Байрон и Пушкин (79079)

Посмотреть архив целиком

Байрон и Пушкин

Байрон (Byron) Джордж Гордон (Gordon), лорд (1788–1824), английский поэт-романтик, ставший, по выражению П. («К морю», 1824), «властителем дум» его поколения. Начало его славе и влиянию положили две песни поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» («Childe Harolds Pilgrimage», 1812), в которых личные впечатления двухлетнего путешествия по югу Европы в июне 1809 – июле 1811 (Португалия, Испания, Албания, Греция, Турция) представлены как наблюдения проехавшего по тому же маршруту всем разочарованного, ко всему равнодушного молодого человека, покинувшего родину, пресытившись жизнью, посвященной «лишь развлеченьям праздным В безумной жажде радости и нег, Распутством не гнушаясь безобразным» (I, 2; пер. В. В. Левика). Тоска Чайльд-Гарольда, усталое равнодушие, с которым он обозревает все ему встречающееся, каким бы оно ни было красивым, живописным, экзотическим, героическим, выражали общественное умонастроение, порожденное крушением просветительских идеалов в послереволюционную эпоху и наступлением в Европе политической и духовной реакции. В последовавших за двумя песнями «Чайльд-Гарольда» т. н. «восточных» поэмах: «Гяур» («The Giaour: A Fragment of a Turkish Tale», 1813), «Абидосская невеста» («The Bride of Abydos: A Turkish Tale», 1813), «Kopcap» («The Corsaire: A Tale», 1814), «Лара» («Lara: A Tale», 1814), «Осада Коринфа» («The Siege of Corinth: A Poem», 1816), «Паризина» («Parisina: A Poem», 1816) — трагическое мировосприятие и мятежный протест Б., усиливаемые обострявшимся его конфликтом с английским «высшим» светом, вылились в героических, «демонических» образах бунтарей, не признающих над собою законов общества и презирающих радости спокойной, размеренной жизни, терзаемых презрением к людям, ненавистью, жаждою мести, сильными, разрушительными страстями, приводящими их к гибели. В апреле 1816 Б., подвергавшийся ожесточенной травле, внешним поводом которой стал разрыв с ним жены, покинул Англию и с того времени жил сначала в Швейцарии, а с ноября 1817 в Италии, где примкнул к движению карбонариев. Произведения этого чрезвычайно плодотворного в творческом отношении периода отличаются жанровым разнообразием, богатством мысли и эмоций — от излияний раздираемого противоречиями сердца до тираноборческого пафоса, сплетением личных переживаний с высокими гражданскими мотивами, элегии с инвективой, скорби с ненавистью, отточенным художественным мастерством. В эти годы были написаны яркие лирические стихотворения, в т. ч. знаменитое «Прости» («Fare thee well!..», 1816), три обращения к сестре Августе (1816), «Тьма» («Darkness», 1816), «Сон» («Dream», 1816), «Прометей» («Prometheus», 1816), «Ода Венеции» («Ode on Venice», 1818) и др.; третья (1816) и четвертая (1818) песни «Паломничества Чайльд-Гарольда», в которых герой продолжал свое путешествие по Европе, следуя маршрутом Б. в изгнании; поэмы «Шильонский узник» («The Prisoner of Chillon», 1816), «Жалоба Тассо» («The Lament of Tasso», 1817), «Пророчество Данте» («The Prophecy of Dante», 1819), «Мазепа» («Mazeppa: A Poem», 1819) и др.; философские драмы-мистерии «Манфред» («Manfred: A Dramatic Poem», 1817) и «Каин» («Cain: A Mystery», 1821); исторические трагедии в традиции классицизма: «Марино Фальеро, венецианский дож» («Marino Faliero, Doge of Venice», 1821), «Capданапал» («Sardanapalus», 1821), «Двое Фоскари» («The Two Foscari», 1821); язвительные политические сатиры «Видение суда» («The Vision of Judgement», 1822), «Бронзовый век» («The Age of Bronze», 1823) и др.; шутливая поэма «Беппо» («Beppo: A Venetian story», 1817), в которой пародировался романтический сюжет и подчеркнуто иронически вводился бытовой фон; наконец, вершинное произведение Б. — шестнадцать песен незавершенной поэмы «Дон Жуан» («Don Juan», 1819–1824), в которой Б. выступает «как сатирик и лирик, трибун и философ, иронический наблюдатель и пламенный обличитель, презирающий старый мир и возвещающий новый» (Дьяконова Н. Я. Байрон в годы изгнания. Л., 1974. С. 102). При всем содержательном и художественном богатстве творчества Б. периода изгнания его современники видели в нем прежде всего и главным образом автора «Паломничества Чайльд-Гарольда» и «восточных» поэм; именно эти произведения вознесли его, в их глазах, на вершину славы, сделали его кумиром поколения, предметом жарких споров.

