической деятельности. Выступал зачастую в качестве ответственного и технического редактора литературы на родном языке, выпускавшейся Адыгнациздатом и Культармейским университетом при образцовом Педтехникуме. Публиковал статьи на педагогическую и об­щественно- политическую тематику, по актуальным вопросам языково­го и национально-культурного строительства. В последнем, принимал самое непосредственное участие, являясь членом Методической секции по черкесскому языку при Облоно и правления Общества изучения АЧАО, сотрудничая в Облполитпросвете, других культурно-просветительских учреждениях и организациях.

Пшунелову принадлежат одни из первых переводов на адыгейский язык детской художественной литературы. В 1929 году в Краснодаре вышло три книги сказок и рассказов европейских авторов для детей в переводе и обработке Чишмая Пшунелова.

В печатном наследии педагога советского периода, помимо публи­каций культурно-просветительного,образовательно-воспитательного и учебно-дидактического содержания, заметное место занимают методи­ческие пособия, разработки и рекомендации в помощь учителям началь­ной школы и другим работникам народного образования. Они не могут не привлечь внимания исследователей, занимающихся историко-педагогической проблематикой, в частности, историей развития педагогики и народного образования в Адыгее, поскольку представляют собой пер­вые теоретические опыты еще только зарождавшейся национальной учеб­но-методической мысли. Вместе с тем, следует отметить, что многие по­ложения, рекомендации и требования, содержащиеся в этих, адресован­ных, главным образом, школьному учительству 20-30 гг., работах и се­годня, во многом не утратили своей ценности, актуальности и современ­ного звучания.

Не менее значителен вклад Ч.Т. Пшунелова в разработку и издание национальной учебной литературы. Чишмай Тохович является автором и соавтором многочисленных букварей, учебников по родному и русско­му языкам, географии, геометрии, труду. Ряд учебных пособий был подготовлен им совместно с Шабаном Кубовым, Хусейном Бесиджевым, Николаем Яковлевым, Абдулом Хатановым, Нохом Цеевым и другими авторами. Некоторые из пособий выдержали, подобно «Книге для чтения для 1-го класса начальной школы» Ч.Т. Пшунелова, по 6-7 и более изданий. Именно эта учебная литература помогла в 30-е годы ликвидировать в Адыгее взрослую неграмотность, сделать самые первые и робкие шаги в необъятный мир человеческих знаний и культу­ры не одному довоенному поколению адыгейских школьников.

Последняя по времени выхода в свет работа Чишмая Пшунелова -новый национальный "Букварь" (алфавит на основе кириллицы), подготовленный им в соавторстве с А. Хатановым и Ш. Кубовым. Большая часть тиража этого учебника была отпечатана и отправлена в школьную сеть в конце июня 1941 года...


Заключение

Просветительство XIX века, безусловно, тоже испытыва­ло воздействие определенных социально-идеологических умо­настроений, которое, однако, не помешало горским писате­лям-просветителям сформулировать научно и теоретически основательную концепцию устного творчества всего народа и

обратить ее на духовные, нравственные и социальные потреб­ности нации. В этом и была их относительная свобода. Новое историческое время, время «освобождения» народов, провоз­гласившее справедливость высшим своим качеством в интен­сификации общественного развития, должно было по логике вещей способствовать тому, чтобы фольклористическая на­ука адыгов 20—30-х годов, осваивая и осмысливая достиже­ния ученых-просветителей прошлого века в этой области, вышла на новый уровень научного мышления. Однако лозунг в противовес буржуазной культуре» не только сдерживал становление национальной культуры, науки, в том числе и фольклористики, не только канонизировал художественное и теоретическое мышление, но и затруднял изучение прошло­го, творческого наследия писателей-просветителей, в резуль­тате чего они на многие десятилетия были выброшены из па­мяти потомков в угоду двум основным идеологическим посту­латам: 1) никаких элементов из прошлой буржуазной куль­туры не привносить в чистую пролетарскую культуру; 2) до Октября у малых народов не было ни культуры, ни науки, ни литературы, и, разумеется, не могла быть никакая фолькло­ристика. С. Хан-Гирей же и все последовавшие за ним уче­ные, писатели-просветители из адыгов не были выходцами из «пролетарских масс», следовательно, было предписано не изучать их творения, не упоминать их имена. Такой была об­щеидеологическая установка.Адыгские писатели-просветители XIX века оставили разно­образное литературное наследие, являющееся ценным вкладом в адыгскую культуру. Произведения эти имеют и историко-познавательное, и идейно-воспитательное значение. Но тем не менее они неоднозначны и написаны не на одном художественном и идейном уровне. На некоторых из них сказалась классовая огра­ниченность авторского мировоззрения. И необходимо оценивать их, исходя из конкретной исторической обстановки, в которой жили и создавали свои произведения адыгские просветители.

Здесь, как и в любом другом деле, крайности недопустимы. С одной стороны, нельзя не согласиться с теми исследователями, которые считают, что «...изучение прошлого необходимо и для того, чтобы восстановить подлинную историю развития культуры и просвещения родного народа, открыть в ней новые страницы, по-новому освещающие ее как самобытное явление» . С другой стороны, только критический подход к лите­ратурному наследию просветителей дает нам возможность вос­пользоваться их творчеством, сохранить и сделать достоянием широкого читателя те произведения, которые отражают подлинную жизнь народа, его идеалы и стремления к свободе, дружбе с другими народами.

В Адыгее, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии проведена значительная работа по изучению творчества адыгских просве­тителей, опубликованы десятки статей, очерков и монографий, посвященных их жизни и деятельности. В Кабардино-Балкарии изданы сборники трудов и художественных произведений Ш. Ногмова, С. Хан-Гирея, Адиль-Гирея Кешева, С. Казы-Гирея и других.




Литература

  1. Зекох У.С. Умар Берсей - просветитель адыгейского народа // УЗАНИИ. -Майкоп, 1957.-Т. 1.- 109c.

  2. Зекох У.С. Гъэсэныгьэм фэбэнагь // Зэкъошныгь (Дружба). -Майкоп, 1971..№2.-С.37-38.

  3. История адыгейской литературы в 2-х томах. Т.1./ Под ред.Р.Г.Мамий, Х.Г.Тлепцерше. – Майкоп.: АРИГИ, 1999.- 523с.

  4. Краснов М.В. Историческая записка о Ставропольской гимназии. -Став­рополь-Кавказский, 1887.-С.49. З.Зекох У.С. Умар Берсей - просветитель адыгейского народа//УЗАНИИ.- Майкоп, 1957. - Т. 1.- 110c.

  5. Тешева Ф.Р.Педагогическая деятельность Умара Хапхаловича Берсея/ Проблемы дошкольной, школьной и вузовской педагогики. Вып.1.- Майкоп: Тип «Качество», 1996.- 218с.

  6. Хакуашев А. X. Адыгские просветители. Нальчик. , 1978- 219с.

  7. Хашхожева Р. X. Избранные произведения адыгских просвети­телей. Нальчик, 1980- 188с.

  8. Шаги к рассвету // Адыгские писатели - просветители XIX века: Из­бранные произведения. - Краснодар. – 360c.

9




Случайные файлы

Файл
33050.rtf
153017.rtf
20859-1.rtf
10290.rtf
biolog aktiv.doc