Сведения о Б. начали проникать в Россию вскоре после выхода III песней «Чайльд-Гарольда» и трех «восточных» поэм («Гяур», «Абидосская невеста», «Корсар»). Уже в письме С. С. Уварова к В. А. Жуковскому от 20 декабря 1814 говорилось, что поэтов «теперь у англичан <…> только два: Walter Scott и Lord Byron» (РА. 1871. № 2. С. 0163). Первым известием в русской печати явилась заметка в «Р. Музеуме» (1815. Ч. 1. Январь. С. 37–42), где он был назван «одним из нынешних славных поэтов английских», перечислены его знаменитые поэмы, дана краткая характеристика их художественных достоинств и приведены выдержки из «Корсара» в подлиннике с параллельным прозаическим переводом. Широкое знакомство в России с поэзией Б. началось через посредство французских переводов, публиковавшихся в 1817–1819 в женевском журнале «Bibliothèque universelle» и перепечатанных в сборнике: Choix de poésies de Byron, Walter Scott et Moore / Trad. libre, par lun des Rédacteurs de la Bibliothèque universelle (Genève; Paris, 1820. T. 1). Особо важную роль в приобщении русских читателей к творчеству Б. играло предпринятое французским литератором Амедеем Пишо (1796–1877) многотомное собрание прозаических переводов (Œuvres de lord Byron / Trad. de langlais par... [A. Pichot et Eusèbe de Salle]. Paris, 1819–1821. T. 1–10; доп.: Œuvres nouvelles de lord Byron. Paris, 1824. T. 1–10; неск. переизданий при жизни П., в т. ч.: 4е éd., entièrement rev. et corr. Paris, 1822 [1823] – 1825. T. 1–8; 5e éd. Paris, 1823–1824. T. 1–19). Пришли в Россию и выполняли здесь посредническую функцию между Б. и русскими читателями также и другие его французские переводы. Немногие русские читали в то время Б. в подлиннике (В. А. Жуковский, С. С. Уваров, И. И. Козлов, А. И. Тургенев, Д. Н. Блудов, А. А. Бестужев).

Предвестником и в определенной мере первоначальным толчком захлестнувшей Россию с конца 1810-х и не спадавшей на протяжении всей жизни П. мощной волны увлечения поэзией Б. и огромного интереса к его личности явился отзыв о нем в переведенной из «Bibliothèque universelle» статье «Обозрение нынешнего состояния английской литературы» (ВE. 1818. Ч. 99. № 9. С. 33–52). В 1819 близкие и хорошие знакомые П.: Жуковский, А. И. Тургенев, П. А. Вяземский, Козлов, возможно К. Н. Батюшков — все с упоением читают Б. и обмениваются восторженными впечатлениями. С этого же времени в русской печати начинается поток переводов из Б., суждений и отзывов иностранных и отечественных авторов о его произведениях и о нем как поэте и как человеке, заметок биографического содержания из европейской прессы. Имя Б. стало часто появляться в переписке русских писателей; о нем говорили в дружеских кружках; внимательно и с жадностью следили за всеми касавшимися его публикациями в иностранной и русской печати; с интересом слушали людей, с ним встречавшихся, расспрашивали о нем приезжавших в Россию иностранцев, беседовали и спорили о нем с его соотечественниками, и все услышанные о нем рассказы собирали, записывали и распространяли (в т. ч. друзья П. — Вяземский, А. И. Тургенев); путешествуя за границей, посещали места, с ним связанные; приобретали и держали у себя его портреты.

Умонастроение, определяемое как «русский байронизм», проявлялось во множестве вариантов и оттенков, имевших существенные различия и индивидуальные особенности. Самым поверхностным был модный тип «москвича в Гарольдовом плаще», носившего маску пресыщения жизнью и в сути своей представлявшего «Чужих причуд истолкованье, Слов модных полный лексикон» («Евгений Онегин», гл. VII, 24.11–13), подобно Алексею Берестову («Барышня-крестьянка»), явившемуся перед провинциальными барышнями «мрачным и разочарованным», говорившему им «об утраченных радостях и об увядшей своей юности» и носившему «сверх того <…> черное кольцо с изображением мертвой головы» (Акад. VIII, 111). Жуковского и Козлова привлекала интимная лирика Б., ее элегические мотивы; оба видели в нем певца страдания, и первый, руководствуясь этим, выбрал для перевода «Шильонского узника», а второй читал в том же ключе и «Гяура». В кругах передовой молодежи из дворянской интеллигенции поэзия Б., воспринимаемая на фоне развивавшегося в этой среде общественно-политического недовольства и активизации тайных обществ, обретала эмоциональное, художественное и гражданское звучание. «Байрон, — писал один из рецензентов «Полтавы», — чувствуя потребность своего века, заговорил языком, близким к сердцу сынов девятнадцатого столетия и представил образцы и характеры, которых жаждала душа, принимавшая участие в ужасных переворотах, потрясших человечество в последнее время. Байрон сделался представителем духа нашего времени. Постигая совершенно потребности своих современников, он создал новый язык для выражения новых форм» ([Булгарин Ф. В.]. Разбор поэмы «Полтава»// СО и СА. 1829. Т. 3 (СО. Ч. 125). № 15. С. 38; Прижизн. критика, 1828–1830. С. 133). «Пророк свободы смелый, Тоской измученный поэт» (Д. В. Веневитинов. «К Пушкину»), «Певец природы, И волн шумящих, и свободы» (И. И. Козлов. «К Вальтер-Скотту») будил вольнолюбивые мечтания и стремление к перемене сложившегося, косного уклада жизни. Свои мысли, чаяния и настроения русские читатели Б. находили и в разочарованном, бежавшем от «цивилизованного» общества на окраины Европы Чайльд-Гарольде, и в романтическом герое-индивидуалисте «восточных» поэм, терзаемом тоскою, мизантропией и бурными, «роковыми» страстями, бунтаре и отщепенце, находящемся в конфликте с обществом, преступнике с точки зрения господствующей морали и закона. Сочувствие и сильнейшее сопереживание, в первую очередь, естественно, у декабристов, вызывала байроновская поэтизация национально-освободительной борьбы в Испании, Италии, Греции, его гражданская лирика, в которой, по выражению Вяземского, Б. «спускается на землю, чтобы грянуть негодованием в притеснителей, и краски его романтизма сливаются часто с красками политическими» (письмо А. И. Тургеневу от 25 февраля 1821 — ОА. Т. 2. С. 170–171). Живейший отклик получала и байроновская сатира как в отдельных произведениях этого жанра, так и проходящая струею в «Дон Жуане» и других сочинениях. Восхищаясь сатирой «Бронзовый век», посвященной Веронскому конгрессу (1822) Священного союза, Вяземский, читавший ее во французском переводе, писал: «Вот хлещет всех жильцов по этажам глупости <…> до тех, которые — уж выше, кажется, нельзя» (письмо к А. И. Тургеневу 18 ноября 1823 — ОА. Т. 2. С. 367). Воздействовал Б. и личным участием в движении итальянских карбонариев, а затем в национально-освободительной борьбе Греции, где он нашел смерть, единодушно признанную героической и прославляемую во всех русских стихотворениях, написанных на кончину поэта (В. К. Кюхельбекер, К. Ф. Рылеев, Вяземский, Козлов, Веневитинов и др.). Привлекали внимание, будоража умы и получая различную интерпретацию, и другие моменты личной жизни Б., в т. ч. раздувавшийся европейской прессой скандал вокруг его неудачного брака, его поступки, бросавшие вызов установленным правилам общественного приличия, в которых он видел отвратительное лицемерие, его полудобровольное изгнание с родины. В художественной манере Б., нарушавшей все классические каноны жанра поэмы, русские поэты увидели путь к освобождению от приевшихся литературных шаблонов, новаторскую форму, прекрасно подходившую для выражения мыслей, чувств, мироощущения человека XIX в., к чему обветшалые старые литературные формы признавались уже неспособными.


Случайные файлы

Файл
137933.rtf
MU.doc
29500-1.rtf
72851-1.rtf
47479.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.